В плотной серой облачности было невозможно отыскать хоть какой-то ориентир, чтобы определить своё местоположение. Всё внимание на приборы и удержание параметров установившегося полёта.

— 23-й, контроль связи, — запросил я Артемьева.

Радиомолчание сейчас было бесполезным. Нас и так уже обнаружили во время съёмки, но в столь плотной облачности нас никто искать не будет. Обнаружить нас визуально и подойти на дальность открытия огня практически невозможно.

— Связь… нормальная, 88-й. Высоту 800 сохраняю. Курс 90°.

— Понял, — ответил я, продолжая удерживать самолёт от раскачки.

В таком «молоке» начинаешь по-другому ощущать свой вестибулярный аппарат. Хотя никто не знает, как он вообще выглядит, этот «аппарат».

Мышцы спины и рук по-настоящему «деревенели» от напряжения. А по переносице из-под кожаного шлемофона медленно скатились две капли пота на кончик носа.

Только я собирался их смахнуть, как ЛаГГ-3 начал рыскать, попав под порыв ветра. Самолёт ушёл в сторону, а на приборе «Пионере» стрелка отклонилась, показав величину крена.

Вновь я выровнял истребитель, аккуратно отклонив ручку в обратную сторону. Скорость на указателе УС-500 держалась строго на отметке 360 км/ч.

Высотомер показывал 500 метров, а вариометр ВР-10 замер на нуле. Ни набора высоты, ни снижения.

«Бычий глаз» — компас КИ-10, мелко дрожал возле отметки 95 градусов. Вновь очередной порыв ветра и снова параметры начинали сбиваться.

И опять на указателе поворота скольжения чёрный «шарик» ушёл в правую сторону.

— Шарик боится… ноги. И идёт за… ручкой, — проговорил я вслух известное правило.

Отклонив правую педаль, я вернул «шарик» в центр стеклянной колбы, а ручкой управления удержал стрелку крена на нуле. Двигатель ровно гудел на 2200 оборотах в минуту, температура воды и масла держалась в норме — около 85 и 90 градусов.

В тесной кабине стоял запах сырости, смешанный с едким ароматом разогретого масла. Если бы не важность нашей задачи и той плёнки, которая у меня на борту, я бы «до победного» летел под облаками.

Прошло уже 8 минут, но мозг периодически всё равно отказывался верить показаниям приборов. Казалось, что самолёт задирает нос. Вроде надо сразу толкать ручку от себя и пытаться выровнять его. Но это всё лишь иллюзия.

— 23-й, ещё 4 минуты тянем, чтоб наверняка, — подсказал я в эфир Артемьеву.

— Понял тебя.

Хоть мы уже и пролетели «ленточку», снижаться над районом боестолкновений не стоит. Могут и свои подстрелить «вываливающуюся» пару самолётов.

Я продолжал всматриваться в приборы, как вдруг серая пелена перед остеклением фонаря внезапно потемнела. В доли секунды показался расплывчатый силуэт самолёта с выпущенными стойками шасси.

— Посторонний вверх уходит! — успел только я произнести в эфир.

Прямо передо мной пронеслась размытая тень, и сквозь рёв моего двигателя прорвался чужой пульсирующий гул и знакомый вой сирены. Буквально в десятке метров над плексигласом фонаря пролетел Юнкерс Ju-87.

Я только и успел выхватить взглядом лишь тёмное брюхо с тусклым крестом и законцовку крыла, прежде чем пикирующий бомбардировщик растворился во мгле.

— Передо мной кто-то прошёл. Болтануло! — крикнул Артемьев.

— На приборы смотри! На приборы!

В ту же секунду мой ЛаГГ-3 влетел в спутную струю. Самолёт вновь швырнуло вправо. Внутреннее ощущение, что истребитель начинает переворачиваться на спину и срываться в штопор.

Виски мгновенно запульсировали, а дыхание остановилось.

Я сразу вцепился в ручку управления, не позволяя ей уйти куда-то в сторону. А ведь желание взять её на себя было огромным. Вновь я бросил взгляд на прибор «Пионер».

Шарик скольжения улетел в самый край стеклянной колбы, а стрелка крена подошла к отметке 45°. Сразу же и вариометр показал вертикальную скорость снижения.

Я сразу начал вытаскивать самолёт из сваливания и выравнивать после такой болтанки. Мозг продолжал бороться с ощущениями, ставя во главу показания приборов.

