Коровин уходит к верхушкам деревьев, но у меня уйти так уже не получится. Мессер, который сбил Вихрова сейчас спереди, слева и выше от моего самолёта. Как раз таки со стороны солнца.

Всё развивалось настолько быстро, что я не успел даже заметить, где мы относительно линии фронта. Однако сейчас передо мной немецкий лётчик.

Он выполнил боевой разворот вправо и начал пикировать на меня, целясь мне прямо в кабину. Также, как я несколько секунд назад расстрелял его ведомого.

Слепящий свет ударил по глазам, но серый силуэт «худого» рассмотреть получилось. Вот только теперь он в выигрыше. Позиция у немца сильнее.

Высота у меня 300 метров, и сверху пикирует Bf-109. Уйти вниз я не смогу, немецкий «эксперт» всё так же накроет сверху, да ещё и на большей скорости.

Ситуация почти расстрельная.

Гул двигателя, кажется, стих. Стрелки приборов встали как вкопанные, а у меня от напряжения запульсировали виски. Время будто бы замедлилось и в лучах солнца проникающих в кабину, можно было разглялеть печинки пыли застывшие в воздухе.

У него колоссальный запас высоты и скорости. Враг бьёт с упреждением.

Если я потяну ручку на себя, пытаясь достать его и выйти в лобовую, тяжёлый ЛаГГ-3 моментально потеряет скорость. Я не успею развернуться и «повисну» в воздухе.

Тогда любой другой мессер из тех, что ещё в воздухе, «прошьёт» меня из пушки.

Да и в лобовую он не пойдёт. Дистанция и ракурс уже не те, и сам он слишком расчётливый гад.

Надо сорвать прицел. Другого шанса не будет.

В этот момент я увидел, как из ствола его пушки вспыхивают огоньки выстрелов. Тут же начинаю маневрировать «блинчиком».

Отклоняю левую педаль до упора, а ручку управления отвожу вправо. Самолёт идёт боком, а меня бросает к правому борту кабины.

ЛаГГ неестественно дёрнулся, начиная выполнять скольжение. А рядом с левой консолью крыла пролетели снаряды, выпущенные из пушки мессера.

Немецкий «эксперт» пронёсся в считаных метрах надо мной. Так близко, что я разглядел все его насечки в хвостовой части. Каждая из которых обозначала сбитый самолёт.

— Тяни до линии фронта. Уже недалеко, — услышал я в эфире голос Коровина.

Его самолёт, как раз сейчас маневрировал внизу, пытаясь уйти от одного из «худых».

И мне тоже надо уходить, пока есть возможность. Пока немецкий истребитель вновь пытается развернуться, я быстро пикирую вниз. Высота быстро уменьшается, но зато я разогнал ЛаГГ до хорошей скорости на пикировании.

— Вывод, — прокряхтел я, вытягивая ручку управления на себя.

Самолёт вышел параллельно земной поверхности у самых верхушек деревьев.

А в это время мой противник выполнил переворот и снова начал падать на меня. Только теперь он уже сзади. Так мне его не сбросить.

Силуэт мессера начинает увеличиваться в зеркале заднего вида. Я резко разворачиваю самолёт, чтобы мессер не смог прицелиться.

Медленно, но верно немец заходит мне в хвост. Ещё пара секунд, и я окажусь в его прицеле. Позиция у него будет убойная.

Сложно переиграть такого опытного лётчика.

Он начинает «резать» угол в развороте, пытаясь оказаться у меня изнутри траектории.

Дистанция между нами быстро сокращается. Он явно быстрее меня. В зеркале заднего вида кажется, что меня сейчас накроет тенью немецкого истребителя.

Немец висит на хвосте. Расстояние сокращается.

Момент истины. Ждать больше нельзя.

В этот миг, я отклонил правую педаль и плавно, но с силой потянул ручку управления на себя и вправо. Тяжёлый ЛаГГ-3 задрал нос и начал выполнять управляемую бочку.

Челюсти непроизвольно сжались до скрежета зубов. Вся кровь мгновенно отлила от головы вниз, к ногам. Щёки оттянулись так сильно, словно к лицу подвесили гири, а под кожей лопаются капилляры.

Воздуха не остаётся в груди.

Самолёт трясётся на таком манёвре, пытаясь сорваться в штопор.

Немец, летящий на скорости под 550 км/ч, просто не успел среагировать. Его зализанный Мессершмитт со свистом проскочил прямо перед моим носом.

Я отпустил педаль и вернул ручку в нейтральное положение, ломая траекторию. Перегрузка резко отпустила. Кровь прилила обратно в голову, прояснив зрение. В ушах стоял тихий звон.

