Яркое солнце мгновенно ослепило. Время как будто остановилось, а в самой кабине зависли в воздухе частицы пыли и осколки плексигласа фонаря.

Раздался треск, а следом появился оглушительный, пронзительный свист. В нос ударил запах гари.

Ещё удар, и я чуть было не вдохнул поднявшуюся пыль с пола кабины. В ушах зазвенело. «Прилетело» по самолёту так, будто у меня на голове каска и по ней кто-то ударил молотком.

Мгновенное замешательство прошло, и наступил момент, когда организм и мысли собрались в кучу. Дыхание не сбилось, но глаза защипало от попадания частиц песка.

— Ручку держать… Высота… Контроль оборотов… Температура, — проговорил я, пробежавшись глазами по приборам.

Всё было в норме, а значит, управление не потеряно.

— 88-й, уходим на восток. Уходим! — услышал я голос Ведерникова сквозь треск в наушниках.

Я резко отвернул вправо, контролируя положение самолёта по «Пионеру» — прибору, где можно было определить крен. Обзор был нарушен, так что на несколько секунд пришлось перейти на приборный полёт. Главное не потерять высоту, чтобы не зацепиться за деревья.

Я бросил взгляд вправо и смог разглядеть, насколько правая консоль крыла близка к макушкам деревьев.

— Выравнивай. Как у тебя состояние? Ты видишь, куда лететь? — начал у меня спрашивать Ведерников.

К этому моменту я выровнял самолёт и сбросил скорость, чтобы снизить давление набегающего потока. Очки тоже уже были надеты, что весьма облегчило ориентировку.

Я снова бросил взгляд на приборы. Температура воды и давление масла были в норме.

— 88-й, как у тебя дела?

Хотелось бы ему ответить, что всё нормально, но врать не хочется.

Ведерников ничего мне не сказал о внешних повреждениях. Но я всё равно выглянул через остекление фонаря влево и вправо, чтобы оценить, нет ли за мной шлейфа. Был бы белый, значит надо было переживать за радиатор. Если чёрный, то за двигатель и масло. Но ни того ни другого признака повреждений не было.

Зато теперь рёв двигателя уступил место свисту ветра в рваных краях пробоины.

— Пока лечу. Тянем за «ленточку», — проговорил я по связи.

— Куда тянем? Повтори, не понял, — услышал я его громкий голос в наушниках.

Из-за шума Валерий не смог полностью разобрать, что я сказал.

— На восток! На восток!

— Понял, домой, — ответил он.

Ну почти правильно Ведерников меня понял. Главное, что мы оба сейчас следуем в направлении линии фронта.

Фонарь полностью не разбило, а значит и воздушный поток будет всё ещё обтекать кабину. Плохо бы было, если плексиглас разбился бы полностью.

Щека саднила от колющей боли. Я не прикладывал руку к щеке, чтобы проверить насколько всё серьёзно. Но солёный привкус на губах ощущался. Я провёл языком и почувствовал небольшую рану на верхней губе.

В это время я с трудом, но вертел головой по сторонам. Должны же были атаковать мессеры нашу пару, но никого не было. Совсем не похоже на «худых».

В кабину по-прежнему затягивало вонь выхлопных газов. Теперь с ещё большей силой, чем ранее.

Мой ЛаГГ-3 начало бить мелкой и выматывающей дрожью, от которой слегка начали неметь руки.

Пальцами я продолжал крутить колесо триммера руля высоты. Выкрутил почти до максимума, чтобы хоть немного снять нагрузку.

До линии фронта оставалось уже не так много, но Ведерников продолжал делать свою работу. Он шёл примерно на 200–300 метров выше, выписывая надо мной курсом широкую «восьмёрку» на повышенных оборотах.

Скорость надо было держать не максимальную, чтобы до конца не разбить фонарь. От пробоины уже и так тянулась «паутинка» растрескивания. Но и малая скорость тоже не нужна. Чем быстрее пройдём линию фронта, тем быстрее доставим сведения. Причём у нас мало времени.

Если танковая колонна совершает какой-то скрытый манёвр и мы её заметили, командование немецкой танковой группы может и поменять свои планы. Надо быстрее доставить сведения.

