Такие вызовы среди ночи в штаб никогда не могут быть по хорошему поводу. А если взять во внимание, что «посыльным» по данному вызову был младший лейтенант госбезопасности Руднев, то дело совсем непростое.

Однако, есть причина, по которой мне хотелось бы послать куда подальше особиста с подобными вызовами.

— Вилор Владимирович, время позднее, а мне завтра на вылет. Я же не железный, чтобы совсем не спать. Вызов отложить никак не получится? — спросил я.

— Нет. Давайте поторопимся, Андрей Николаевич. Не вы один спать хотите, — ответил Руднев.

— У вас ещё будет возможность. А вы не против, если мы уточним у вашего начальника, зачем я ему понадобился в такое время? — спросил я.

Руднев посмотрел на Бубнова и вновь повернулся ко мне.

— Вы сами будете звонить? — уточнил Вилор Владимирович.

— А что я теряю? Сейчас у товарища капитана разрешение спрошу обратиться и позвоню.

Тут «проснулся» Бубнов, который вспомнил, что он ещё начальник штаба полка и такие вопросы с вызовами посреди ночи надо уточнять.

Капитан снял трубку телефона УНА-И и приготовился крутить рычаг.

— Михайлов, успокойся. Сейчас узнаем. Я должен позвонить, товарищ Руднев. Мне никаких указаний по поводу отправки Михайлова не давали, — объяснил Бубнов.

— Ваше право. Пойду воздухом подышу, — сказал Руднев и пошёл на выход из землянки.

В этот момент в комнату вошёл Батя. Вид у командира полка был совсем уж недовольный. Он быстро посмотрел на Руднева, а потом и на меня с Бубновым.

— Что происходит? Зачем машина из штаба приехала? — спросил Алексей Семёнович.

— Не зачем, а за кем. Забираю Михайлова на разговор к начальнику особого отдела, — медленно проговорил Руднев, растягивая слова.

Бубнов держал трубку у правого уха в ожидании соединения со штабом.

— Что не так с Михайловым? Вы его в чём-то подозреваете или как? — сурово сказал Резников.

— Лично я, нет. А в особом отделе дивизии может быть иная информация, товарищ майор. Я пойду подышу. Душновато, знаете ли.

Руднев иронично вздохнул и вышел из комнаты.

В этот момент Бубнова соединили со штабом и попросил переключить его на особый отдел.

— Товарищ Совин, доброй ночи! 139-й полк, начштаба Бубнов. Да, товарищ начальник особого отдела, звоню уточнить по Михайлову. Всё верно. Устал лейтенант. Я… я вас понял, Павел Васильевич. Есть!

Начальник штаба опустил глаза и положил телефонную трубку. Судя по всему, отмазаться не получилось. Бубнов достал из портсигара папиросу и закусил её между зубами.

— Сказал, что очень важно и не требует отлагательств.

Батя подошёл ко мне и сел на стул рядом. Вид у него был уставший, а взгляд слегка растерянный.

— Командир, я ж кроме фашистов никого не убивал. Совесть у меня чиста. Ну хотят поговорить, поеду поговорю. Первый раз что ли.

— В дивизию впервые, — сказал Резников.

— Ну, надо когда-то начинать, — ответил я.

Командир кивнул и хлопнул меня по плечу.

— Машина тебя уже ждёт, Андрей. Езжай и… удачи там тебе, — выдохнул он и протянул мне руку.

Я молча пожал её, встал со своего места и вышел из землянки. На выходе из траншеи меня ждал Руднев. Недалеко от самой штабной землянки уже стоял ГАЗ-М1, а рядом с ним водитель с петлицами ефрейтора.

— Судя по всему уточнили, так? — спросил Руднев.

— Да. Почему до утра не могут подождать?

— Вопрос не ко мне.

— Ну да. Не вы же в особом отделе работаете. Давайте поедем уже, — произнёс я и пошёл к машине.

Водитель «эмки» вытянулся передо мной и молча распахнул заднюю дверцу. Я забрался на продавленное кожаное сиденье, снял пилотку и прислонился головой к прохладному стеклу. Следом в машину сел особист. Ефрейтор захлопнул за ним дверь с металлическим лязгом.

Пространства в машине было не так уж и много. Так что мы с Рудневым почти соприкасались плечами.

Водитель занял своё место и, не оборачиваясь, плавно отпустил сцепление. Машина дёрнулась и покатила по разбитой грунтовой дороге на выезд с аэродрома.

Хоть и предписывалось по тёмным дорогам ехать без включённых фар, но на «эмке» были узкие щелевые козырьки, выхватывающие из мрака лишь пару метров колеи.

Штаб нашей 8-й смешанной авиационной дивизии был в пятнадцати километрах восточнее аэродрома в небольшом городке Дубовке.