Секунда, две, три, четыре… «Шарик» пополз обратно к центру.

— Вот… так, — произнёс я и выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как под гимнастёркой течёт пот.

Я выровнял крен, проверил вариометр и высотомер. Стрелки стабилизировались на прежних отметках.

— 23-й, на связь, — запросил я Борисовича

— Нормально всё. Хорошенько… болтануло. Держу курс 90 градусов, высота 800.

— Понял. Рассчитываем снижаться через 3 минуты.

Через указанное время я предупредил Артемьева, что начинаю снижаться по прямой. Обороты немного сбросил, чтобы не разогнать самолёт сверх меры на снижении. И далее отклонил ручку управления от себя.

Стрелка вариометра качнулась вниз, зафиксировав вертикальную скорость снижения в 3 метра в секунду. В это же время и высотомер начал «отматывать» показания.

— 400 метров… 350… 300, — отсчитывал я вслух.

Но в кабине по-прежнему был полумрак, а за стёклами клубилась серая мгла.

— 300 метров в облаках. 250… 200, — проговорил я уже в эфир.

И вот теперь облачность казалась более светлой и неоднородной. Я контролировал приборы, не допуская крена, и продолжал визуально искать землю.

И в этот момент серая пелена вдруг разорвалась.

Сплошное «молоко» сменилось клочьями тумана. В следующую секунду истребитель вывалился под нижнюю кромку облачности.

— Выхожу… 150 метров, — произнёс я, чтобы меня слышал Артемьев.

Перед глазами развернулась панорама раскисших от осенних дождей полей, пожелтевших перелесков. А ещё я узнал извилистую ленту реки Сейм.

— Снижайся с курсом 70°. Я на 100 метрах.

— Понял. Начал, — ответил мне Артемьев.

Я плавно довернул истребитель, чтобы река оказалась у меня по левому борту. Следом начал сверять ее характерные изгибы с картой в наколенном планшете.

— Вышел… эм… не знаю, где я, — произнёс Сергей Борисович.

Я быстро осмотрелся, но ЛаГГа моего ведомого не увидел.

— Реку наблюдаешь? — запросил я.

— Сейчас. У меня справа. А вон, и тебя наблюдаю! — быстро восстановил ориентировку Артемьев.

Вскоре он пристроился ко мне слева, а я продолжил искать глазами следующий ориентир. Через минуту по правому борту показалась чёткая линия железнодорожной ветки Коренево — Льгов.

— Пойдём по «компасу Кагановича», — дал я команду в эфир, намекая на ориентировку по железной дороге.

— Принял. Я слева на месте.

— Наблюдаю.

До аэродрома оставалось буквально две-три минуты полёта по прямой. Через это время мы вышли на Льгов и отвернули к нашему лётному полю. Выполнив проход и выпустив красную ракету, мы сделали ещё один круг над аэродромом.

Следом вышли на посадочный курс и уже приготовились выпускать шасси.

— 23-й, Пасеке, вам на круг. 88-й, посадку разрешил. Садиться на левую сторону, она посуше, — дал команду дежурный по стартам на аэродроме Льгова.

— Понял. Дайте команду ещё одну машину подготовить, — произнёс я в эфир, выровнял самолёт под нижней кромкой и выпустил шасси.

— Дадим, 88-й.

Через минуту колёса шасси коснулись влажной осенней травы. Затормозив, я начал заруливать на стоянку. Подрулив в район капониров, на краю лётного поля, я выключил зажигание. Винт дёрнулся и замер.

Открыв фонарь, я начал быстро вылезать из самолёта. Даже мой механик Степан Донских не успел ещё подойти к истребителю, а я уже выскочил из кабины.

— Акимыч, самолёт подготовили? — спросил я.

— Он уже готов. Пупкин… ну этот… с гнусавым голосом в нём сидит, — ответил старшина, помогая мне снять парашют.

Я освободился от лямок парашюта и заспешил в сторону землянки, где сидел командир БАО Максим Болтов. Но только я сделал несколько шагов, как заметил ещё несколько самолётов на стоянке, плотно укрытых маскировочными сетями и спрятанных под деревьями.

Четыре борта я узнал. Это были самолёты моей эскадрильи. А вот ещё четыре ЛаГГа были мне неизвестны. Издалека их особо было не рассмотреть. Возможно, это самолёты эскадрильи капитана Ростислава Шадрина.