Ещё и этот объект не выходит из головы. Но в этот момент слева солнце закрыла чья-то тень.

— Слева, сверху атакуют! — услышал я крик Ведерникова, который проскочил надо мной и открыл огонь.

Тут я увидел, как на меня уже пикирует пара «худых». Визуально и им совсем немного осталось до дальности открытия огня.

Сразу же Валера открыл огонь, и несколько трасс рассекли воздух перед мессерами. Но они же явно не одни.

— Сзади тебя! Сзади! Маневрируй, — продолжал громко кричать Ведерников, а в зеркале заднего вида появились два тёмных силуэта, заходящих в хвост.

Ждать не нужно, а крутить манёвры в виде кадушки или боевых разворотов смертельно. Да ещё и с моим разбитым плексигласом.

Едва толкаю ручку от себя, чтобы приблизиться к земле максимально. Уровень адреналин сразу же стал запредельный, а виски запульсировали с ужасающей скоростью. Даже дыхание перехватило.

Ручку управления отклонил вправо, а педаль влево, и первая очередь прошла мимо. Следом ещё один такой манёвр в другую сторону, и снаряды из пушки прошли буквально рядом с правой консолью крыла.

В этот момент раздался сухой и резкий треск. Будто по деревянному полу ударили тяжёлой палкой.

Я вновь сменил направления, выполняя скольжение. Ещё один залп по мне, и самолёт тряхнуло. ЛаГГ закачался с крыла на крыло, но я его удержал на столь малой высоте.

Ощущение, что пули влетели точно в правую плоскость крыла и в хвостовую часть. В кабину мгновенно ворвался едкий запах горелого пороха и дерева. И в этот момент навстречу мне пронёсся Ведерников, атакую пару мессеров.

Он явно заходил им практически лоб в лоб, иначе бы их было не отогнать. Линия фронта была уже совсем близко.

Я бросил взгляд в зеркала, но никого больше за мной не было. Жиденько как-то получилось у немцев нас атаковать.

— 18-й, ответь 88-му, — запросил я Ведерникова.

Я ещё дважды повторил, но Валера не отвечал.

— Да-да. Рядом с тобой, — ответил Ведерников.

Я поднял голову и увидел, как надо мной продолжает кружить Як-1. Неплохо он так разобрался с четырьмя «худыми». Наверняка никого не сбил, но меня защитил.

Я сделал небольшую «горку», чтобы перескочить густой лес в районе реки Вопь. Высота сразу вышла на отметку 250 метров.

Здесь и проходила линия фронта, но столкновения сейчас тут не шли. Зато были видны следы недавних боёв.

Просёлочные дороги изуродованы воронками и полностью забиты повозками беженцев и разбитыми грузовиками.

Ещё раз глянул на приборы, чтобы удостовериться в их нормальных показаниях. Температура воды в норме, стрелка высотомера дёргалась, но при полёте настолько близко к земле и быть не могло по-другому.

Резко запахло бензином.

Я бросил взгляд на указатель остатка, а затем и на манометр давления топлива. Его стрелка дрожала ещё сильнее, чем на высотомере, и упорно ползла к нулю.

Но что самое плохое — кабину начало заполнять этим самым бензином. Да так, что ноги начали хлюпать в топливе.

Я тут же задержал дыхание. Если вдохнуть пары, можно потом и не прокашляться. Похоже, что один из мессеров пробил мне самый основной из баков — центральный.

Пока ещё есть высота, надо попробовать сбросить фонарь. Я зажал ручку управления коленями, схватился за два красных штыря и с силой рванул их.

В лицо тут же ударила струя ураганного ветра, вытягивая бензиновую смесь. Теперь хотя бы можно дышать.

— 88-й? Как принял, пересекли линию… Ты чего сделал⁈ — услышал я Ведерникова.

Тут уж совсем не до посадки на аэродроме. Малейшая искра от трассера превратит кабину в камеру крематория.

Воспламенится всё вокруг. Хоть мне и говорили, что ЛаГГ не горит, не хочется именно сейчас это проверять. Я-то точно могу сгореть!

Надо думать, и думать быстрее, куда садиться. Но точно прямо… здесь!