— Вилор Владимирович, может хоть сейчас скажете, зачем я понадобился товарищу Совину?

— Мне он не говорил.

— А если бы и сказал, то мне всё равно знать не положено, так? — уточнил я.

— Ну видишь, Андрей Николаевич, всё ты понимаешь.

— Ни черта я не понимаю.

За окном в это время проплывала картина прифронтового хаоса начала войны. На западе пульсировало багровое марево. Как раз там, куда сегодня наносили удары наши бомбардировщики.

Про себя же я думал по причине вызова в особый отдел дивизии. Хотели бы меня арестовать, уже предъявили обвинение. Конвой бы был. Да на худой конец, оружие забрали сразу.

Так что меня явно везут для чего-то… другого.

Сама дорога была забита различным транспортом и людьми. Водитель то и дело притормаживал и сигналил, чтобы уступили дорогу.

В свете луны вдоль обочин мелькали тени красноармейцев с винтовками. Пару раз из мрака выныривал патруль на блокпостах. Водитель приоткрывал окно, молча совал в щель спецпропуск и тут же шлагбаум открывался.

Руднев продолжал сидеть сосредоточенно. Скрестив руки на груди, он смотрел прямо перед собой.

— Знаете, а ведь вы меня удивили во время вашего пребывания в Горьком. Никуда не сорвались из лагеря. Всё время находились в расположении формируемого полка, — начал говорить Руднев.

Я с удивлением посмотрел на Вилора. При чём здесь Горький и я? Хотя… в вещмешке моего предшественника было письмо из какого-то города.

Точно! Оно было из Горького. Вот только имя отправителя расплылось и разобрать было невозможно. Как и полный адрес. А само письмо я так и не прочитал. Всё как-то не до него было.

— А куда я по-вашему должен был пойти? Вы же знаете, что родом я с…

— Конечно, знаю, Андрей Николаевич. Родом вы с Поволжья. Слобода Владимировка Сталинградской области. Место рождения интересное, а родня у вас интереснее вдвойне, — прицокнул Руднев.

— Что вы этим хотите сказать?

Вилор скривил лицо и отвернулся к окну. Как раз мы притормозили, чтобы дать проехать колонне грузовиков.

— Порода у вас заметная, товарищ Михайлов, — произнёс Вилор.

— Вы так о собаках будете говорить, гражданин Руднев. Чтобы вы там себе не надумали, я своей фамилией горжусь.

— И семьёй тоже? — ехидно улыбнулся особист. — Каково это быть сыном человека, который угнетал крестьян, заставляя работать по колено в воде на соледобыче? Три села горбатились на вашу фамилию, а потом вашей семье всё простили за борьбу с басмачами. Такой вы семьёй гордитесь?

Знать бы ещё эту семью. Но то, что настоящий Михайлов был не из простых крестьян теперь уже очевидно.

Но почему-то в памяти предыдущего Михайлова нет ничего плохого ни об отце, ни о матери, ни вообще о ком-то из родных. Как будто он один остался носителем фамилии Михайлов.

— Да, я своей семьёй горжусь. А что с вашей семьёй? — уточнил я.

Руднев зыркнул на меня, но с ответом не торопился. Машина вновь стронулась с места и поехала уже гораздо быстрее.

— Ничего. У меня нет никого, — ответил Вилор и вновь уставился в окно.

Больше в дороге он не разговаривал.

Прошло полчаса, прежде чем мы въехали в небольшой городок.

Проехав несколько домов, машина свернула с тёмной улицы. Следом мы повернули во двор какого-то двухэтажного здания из красного кирпича. Несмотря на отсутствие должного освещения, я смог разглядеть, что это за строение.

Похоже на бывшую школу, которая сейчас была затянута маскировочными сетями. А окна на всех этажах были заколочены крест-накрест. Сам же двор был заставлен «полуторками» и другими видами автотранспорта. Было даже два штабных автобуса на базе грузовых ЗИС-5.

«Эмка» подъехала к входу в какой-то подвал и остановилась, скрипнув тормозами.

— Выходи, — произнёс Руднев и первым вышел из машины.

Стоило мне захлопнуть за собой дверь машины, как сразу же столкнулся лицом к лицу с часовым, который стоял на охране. Тот даже и бровью не повёл, а продолжил стоять как на «часах» под Спасской башней.

— Не задерживаемся, — буркнул Вилор и показал мне пройти внутрь.

На первом этаже жизнь штаба бурно кипела даже в столь позднее время.

В первых помещениях приглушённо стрекотали пишущие машинки и гудели голоса телефонисток.

Чем дальше мы шли по коридору, тем гул всё нарастал. Из кабинета в кабинет перебегали люди с бумагами и срочными телеграммами. Все в поту и с красными от недосыпа глазами. Многие были похожи на енотов, настолько выделялись мешки у них под глазами.