За моей спиной на грунтовую полосу садился Артемьев. Только он коснулся полосы и начал тормозить, как меня окликнул знакомый молодцеватый голос.

— Андрюха, голова и два уха! Ну, в смысле, Николаевич, — громко позвал меня Коровин.

Командир нашего полка шёл ко мне, одетый в кожаную куртку и лётный комбинезон. Василий Иванович дымил папиросой и пребывал в весьма хорошем настроении.

— Товарищ командир, задание выполнено. Разведку провели, — доложил я, когда комполка подошёл ко мне вплотную.

Он затянулся и выдохнул в сторону табачный дым папиросы.

— Выполнил, значит. Молодец! Теперь, я тебя представлю…

— Командир, заранее спасибо, но плёнку в штаб доставить стоит очень срочно. Согласовать вылет надо, — перебил я Коровина.

— Знаю. Уже всё согласовал. Вон самолёт Пупкина. Забирай плёнку, прыгай в ЛаГГ и в Брянск. Тебя там встретит представитель разведотдела 50-й армии.

— Надо бы сразу в командование фронта передать, — настаивал я.

— Знаю. Вот там уже им всё и скажешь. Ближе, чем аэродром Городище в Брянске ничего нет. Ты мне ответь, как вообще прошёл вылет? Что там нашли?

Я скрывать не стал и сразу изложил командиру, где мы и что обнаружили. Ещё и на карте ему показал. Пока мы шли к самолёту, Коровин продолжал удивляться от содержания информации.

— Сковырнули вы так. Как вам вообще удалось вырваться⁈ Там же наверное зенитный огонь был плотный, как паутина, — удивился Коровин.

— Повезло, — ответил я.

Мы с ним как раз прошли рядом с моим ЛаГГом, и Василий Иванович внимательно посмотрел на самолёт. На нём не было свежих пробоин и царапин.

— Чё то тебе прям хорошо повезло. Ни одной дырки! Это как⁈

— А как по-другому⁈ Мы в облака ушли, — ответил я.

Тут Коровина, что называется, понесло.

Он закашлял и раскрыл глаза настолько широко, что они вот-вот должны были выскочить.

— Что вас так удивило? — уточнил я.

— Ты издеваешься, Андрюха⁈ Ты когда «слепому» полёту успел так хорошо научиться?

Что-то странное говорит Коровин. Я смотрел лётную книжку моего предшественника и видел там допуск с формулировкой «к полётам в СМУ».

— А разве не умел? — уточнил я.

Коровин посмеялся, затушил папиросу и выкинул окурок.

— Николаич, не то, что не умел. Я сам тебя «возил» на «ишачке» двухместном, и ты в облаках летал на оценку «хреново». Вроде и летел, но я бы с тобой ещё полетал. Не думал, что вы в облака решитесь уйти.

Во дела! Оказывается, предыдущий Михайлов имел натянутый допуск в СМУ.

— Командир, ну там по-другому нельзя было. Можете теперь быть уверенным, что допуск у меня настоящий. Считайте, что освоил новый для себя пункт программы подготовки, — сказал я.

Василий Иванович покачал головой, достал листок и протянул его мне. На нём были записаны погодные условия, сигналы опознавания и позывной аэродрома.

— Давай, ни пуха!

— К чёрту, — ответил я и заспешил к ЛаГГу, подготовленному к вылету.

Кассету со съёмкой уже загрузили в отсек за бронеспинкой, разместив брезентовый мешок под стойкой радиоаппаратуры. Я быстро обошёл самолёт и начал залезать в кабину.

Пупкин стоял на правой усиленной части крыла и смотрел, как я готовлюсь.

— Андрей Николаевич, погода плохая, — сказал мне Вася, когда Акимович помогал мне надеть парашют, стоя слева от меня.

— Чё, серьёзно⁈ — спросил я, сделав задумчивый вид.

— Дюже дрянная погодка, Николаич, — сказал Степан Донских, улыбнувшись мне.

— Да. Моя мама мне говорила, что в такую погоду правильный хозяин скотинку дома оставляет в хлеву, — добавил Пупкин.

— Хорошее сравнение. Спасибо, Вась, — ответил я.

— Да не за что. Может не надо лететь?

— Не каркай, Васька. Задание у командира. Ты как не военный прям, ей-Богу, — заворчал на него Акимович и стукнулся со мной кулаками.