Из калейдоскопа всей природы Смоленщины, я с одного взгляда выхватил идеальный прямоугольник нескошенного ржаного поля прямо у шоссе.

— Потерпи, потерпи немного, — продолжал мне говорить Ведерников, когда увидел, что я отворачиваю в сторону от Минского шоссе.

Начал снижаться, а скорость быстро сбрасывать до 250 км/ч. В нос по-прежнему бил удушающий запах бензина.

— Не могу. Сажусь на вынужденную, — громко крикнул я в эфир.

Валера прав в одном — терпеть осталось немного. С учётом всего полёта и столь быстрой течи топлива у меня до полностью сухих баков где-то минута. Двигатель встанет, и я уже никуда не сяду. Да и возможность вспыхнуть возрастает с каждой секундой.

А тут вот есть поле! И можно попробовать сесть.

Высота уже 100 метров. Фонарь сброшен, ветер вытягивает пары бензина, но ноги по щиколотку в бензине. Такая себе ситуация!

Поле передо мной. Обороты двигателя сбросил, и на указателе сейчас 210 км/ч.

На кран шасси даже не стал смотреть. Это смертельно. Стойки могут зарыться во влажную землю, и самолёт мгновенно скапотирует. Так я и останусь навсегда в кабине.

Я быстро нащупал кнопку выпуска щитков и нажал её. ЛаГГ-3 начал тормозить интенсивнее. Скорость быстро подошла к отметке 170 км/ч.

Подхожу к самой земле. Кажется, что вот-вот рожь коснётся фюзеляжа. Высота каких 10–12 метров до верхушек ржи.

Быстро перекрыл пожарный кран, отсекая топливопроводы. Следом отключаю магнето и бортовую сеть.

Двигатель начинает захлёбываться и глохнет. Лопасти винта с металлическим лязгом останавливаются. Вот она, снова звенящая тишина. Гудит только набегающий поток ветра.

Чувствую, как сердце будто остановилось вместе с дыханием.

Высота три метра. Плавно начал брать ручку управления на себя. Самолёт перешёл в горизонт и заскользил, касаясь колосьев ржи.

Скорость продолжала падать. Удерживаю самолёт ровно, чтобы не дать ему опустить нос. Ручку тяну на себя, подводя её к самому животу всё ближе.

Самолёт резко срывается. Ручка вжимается до упора в живот. Удар! Фюзеляж с чудовищным грохотом бьёт по пашне. ЛаГГ дико трясёт, а меня так и норовит выкинуть из кабины.

В кабину летит всё, что есть в поле — земля, пыль и рубленые стебли ржи по переднему стеклу. Я со всей силы упираюсь ногами в педали. Ощущение, что колени вот-вот хрустнут.

Самолёт ещё немного прокатывается вперёд. Доворачивает влево и замирает. Сверху меня накрыло облаком пыли и сломанных колосьев.

Я начинаю кашлять, но засиживаться в кабине нельзя. Это всё ещё тот самый крематорий, полный бензина. А выхлопные патрубки двигателя всё ещё раскалены добела, и бензин из пробоины уже растекается под днищем.

Одним движением я расстёгиваю ремни, пытаясь хоть что-то увидеть в пылевом облаке. Адреналин ещё жёстко пульсирует во мне, а вдохнуть не получается. На зубах так и хрустит песок.

— Кассета, кассета, — повторял я про себя.

Пыль слегка рассеилась, когда я сбросил лямки ремней и парашюта. Тут же я запустил руку за бронеспинку, чтобы нащупать брезентовую петлю.

Хорошо, что Акимович грамотно установил кассету. Ещё и петлю к ней специальную «приделал».

— Вот она! И… есть, — вытащил я пятикилограммовую кассету от АФА-И.

Больше в самолёте делать нечего. Я встал ногами в кресло и перемахнул через борт. На крыле удержаться не вышло, и я упал прямо в мягкую смятую рожь.

— Теперь бежать, — проговорил я, направляясь в сторону от самолёта.

Мои сапоги скользили по сложенным стеблям.