Он подставляется! Это длится ровно пару секунду.

В прицельных кольцах ПБП-1А всплывает та самая эмблема с уголками на борту этого мессера. Дистанция не более 60–70 метров, и я нажимаю на гашетки.

Мой ЛаГГ содрогнулся крупной дрожью от отдачи. 20-мм пушка ШВАК и 12,7-мм пулемёт БС отработали полностью. Вижу, как мои бронебойно-зажигательные снаряды проламывают тонкую обшивку фюзеляжа прямо за кабиной Bf-109.

Вспышка! От мессера идёт густой чёрный дым перемешиваясь с белым паром пробитого радиатора. Немецкий самолёт судорожно дёрнулся и опустил нос. Он уже не управляется, так как до этого момента. На полной скорости он следует в направлении линии фронта. Дымящий силуэт скрылся за кронами деревьев и исчез.

Более на меня атак никто не совершил. Поскольку я уже был у самой Соловьёвой переправы.

Я посмотрел вниз, как по просёлочным дорогам двигается из окружения наша техника и подразделения стрелковых полков и дивизий. А где-то дальше стоят чёрные клубы дыма после бомбардировок объектов противника.

Коровин вышел впереди меня. Так мы и долетели до района аэродрома. До самой посадки перед глазами был разлетевшийся на части борт Вихрова.

На посадку Коровина зашёл первым, а следом за ним и я коснулся грунтовой полосы аэродрома Тройкино.

После таких боёв возвращение на базу выглядело далеко не парадно. Самолёт с трудом рулил по лётному полю на стоянку. Пока я заруливал, смог найти глазами Батю и Коровина. Мой комэск уже докладывал командиру о прошедшем вылете.

На стоянке из нашей группы не хватало только двоих, которых сбили на этом задании. Я проехал мимо бывшей стоянки Вихрова. Там его терпеливо ждал механик с ящиком инструментов.

К сожалению, дождаться ему Женю не суждено. Самолёт Вихрова настолько сильно разрушился в воздухе, что не стоило бы питать иллюзий. Однако механик всё же стоял и посматривал на часы.

Зарулив на стоянку, я выключил двигатель. Винт ещё немного прокрутился и затих. Наступила тишина, в которой потрескивал только раскалённый металл, и трепались лохмотья повреждённого перкаля на крыле.

К кабине уже подбежал Акимович, когда я сдвинул фонарь назад и задышал свежим воздухом. Лицо сразу начало обдувать ветерком.

Я откинулся на бронеспинку, расстегнул шлемофон и стянул с головы. Руки устали капитально так. Гимнастёрка прилипла к спине от пота, а белую рубаху из нижнего белья можно было выжимать.

— Командир! — прорвался хриплый голос Акимовича.

Его лицо было перепачкано солидолом. Я же ему только кивнул и показал, чтобы он меня выпустил из кабины.

— Живой? Не зацепило?

— Живой, Акимыч. Только вот… ласточку твою потрепали мы знатно. Ну и не всё так у нас радужно.

— Задача?

— А что с ней будет. Выполнили, но какой ценой, — ответил я и выбрался из кабины.

Акимович кивнул. Думаю, что он и без меня уже смог посчитать, сколько не вернулось из боевого вылета.

— Да и Бог с ним с фанерой! Главное сам живой. А ребят жалко, — произнёс старшина Донских и помог мне вылезти из кабины.

Механик шумно выдохнул, стёр грязной ладонью пот со лба и только теперь посмотрел на самолёт.

Немецкие пули и осколки зенитных снарядов оставили на нём серьёзные повреждения.

Бронебойно-зажигательные снаряды разбили в нескольких местах обшивку, вырвав куски до полуметра шириной.

Перкаль на плоскостях крыльев полопалась и висела в нескольких местах лохмотьями, которые трепались набегающим потоком воздуха. Из пробитых патрубков радиатора парила охлаждающая жидкость, оставляя на фюзеляже жирные белёсые потёки с приторно-сладким запахом горячего гликоля.

Я сполз по крылу, шагнул на землю и тут же осел на вытоптанную траву у тёплого колеса шасси. Ноги просто отказались держать.

Боковым зрением я уловил быстрое движение. От замаскированной палатки ПМП быстро бежала Наташа Рубель. Её санитарная сумка на толстом ремне глухо колотилась о бедро. Увидев чудовищные повреждения моего и других истребителей, она выровнялась и быстро начала обходить каждого лётчика.

Когда очередь дошла и до меня, товарищ Рубель подошла ко мне и присела на корточки. В её глазах была небольшая паника и в то же время с профессиональная решимость.

