Облачность вновь уплотнилась, и уже не имела тех разрывов, через которые на железнодорожную станцию пикировали Ju-87. Теперь это была сплошная гряда, похожая на серую вату. А это значило, что условия для проведения нашей разведки есть.

Над принятием решения кто пойдёт со мной ведомым и будет прикрывать, я долго не думал.

Я сидел на лавке рядом с палаткой и ждал, когда к нам придут с докладом о готовности техники к вылету. Погода была уже не тёплая. На улице температура около +10… +13 градусов.

Пока я ещё раз внимательно просмотрел маршрут, из палатки вышел Артемьев на перекур.

— Молодёжь спит, — сказал он, присаживаясь рядом со мной.

— Растущий организм, — ответил я.

Сергей Борисович выдохнул табачный дым и посмотрел куда-то в сторону стоянки.

— Если позволишь, мнение своё выражу, Николаич.

— Да, конечно.

— Для молодого командира ты грамотное решение принял. В бою над станцией, я имею в виду. Другой бы сам пошёл ломать строй Юнкерсов, а ты нет. Холодный расчёт сделал. Так держать!

— Можно считать за комплимент? — улыбнулся я.

Борисович тоже заулыбался и кивнул.

— Почему меня к себе в пару на разведку берёшь?

— Холодный расчёт, Сергей Борисович. Булкин ещё растёт как лётчик. Пупкин и восстанавливается, и растёт. А у нас задание сложное. Да и мне нужен человек с опытом «слепых» полётов.

— Слепых? А зачем, если мы на разведку летим?

— Ну, нам же с тобой надо вернуться. А погода дрянь, — ответил я и увидел, как к нам подходил один из механиков.

Он доложил о готовности самолётов, и мы начали собираться.

После доклада о готовности к вылету, мы с Артемьевым уже шли по влажной траве в сторону капониров на стоянке. Наши ведомые проснулись и решили нас сопроводить. Так, что позади меня и Борисовича следовали проснувшиеся Вася Пупкин и Слава Булкин, обсуждая прошедший вылет и вспоминая основные моменты.

— Тяну-тяну, меня прижало, как утюгом к спинке кресла. Только и смог напрячь бёдра да пресс, — рассказывал Слава о своих ощущениях на выводе из пикирования.

— Так может лучше… того… газы-то выпустить, — предложил Вася.

Я обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Булкина. Тот подобный вариант не отметал.

— В кабине и так дышать нечем порой. А ты ещё и свои… газы будешь туда добавлять, — проворчал Артемьев.

— Вы не правы, Сергей Борисович. Моя мама всегда мне говорила, что в себе ничего держать не надо. Это всего касалось, — объяснил ему Пупкин голосом известного слонёнка из фильма про 38 попугаев, академично поднимая указательный палец.

Артемьев нахмурился, но дальше разговор не продолжил. Мы как раз подходили к самолётам, от которых уже отъехал заправщик, а механики приготовились к докладу.

Степан Акимович вытер руки ветошью и поправил форму перед тем, как я к нему подошёл.

— Николаич, усё готово. На камеру любо-дорого теперь смотреть. Всё справно работает, — доложил Акимович, когда я подошёл к своему самолёту.

— Отлично. Давай посмотрим, — сказал я, и мы с ним полезли под фюзеляж.

Донских показал на объектив АФА-И. Поверх стекла теперь плотно расположена прямоугольная металлическая заслонка. И тут же Акимович начал объяснять мне принцип действия.

— Заслонка на тонких салазках. Вот здесь поставили возвратную пружину. Дюже тугая, так что набегающий поток ее не осилит. Справно держать будет.

Я залез в кабину, а Акимыч встал на усиленную часть крыла, и он показал как управлять заслонкой фотокамеры.

— Вот здесь. Где сектор газа, теперь кольцо, — показал Акимович на появившееся самодельное металлическое кольцо на кронштейне.

Я обхватил его пальцами и с усилием потянул. Небольшой трос за ним натянулся, а снизу раздался чёткий металлический лязг.

— Вот это она открылась, Николаич! Так что всё по твоей схеме собрали. Как раз за полтора часа управились, — улыбнулся Акимыч.