Отбежав метров на сорок, я обернулся и упал на землю. Надо было перевести дух. Я снял очки и сдвинул назад шлемофон. Пот начал застилать глаза, а щека и губа защипали ещё больше. Я приложил руку к одной и второй ране. Похоже, что осколками от плексигласа мне расцарапало и губу, и щеку. Один из осколков застрял прям в одной из петлиц на воротнике.

Осмотрев себя, я взглянул на ЛаГГ-3. Мой истребитель застыл под неестественным углом, прокопав брюхом огромную борозду. Двигатель в это время издавал громкие металлические щелчки, а из-под проломанного днища кабины прямо на землю потоком хлестал бензин.

Сделав несколько вдохов и выдохов, я взял свой планшет и посмотрел на карту. Сразу прикинул, где бы мог находиться.

— Тут Ярцево. А тут Суетово и Капыр… Капры… не прочитать, — проговорил я, смахивая пот с лица.

Рядом лежала та самая увесистая кассета от фотокамеры АФА-И.

Заслуга спасения этой плёнки и моим механикам принадлежит. Им пришлось собрать специальную полку-надстройку за бронеспинкой. Блоки приемника и передатчика рации закрепили на амортизаторах вторым ярусом, прямо над фотоаппаратом. Так что Акимович и его бригада молодцы.

Данные с неё надо доставить в штаб или хотя бы сообщить, где находится колонна танков, следующих за Днепром.

Точно! Где-то же здесь находится расположение одной из наших стрелковых дивизий. Надо только найти кого-нибудь.

И в этот момент раздался глухой хлопок. Пары бензина вспыхнули мгновенно. Сначала под брюхом ЛаГГа появилось пламя, а затем истребитель с гулом начал окутываться оранжевым пламенем. В небо тут же устремился столб чёрного дыма.

— Спасибо. Довёз, — тихо сказал я, отдавая дань уважения своему ЛаГГ-3.

Не успел я перевести дух, как над головой пролетел Як-1. Похоже, что Ведерников решил посмотреть, всё ли со мной хорошо. На повторном заходе я помахал рукой, чтобы он меня увидел.

Только он выполнил проход и над полем стихло, рядом раздался хруст и аккуратный металлический лязг. Я уже собирался потянуться к кобуре, но увидел, как в колосьях ржи мелькнул болотный цвет советской солдатской каски.

— Все выходите. Никуда не побегу, — произнёс я.

Тут же на ноги вскочили трое красноармейцев, а с ними и один ефрейтор и младший сержант. И тут же начали раздаваться крики от бойцов.

— Стой!

— Руки вверх!

— Пристрелю как собаку!

Четверо бойцов Красной Армии наставили на меня свои винтовки и продолжали кричать, чтобы я то ли руки поднял, то ли оружие опустил, которое я даже не достал из кобуры. Гимнастёрки у ребят слегка потемнели от пота и пыли, а лица были злые и настороженные.

Петлицы пехоты можно было отличить невооружённым взглядом.

Опять я в подобной ситуации. Это уже становится традицией для меня — встреча с бойцами после вынужденной посадки.

— Ой, всё, «Царица полей»! Лейтенант Михайлов. Оружие опустили, — махнул я рукой.

— Нет! А ну быстро…

— Товарищ лейтенант⁈ Андрей Николаевич! — воскликнул один из бойцов.

Не сразу, но я узнал этого парня.

— Иванов? Да ладно, — вот так встреча, улыбнулся я и подходя к ефрейтору.

Это один из двух механиков, обслуживавших мой И-16 и с которыми я встретился ещё в Рябовке. Иванова и его друга Петрова после нашей отправки в тыл забрали в пехоту.

Остальные красноармейцы на секунду замерли, сбитые с толку от такой встречи.

— Товарищ лейтенант, я прям рад вам. Ну и то, что вы живы, конечно, — произнёс Иванов и показал всем опустить оружие.

— Взаимно, Матвей. Хотелось бы пообщаться, но время не терпит. Мне нужна связь. Важные сведения у меня. Тягач, полуторка, телега или лошадь имеются?

Иванов кивнул и показал в сторону леса.

— Товарищ лейтенант, здесь штаб командующего недалеко. Пойдёмте.