Я подставил кулак и Васе. Он улыбнулся и тоже стукнул. Сразу «вкурил» парень, как надо.

— От винта! — дал я команду и начал запускать самолёт.

Уже через несколько минут колёса оторвались от лётного поля, и я занял курс в направлении Брянска.

Времени до наступления темноты оставалось не так уж и много. А ведь надо было ещё и вернуться во Льгов. На часах уже 16:00, а мне лететь ещё примерно 35 минут.

Погода испортилась окончательно: нижняя кромка влажных, свинцовых туч опустилась до 100 метров и моросил мерзкий осенний дождь. Пробивать облака и лететь вслепую до Брянска я не стал. Ситуация не та сейчас.

Риск навигационной ошибки был слишком велик, а плёнку нужно было доставить наверняка. Так что вновь пришлось обратиться к «компасу Кагановича», а именно использовать надёжный, визуальный ориентир — железную дорогу. В данном случае ветку Льгов — Навля — Брянск.

Через полчаса я заметил, как поредели леса и впереди сквозь серую пелену проступили окраины Брянска. Справа блеснула лента реки Десны, а земля вокруг города оказалась изрыта сетью траншей и позициями зенитных батарей.

Ориентируясь по излучине реки и знакомым приметным ориентирам, я вышел прямо на лётное поле аэродрома. Предварительно пустил красную ракету, чтобы обозначить себя. В районе этого аэродрома однозначно ПВО не хуже, чем на узловой станции Льгова. Могут и занервничать.

— Городище, 88-му на связь, — запросил я, выполняя полёт по кругу, но в наушниках услышал лишь треск.

И в этот момент в воздух взмыла зелёная ракета, показывающая, что посадка разрешена.

Вскоре мой самолёт коснулся мокрой травы лётного поля. Сразу же я начал работать педалями, жёстко удерживая нос по курсу и парируя попытки истребителя скапотировать на скользкой жиже.

Один из механиков указал мне, куда зарулить, и я начал поворачивать в направлении одного из пустых капониров. Как только винт ЛаГГ-3 дёрнулся и замер, я услышал, как мелкие капли дождя стучат по остеклению кабины.

К самолёту подбежали техники дежурного звена и подложили колодки под колёса. Пока я вылезал из кабины, они уже приготовили брезентовый чехол, чтобы накрыть капот.

— Добрый вечер! За вами уже приехали. Сказали ожидать у самолёта, — объяснил мне один из техников.

Я поблагодарил ребят за приём, забрал кассету из самолёта и осмотрелся по сторонам.

На самом лётном поле не было ни одного самолёта. Все были максимально рассредоточены по периметру и загнаны под кроны деревьев. Техника стояла в П-образных капонирах. Сверху самолёты были укрыты маскировочными сетями, в которые механики густо вплели различные ветки. Недалеко от себя я разглядел знакомые силуэты И-16 и бипланов И-153 «Чайка», чьи фюзеляжи тускло поблёскивали от непрерывной мороси. Чуть дальше виднелись носы МиГ-3 из состава дежурного звена. На противоположной стороне аэродрома стояли штурмовики Ил-2, вокруг которых суетились оружейники, подвешивая бомбы и реактивные снаряды.

Со стороны леса ко мне приближалась группа из трёх человек в плащ-палатках, ступающих по раскисшей земле. Через минуту они оказались рядом со мной.

Увидев одного из них, я не смог сдержать радостной улыбки. Лицо старого знакомого блестело от капель дождя. И взгляд был такой же усталый. Вот только на петлицах теперь знаки различия подполковника.

— Добрый вечер, товарищ командир! — поприветствовал я.

— Здорово, Андрей! А чего не лошади? — улыбнулся Резников, пожал мне руку и приобнял за плечи.

— В этот раз коня не было, — ответил я, вспоминая, как после прошлой разведки мне пришлось скакать на лошади в штаб одной из Оперативных групп Западного Фронта.

Рядом с Алексеем Семёновичем были ещё два представителя командного состава. Среди них был и майор Кораблёв. Тот самый начальник отделения разведотдела 50-й армии, который и ставил мне задачу на разведку.

— Молодец, Михайлов! Кассета где? — спросил майор, пожимая мне руку.

— Вот она, — показал я ему мешок.

— Отлично. Теперь следуй за нами. Командующий фронтом сейчас в штабе армии и ждёт разведданные. Готовься ему доложить результаты разведки лично.