Следом я отпустил кольцо, и раздался резкий щелчок. Это мощная пружина моментально вернула пластину на место. Акимович спустился вниз и всё ещё раз проверил.

— Закрылась плотно, щелей нет, — подтвердил старшина.

— Вот теперь грязи не нахватаем. Благодарю, Акимыч, — поблагодарил я своего механика, вылезая из кабины.

Артемьев осмотрел свой самолёт и ждал моей команды. Подойдя к нему, я достал планшет, чтобы ещё раз обговорить с ним маршрут и порядок работы.

— Про радиомолчание, ты и сам в курсе. Идём на запад, к Шостке и Глухову через Рыльск. Линию фронта пересекаем вот здесь на бреющем. Прижимаемся к самой земле, чтобы немецкие посты воздушного наблудения нас не засекли. За «ленточкой» высоту стараемся сохранять. В момент съёмки я буду выполнять «горку» под нижнюю кромку в некоторых точках на маршруте. Пролёт линии фронта согласован, а на обратном пути обозначаем себя красной ракетой и двумя-тремя манёврами по направлению.

Сергей Борисович внимательно смотрел на маршрут.

— Подожди, мы летим к Рыльску. Вдоль русла реки Сейм, так? — спросил он.

— Верно.

— Угу. Потом, не доходя до Рыльска 10 километров, уходим на северо-запад. Мы ведь так делаем крюк. Если пойдём по прямой, то пересечём «ленточку» гораздо быстрее, и вот он Глухов.

Я кивнул, но сразу не стал открывать истинную сущность плана.

— Там где короче, там же и опаснее. Если полетим напрямую, то угодим в район боестолкновений. Не думаю, что тебе хочется проверять, как ты маневрируешь от трассеров. Сильно на северо-запад тоже не стоит уходить. В районе Ямполя бои тоже серьёзные идут. А вот если пойдём по устью реки Клевень, то мы пройдём через участок линии фронта, проходящий через болота. Техники и окопов там нет. Зато это позволит нам выскочить сразу на западе и в районе Шостки. Там, где нас точно не ждут.

Борисович спорить не стал, а только почесал затылок.

— Толково, ничего не скажешь. А ищем что? — спросил Артемьев.

— Танки, бронетехнику, транспорт с бочками с топливом. Может быть бензовозы. Сложность в том, что они скорее всего, в лесах. Так что надо и вторичные признаки искать.

Сергей Борисович выдохнул и покачал головой.

— Понял. Ты снимаешь, а я прикрываю. Но ты понимаешь, что там зениток, пушек и пулемётов громадное количество? Просто на бреющем нам оттуда не выйти, — сказал Сергей Борисович и надел шлемофон.

— На войне никогда просто не бывает. Не забудь, ты идёшь сзади и чуть выше. Увидишь, что нас атакуют сверху, даёшь заградительную.

— Согласен. Так и предполагал, Андрей Николаевич.

Я убрал планшет и снял шлемофон.

— Борисыч, насколько ты готов лететь в облаках? — спросил я.

— Готов. Вполне могу осилить.

— Будь внимательнее. Погода плохая, но на это и весь расчёт. Так у нас будет шанс оградить себя от атаки мессеров с пикирования. А на возврате и от атак с земли.

— Грамотно, — сказал Артемьев, и я протянул ему кулак, чтобы он мне в него ударил. — Эм… это что?

— Ай, когда ж вы все выучите. Поскакали, — выдохнул я и сам стукнул кулаком в ладонь Борисовича.

Я надел шлемофон и застегнул его. Акимович помог мне с парашютом, и я полез в кабину.

Через несколько минут мы уже стояли с Артемьевым на исполнительном старте, готовясь к взлёту.

Самолёт вздрагивал на повышенных оборотах, когда я удерживал его на тормозах. Планшет поправил у себя на правом бедре. Пальцами левой руки нащупал то самое кольцо створки камеры АФА-И. Стрелки приборов слегка вздрагивали, показывая, что самолёт готов взлетать.

— Внимание, паашли! — скомандовал я и плавно двинул вперёд рычаг управления двигателем.