Я проходил мимо одного из кабинетов, как вдруг со мной столкнул знакомый мне человек.

— О! Ты чего тут делаешь, лейтенант? — спросил он, протягивая мне руку.

Я быстро поздоровался с ним. Это был майор Захаров, инспектор по воздушно-стрелковой службе, который приезжал в наш полк ставить задачу для налёта на Духовщину.

— Не спится, товарищ майор, — ответил я.

— Ага. Или не дают поспать, — с укором взглянул он на Руднева.

— Не задерживайте нас. Мы спешим, — сказал Вилор.

Я попрощался с Захаровым, и мы с Рудневым пошли дальше по коридору. Но пройдя несколько шагов, он показал мне свернуть влево. Мы свернули в узкий боковой коридор, который вёл к обшарпанной бетонной лестнице. Она в свою очередь вела вниз.

С каждым шагом в подвал сырость усиливалась. Редкие лампочки тускло горели в плафонах. Но ещё больше пахло продуктами жизнедеятельности мышей.

— Воздух спёртый.

— Это же подвал. Тут без крыс не обойтись, — ответил Руднев.

Через минуту мы свернули в небольшое помещение, где стоял небольшой стол.

— Доброй ночи, Вилор Владимирович, — поприветствовал Руднева дежурный в звании сержанта госбезопасности.

— Сиди. Оформи нас, — сказал Вилор.

Сержант присел и сразу же включил тусклую лампу с зелёным абажуром и придвинул толстый журнал.

Руднев повернулся ко мне и подошёл ближе.

— Вам необходимо сдать оружие. Сами понимаете, на объектах НКВД действуют строгие правила.

— Разумеется, — ответил я, расстегнул кобуру, достал свой ТТ и положил перед сержантом госбезопасности.

Дежурный убрал пистолет в металлический сейф, сделал отметку в журнале и протянул мне номерок.

— Теперь подождите. Я доложу о вас, — сказал сержант и снял трубку телефонного аппарата.

Он быстро связался с кабинетом и спросил разрешение нам войти.

— Есть, товарищ начальник особого отдела, — произнёс сержант госбезопасности и положил трубку. — Вы можете проходить. Но только один.

И в этот момент он смотрел не на Вилора, а на меня.

— Прошу вас, товарищ лейтенант, — показал дежурный на дверь.

Как-то уж совсем неожиданно. По лицу Вилора тоже не скажешь, что он удивлён.

— Жду вас здесь, Андрей Николаевич, — сказал он и присел на стул у стены в узком коридоре.

Я нажал на латунную ручку, распахивая дверь, и сделал шаг внутрь.

Помещение было освещённой плохо. Единственным источником света была большая лампа на столе у дальней стены.

У дверей стояли двое красноармейцев с винтовками Мосина и не сводили глаз со стола.

Там сидел Павел Васильевич Совин. Старший лейтенант госбезопасности. Он махнул мне, чтобы я подошёл к столу ближе. Сам же он прижал к уху тяжёлую эбонитовую трубку телефонного аппарата и молча кивал.

— Да, именно так, — громко сказал Совин своему собеседнику по телефону.

Рядом с ним стоял невысокого роста парнишка в очках с петлицами ефрейтора и внимательно разглядывал имущество, разложенное на столе.

Я сделал пару шагов вперёд и остановился, поравнявшись с ещё одним человеком в этой комнате. Он сидел на стуле напротив Совина.

— Да, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. Сейчас находится у меня. Да, удовлетворили просьбу. Нужный человек прибыл.

В этот момент я начал понимать, что происходит. На столе перед особистом дивизии лежали непростые предметы. Это были личные вещи немецкого лётчика.

Совин поочерёдно перебирал солдатскую книжку Зольдбух, рассматривал Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. А ещё внимательно разглядывал личный номер и наколенный планшет этого немецкого пилота, который сидел перед Совиным.

Он совершенно не походил на какого-то «арийского воина», которыми пыталась представить своих пилотов пропаганда Третьего рейха. Это был худощавый, сутуловатый молодой человек. На вид лет 28–30. Среднего роста. У него было бледное, серьёзное лицо с резкими чертами, высокий лоб с залысиной и тёмные, зачёсанные назад волосы.

Он больше напоминал молодого учёного или священника, чем пилота Люфтваффе.

На нём не было кожаной лётной куртки. Он сидел перед Совиным в серой рубашке, испачканной сажей и глиной. Однако, держался этот немец неестественно прямо.

— Понял. Немедленно отправить к вам. Сделаем, — сказал Совин.

Старший лейтенант госбезопасности медленно положил трубку на рычаги, достал из кармана платок и вытер со лба пот, который выступил в процессе разговора.