— Михайлов, где болит? Осколки? Кровь есть? — спрашивал Наташа, проверяя мой пульс и температуру.

— Не ранен я, Наташа. Ни одной царапины, — ответил я, пытаясь стереть с губ песок, поднятый винтами и попавший мне на лицо.

Старший военфельдшер вытащила фляжку и протянула мне.

— Пей, маленькими глотками, — сказала товарищ Рубель, поднялась и пошла к следующему самолёту.

Я посмотрел ей вслед, выпив несколько глотков прохладной воды.

— Переживает. Дюже много у неё то больных, то погибших, — сказал Акимович, рассматривая пробоину в хвостовой части фюзеляжа.

В это время к самолёту подошёл Резников. Я медленно встал, отряхнулся и застегнул воротник, чтобы доложить командиру полка.

— Да брось ты, — махнул Алексей Семёнович, приобняв за плечи.

Он прошёлся рядом с самолётом, и сам внимательно просмотрел пробоины.

— Коровин всё рассказал. Жаль, двоих лётчиков потеряли, — сказал Резников, доставая портсигар.

Он минуту постоял рядом со мной, посматривая по сторонам. Хоть Батя и скрывал эмоции, видно, насколько ему не по себе. Всё равно каждую гибель Резников переживал внутри себя, и я не исключение.

— Вечером к начальнику штаба зайти не забудь. И по своим сбитым доложишь, и… и по Вихрову всё расскажешь, — сказал Батя, уходя в сторону своего самолёта.

К вечеру усталость окончательно накатила на меня, и я вырубился прям под самолётом. В воздух в этот день я поднялся ещё раз на сопровождение бомбардировщиков. Когда начало темнеть, меня к себе вызвал начальник штаба для написания рапорта по сбитым самолётам.

— Разрешите войти? — спросил я, когда спустился в штабную землянку.

— Да, Андрей. Проходи, садись, — пригласил меня капитан Бубнов, сидевший за деревянным столом, широко зевая.

Видимо, я его разбудил своим появлением. У Бубнова было помятое лицо. Сам капитан сильно тёр воспалённые глаза.

— Тяжёлый день. И потери, и успехи. Одно только неизменно — документооборот. Он всегда на одном уровне, — сказал Бубнов и придвинул ко мне лист бумаги с чернильницей-непроливайкой.

— Надо бы письма родным погибших написать. Если нужно, могу и я.

— Само собой. Но я уже Булкину сказал это сделать, к тому же он с Вихровым друзьями были. Так что вы с ним как-то уж определитесь сами. Ты вот давай мне рапорт напиши на своих сбитых.

— Вкратце или развёрнуто? — уточнил я.

— По существу. Главную суть, но чтобы «наверху» всем было понятно, что ты не на блины летал, а немцев сбивал.

Я сел на скрипучий табурет и макнул деревянную ручку с металлическим пером в фиолетовые чернила. Пальцы после тяжёлого дневного боя ещё слушались плохо, а буквы ложились на бумагу неровно.

— «Докладываю… В районе аэродрома Духовщина при выходе из пикирования мной был атакован взлетающий истребитель Bf-109…» — проговорил я, что написал по первому эпизоду сегодняшнего вылета утром.

Начштаба пил чай и задумчиво смотрел в бревенчатый потолок.

— Коровин всё видел. Вы с ним против восьмерых остались, верно?

— Сначала восемь, потом ещё двое появились.

— Ты пиши. Там ещё комиссар потом хочет у вас поспрашивать для политинформирования. А я пока запишу в журнал боевых действий, — сказал Бубнов и потянулся за рапортом.

Тут за спиной послышались шаги по деревянному настилу. Я повернулся и увидел вошедшего в землянку особиста Руднева — оперуполномоченного особого отдела НКВД нашего полка.

Он всегда появлялся вот так, словно из ниоткуда. Лицо у особиста было гладко выбритое, непроницаемое.

— Чем обязаны, Вилор Владимирович? — спросил капитан Бубнов, однако Руднев промолчал.

Он молча подошёл к столу и заглянул в мой рапорт.

— Без бортового номера и с уголками. Не слабого вы фашиста сбили, товарищ Михайлов. Второй раз, как я понимаю.

— Везёт мне на крутых личностей.

Руднев кивнул и поправил фуражку на голове.

— Собирайтесь, Андрей Николаевич. Машина ждёт. Нам нужно прямо сейчас проехать в штаб дивизии. Это срочно.

Я посмотрел на начальника штаба, но тот лишь перевёл взгляд на особиста.

— По какому вопросу, Вилор Владимирович?

— По оперативному. Собирайтесь, Андрей Николаевич. Дело срочное.