ЛаГГ-3 задрожал сильнее и покатился по грунту льговского аэродрома. Скорость подошла к расчётной, и я взял ручку управления на себя.

Едва я убрал шасси, сразу же начал выполнять разворот на курс 250°. Высота на приборе была ещё только 100 метров, но пелена облаков висела прямо надо мной. Кажется, можно руку высунуть и достать нижнюю кромку.

В зеркале заднего вида Артемьев показался не сразу. Через несколько секунд он только «вынырнул» из серой дымки позади меня.

Он пристроился справа и чуть выше. Как раз под самым нижним краем облачности. Под нами был сплошной осенний пейзаж. Это были бурые поля, пожелтевшие перелески и тёмные линии раскисших дорог. Я замечал тёмные цепочки тянущихся телег и людей, идущих на восток. На обочинах дорог виднелись брошенные грузовики и тракторы.

Стрелка на указателе скорости стояла на отметке в 380 км/ч. Высотомер показывал 100 метров, а параметры двигателя держались в норме.

От мотора М-105П всё равно шла мелкая вибрация. Ручкой управления приходилось работать постоянно, чтобы удерживать самолёт на малой высоте, пролетая над верхушками деревьев.

А тут ещё из-за порывов ветра самолёт то просаживался, то взмывал вверх.

Вскоре мы подлетели к поворотному пункту в 10 километрах от Рыльска. Я качнул крылом, чтобы привлечь внимание Артемьева, и мы отвернули дальше на северо-запад.

Я слегка отклонил ручку управления от себя и ЛаГГ снизился к самой земле. Высота сейчас была не больше 10–20 метров, а стрелка высотомера начала вздрагивать.

Мы пролетели над макушками деревьев, сгоревшей техникой и остатками деревянных строений в считаные секунды.

Плексиглас фонаря по краям уже начал мутнеть от влажности. Во рту была сухость.

Пересечение «ленточки» прошло без происшествий. Вместо зенитных разрывов и трассеров под плоскостями ЛаГГов мелькали лишь багрово-золотые макушки берёз и тёмная хвоя. Самый опасный враг здесь не зенитная установка, а… те, до кого «не доводят телеграммы по безопасности полётов».

— Твою мать, — выругался я про себя, резко маневрируя влево от стаи птиц.

Через несколько секунд вновь пришлось уйти в сторону от столкновения. А Борисович всё так же, как приклеенный следовал за мной.

Пройдя над руслом Клевени около 30 километров, мы уже вклинились в немецкий тыл.

На высоте 15–20 метров полёт превращался в сплошной тоннель. Деревья, столбы и деревянные строения сливались в серо-жёлтую смазанную ленту.

Ручка управления на скорости почти 400 км/ч становилась весьма тугой. Постоянно приходилось маневрировать, а любой порыв ветра «подбрасывал» самолёт.

Только мы пролетели очередную густую лесопосадку, как под крылом замелькали накатанные грунтовые дороги. И по ним передвигались длинные колонны тёмно-серых грузовиков и полугусеничных тягачей. Прям вот бери и фотографируй не хочу!

Левой рукой я дёрнул кольцо шторки, потянув на себя. Удерживая кольцо натянутым, я нажал на кнопку пуска на пульте АФА-И. Надо было делать именно серийную съёмку, чтобы у командования не было иллюзий, что перед ними не отдельные подразделения.

Приближаясь к лесопосадкам у Шостки, я продолжал всматриваться в осенний пейзаж и в тот огромный рой техники, который двигался по грунтовым дорогам, или стоял у переправ на реке, образуя пробку.

Я сразу же рванул ручку на себя, выполняя «горку». Перегрузка придавила меня к креслу, когда самолёт выскочил на высоту 400 метров, прямо под нижнюю кромку облаков. Скорость упала до 300 км/ч, и я сразу выровнял самолёт. Есть первые кадры!

Краем глаза я увидел, как внизу заметались серые фигурки, а к небу потянулись первые пунктиры трассеров.

Выдержав несколько секунд на прямой, я отвернул влево. Как раз туда, где были накатанные колеи, уходящие в леса в районе Шостки. Искать «орды» танков бесполезно, а вот их следы найти будет несложно. Тем более что я знаю, где искать.