Видимо, Павел Васильевич сейчас разговаривал с самим товарищем Абакумовым — начальником Управления особых отделов НКВД Советского Союза.

Совин выдохнул, и посмотрел на меня.

— С тобой хочет поговорить. Познакомься, Андрей. Господин оберст Вернер Мёльдерс.

Сказать, что я обалдел, ничего не сказать.

Но уж слишком невероятное должно было быть совпадение, чтобы вот так передо мной сейчас сидел тот самый Вернер Мёльдерс.

Его также знали по прозвищу «Папочка». Именно так его прозвали подчинённые. Он фанатично заботился о своих лётчиках, лично вводил новичков в бой, оберегал их и учил тактике, запрещая бездумно рисковать ради личного счёта.

— А что он тут делает? — спросил я у Совина.

— Ну… пока что сидит. Но скоро его увезут в Москву. А пока он сильно захотел поговорить с тем лётчиком, который его сбил. Говорит, это для него очень важно. Начальство сверху, после моего доклада, сказало тебя доставить. Так что общайся, — развёл руками Павел Васильевич.

Он быстро сгрёб со стола все вещи Мёльдерса и встал, доставая папиросу и портсигара.

Мёльдерс упёрся руками в колени, тяжело приподнялся на ноги и повернулся ко мне.

— Вы тот самый пилот, который сегодня утром вступил со мной в бой? — спросил Мёльдерс.

Его слова мне перевёл ефрейтор, но этого не требовалось. Мой предшественник знал немецкий. Но знал его и Совин. Тем не менее услугами переводчика он пользовался.

— Да, — ответил я.

Вернер улыбнулся и осмотрел меня с ног до головы.

— А я думал, что я самый вундеркинд в мировой авиации. Сколько вам лет, лейтенант?

— 22 года.

Мёльдерс улыбнулся и посмотрел по сторонам. Будто бы искал подсказку, что ему ещё спросить у меня.

— Не думал, что меня такой молодой человек может победить. В манёвренном бою на малых высотах ваш тяжёлый ЛаГГ-3 не мог так огрызаться. А вы смогли. Как это у вас получилось?

— Нас так учили, — ответил я на немецком.

Оберст заулыбался ещё сильнее, а Совин продолжил ходить вдоль стены. Думаю, что он очень внимательно слушает наш разговор.

— Лично вас учили серьёзно. А вот того пилота на борту номер 81 явно не совсем хорошо тренировали. Ему не место было в авиации совсем. Так что это был закономерный итог.

Он так спокойно говорит о гибели Вихрова, будто это всё было тренировкой или игрой. Дать бы этому козлу Мёльдерсу по морде, чтобы он снизил свою самооценку.

Но в Москве могут расстроиться, что такого «самородка» избили.

— Вы тоже были сбиты. Значит, вы не так хороши, как о вас говорят.

— Всё что вы скажете, уже не важно. Скоро мы победим, великий Третий рейх распространит своё влияние на Советскую Россию. Моё поражение ни к чему вас не приведёт.

Я кивнул и посмотрел на Совина. Понятно, что говорить мне с Мельдерсом много мне не дадут.

Мог бы я ему сказать, что ему повезло остаться в живых. Ведь в ноябре 1941 года он бы погиб в авиакатастрофе.

— Как минимум оно привело вас в плен. Где вы и останетесь, — ответил я.

В этот момент Мёльдерс прокашлялся и сделал ко мне шаг. Совин напрягся, а один из красноармейцев на входе сильнее сжал ремень винтовки.

— Ваш манёвр, господин Михайлов, был великолепен. Вы переиграли меня и за это заслужили уважение вашего противника. Поединок был честным, и я хочу выразить вам своё уважение, — произнёс Мёльдерс и протянул мне руку.

Провоцирует меня, господин оберст. Лично для меня нет такой реальности, где бы я смог пожать руку фашистскому лётчику.

— Вы ведь расстреливали колонны с людьми, лётчиков, спасшихся на парашюте, и многое другое. Ваши солдаты жгут наши дома и убивают мирных людей. И теперь вы предлагаете мне пожать вам руку?

— Мы пришли освободить вас. Это адекватная цена.

— Тогда вы псих и безумец, раз так считаете. И место вам либо в лечебнице, либо на кладбище, — ответил я.

Мёльдерс даже открыл рот от удивления, но руку так и не убрал. Я же повернулся к Совину.

— Разрешите идти? — спросил я.

— Идите, Михайлов.

Я развернулся и направился к двери.

— Это всё равно ничего не изменит, Михайлов. Ваша страна погибнет так или иначе. И единственное, что я вам могу пожелать, это не сойти с ума от поражения, — громко сказал мне вдогонку Мёльдерс.

Я развернулся и решил ответить ему.

— А я вам желаю дожить до победы. До нашей победы.