— Вот они! — сказал я вслух, приметив, как от главных грунтовых дорог прямо в лес уходят следы техники.

Широкие двойные колеи от траков нельзя было спутать со следами обычных крестьянских телег.

Я выдержал высоту полёта, чтобы увидеть всю панораму местных лесов. Тумблер питания АФА-И у меня уже включён. Линия горизонта моментально «ушла» вниз, когда я задрал нос вверх. И вновь я выровнял самолёт.

Для съёмки мне надо не больше 3–5 секунд, чтобы вышла серия снимков и на них попал весь район сосредоточения.

В кабине дико ревел двигатель, спина под гимнастёркой уже взмокла от пота и напряжения.

Вот они неестественные просеки с пожелтевшей листвой по краям леса. К концу сентября лес уже начал «лысеть», и сквозь редкие кроны чётко проступили неестественные угловатые коробки танковых башен и моторных отделений, накрытые маскировочными сетями.

И недалеко ровные ряды 200 литровых топливных бочек, тягачи и отдельные грузовики «Опель-Блиц».

Отсчитав про себя пять секунд, достаточных для серии снимков, я бросил кнопку, выключил тумблер и отпустил кольцо. В это время увидел частые вспышки на опушке и между деревьями.

Это немецкие расчёты 20-миллиметровых зенитных автоматов и крупнокалиберных пулемётов открыли плотный заградительный огонь. К самолёту неторопливо потянулись нити трассеров. На такой высоте полёта кажется, что они плывут медленно.

Я сразу же ушёл в сторону, но всё вокруг начало взрываться. А мелкие светящиеся пунктиры начали проноситься на огромной скорости, чуть было не задев фонарь кабины.

Маневрировать у земли сейчас будет сложно. Зенитных орудий здесь хоть отбавляй. Так что у нас только один шанс.

— 23-й, уходим вверх! В облака! — громко сказал я в эфир и потянул ручку управления на себя.

Левой рукой я толкнул рычаг управления двигателем до упора вперёд, выводя его на максимальные обороты.

ЛаГГ-3 задрал нос и начал набор высоты. Меня резко прижало в жёсткую бронеспинку и парашют, а на грудь надавило так, что не вздохнуть.

И через секунду мир начал меняться. Остекление фонаря затянуло свинцовой пеленой. Плексиглас мгновенно покрылся конденсатом, и в кабине резко стемнело.

В такие моменты не понимаешь, где земля.

— Занимай 800, — быстро проговорил я в эфир, чтобы Артемьев оказался выше меня по высоте.

— Понял. Уже почти занял.

— Курс 90°, скорость 360, — дал я команду ведомому, который теперь вообще неизвестно где.

— Занимаю.

Всё бы ничего, но такого приборного полёта у меня давно не было. Проблемы могли бы исчезнуть, будь на борту авиагоризонт. Но его нет, и массово нескоро появится.

Подсознательно кажется, что самолёт валится сейчас в левый крен. В облаках вообще сразу может прийти ощущение паники, создавая ощущение, что ты срываешься в штопор. Но это всё обман. Главное — верить приборам. А это не так уж и просто.

— Так… шарик… шарик в центре, — проговорил я, смотря на прибор «Пионер».

Это тот самый указатель скольжения, по которому можно определить, с каким креном разворачивается самолёт.

— Вариометр… высотомер… компас, — прошептал я, ощущая, как пересохло в горле.

Аккуратными движениями ручки управления и педалей, я выровнял ЛаГГ, чтобы все показания приборов указывали на установившийся полёт.

Стрелка вариометра встала на ноль, а высотомер показывал 500 метров. Скорость на приборе 360, так что теперь можно и приступать к навигации.

Без привычных в будущем навигационных приборов следует пользоваться «дедовским» методом — «держи курс и никуда не денешься, время вышло — разворот».

Надо занять курс на Восток, примерно в район нашего аэродрома. Выдержать установленное время по скорости и потом плавно начать снижаться, чтобы уже на своей территории выйти под облаками.

До Льгова 100 километров, и на скорости 360 км/ч лететь нам минут 16–17. И это весьма изматывающий полёт.

Вокруг только серая мгла.