Двигатель монотонно продолжал реветь. В наушниках шлемофона стоял треск, через который пробивался громкий голос Артемьева.

— 88-й, «лаптёжники»! Пикируют! — докладывал Сергей Борисович.

Я видел сквозь рваную пелену перистых облаков, как продолжал валиться Ju-87. Его силуэт с изломанными крыльями и неубирающимися шасси спутать было нельзя.

Высота у него была не более 800 метров. Он уже шёл к земле, пикируя под большим углом к земной поверхности. И с каждым мгновением нарастал звук сирен, установленных на стойках шасси Юнкерса. Даже через гул двигателя этот вой было слышно в кабине.

Перехватить этот «пикировщик» в такой момент было невозможно. Зенитчики били из своих счетверённых пулемётных установок и 37 мм зенитных пушек 61-К. От них тянулись десятки «пунктиров» трассеров, которые сплетались в единую сеть. Огонь вели с крыш строений, с земляных насыпей и, даже с одного из бронепоездов на станции.

Но уж слишком большая скорость была у Юнкерса.

В разрывах облачности я увидел ещё несколько приближающихся пикировщиков.

Надо решать быстрее, иначе Ju-87 встанут вкруг и поочерёдно начнут атаковать. Этот «лаптёжник» точно не один. Следом за ним будет ещё минимум 10–11 таких же бомбардировщиков. И над всей этой группой однозначно ещё висит звено, а то и больше, мессеров.

Надо им сломать строй как можно быстрее.

У меня с Пупкиным высота 250 метров, а у второй пары 1000. Они от нас далеко и тоже не успеют перехватить Юнкерс в таком отвесном пикировании.

Надо разделяться. И раз мы со второй парой разошлись по высоте, кого и куда отправить — выбор очевиден.

— 37-й, вправо. Паашли! — проговорил я, называя позывной Васи.

В этот момент я отвернул самолёт в направлении Юнкерса и начал прицеливаться. Ловить его надо на выходе из пикирования и «под брюхо». Как раз тогда, когда на самого немецкого лётчика будет действовать перегрузка, а его стрелок не будет нас видеть.

— 23-й, левым разворотом уходи вверх, за облака. Ломаем им строй! — проговорил я в эфир, передавая команду Артемьеву.

— Понял, пошли влево! — услышал я голос Борисовича в наушниках, а сам едва не попал под очередь из пулемёта с земли.

Следом ударили и зенитные пушки. Трассеры пролетели мимо, пройдя рядом с кабиной, издав свист и шипение. В горячке боя парни на земле не особо церемонились, кто свои, а кто чужие.

В зеркале заднего вида я увидел, как Вася довернул истребитель, держась за мной и стараясь не отстать.

Скорость на указателе «вздрагивала» на отметке 450 км/ч. Я до упора двинул вперёд рычаг управления двигателем. Обороты на приборе выросли до 2600.

Я уже вывел свой ЛаГГ на нужный курс, а тяжёлый «лаптёжник» только что бросил бомбу. Видно, как от него отделилась тёмная «капля».

Он уже начал проседать и медленно стал выходить из пикирования. Я начал выравнивать нос самолёта, чтобы попасть в Юнкерс.

«Лаптёжник» уже совсем близко к прицельной сетке. Инерция от разворота прижала меня влево. Я почувствовал, как по спине скатывались капли пота.

Немец задрал нос. Его скорость резко падала. Дистанция была всё меньше. А под удар пилот Юнкерса уже практически подставил своё «брюхо».

350… 250… 150. Лётчик Юнкерса сейчас придавлен к креслу перегрузкой, а стрелок нас просто не видит.

Дистанция сто метров. Пора!

Я нажал гашетки на ручке управления. ЛаГГ-3 содрогнулся от вибрации, когда залпом выстрелили 20-мм пушка ШВАК и крупнокалиберный пулемёт.

Словно в замедленной съёмке снаряды начали попадать в фюзеляж Ju-87 и разрушать его радиатор. От «пикировщика» отлетела часть крыла, и появился густой белый шлейф.

— Влево-влево! — услышал я крик Пупкина в эфире, когда начал отворачивать в сторону от сбитого самолёта.

Смотреть на разваливающийся в воздухе Юнкерс не было времени. Я резко увёл самолёт в сторону от столкновения с обломками.

Вася же оторвался от меня и ушёл не влево, а вправо. Я быстро повернул голову и увидел, как он выполнил отворот и чуть вновь не вошёл в зону зенитного огня.

— 37-й, не отставай! Догоняй, — повторил я в эфир.

Под кромкой облаков видно, как начали вспухать чёрные клубы разрывов от зенитных орудий.

Но в этот же момент вновь пришлось уйти от огненных обломков, упавших сверху. Ручку управления я отклонил влево, чуть было не встретившись с консолью крыла Юнкерса.

— 23-й, сбили одного. Только не вижу, куда упал, — произнёс Артемьев.

— Ви… жу. Упал, — ответил я ему, выравнивая самолёт после столь резкого манёвра.

Следом ещё один Юнкерс появился выше и справа от меня. Но он под самой кромкой облаков более чем на 2000 метров. Однако, «лаптёжник» пикировать не стал, а сбросил бомбу с горизонтального полёта. Эта огромная «капля» пролетела совсем недалеко от меня и разорвалась где-то в лесу, а сам он ушёл в сторону. Догонять его не было смысла.

— Я… справа… тут, — сказал Вася Пупкин запыхавшимся голосом.

— «Лапотники» рассыпались… нет, ещё один пикирует, — услышал я сквозь треск голос Славы Булкина.

— Наблюдаем. 37-й, атакуем, — произнёс я в эфир, чтобы Василий пошёл за мной.

Но мы атаковать не успели. Прямо по курсу летящего Юнкерса внезапно образовалось плотное облако угольно-чёрного дыма с яркой багровой сердцевиной. Пикирующий бомбардировщик влетел в самый центр этого облака. Взрыв, яркая вспышка, и Юнкерс начал «кувыркаться» в воздухе, разваливаясь на куски и оставляя за собой жирный шлейф дыма.

— Разворот вправо, — произнёс я, чтобы Вася знал дальнейшее действие.

— А нас зажимают. Вижу четырёх… худых, — сказал Артемьев.

— Два у нас сзади, — поправил его Слава.

Тут уже не до удара из засады. Надо прикрывать ребят.

— 23-й, вниз уходите. Пикируй, пикируй, — сказал я, чтобы Артемьев ушёл из опасной зоны.

Однозначно, сейчас мессеры будут на него и Булкина пикировать из разрывов в облачности. Долго бой не продолжится, раз уже задача сорвана. Но одна атака у них получится.

— Вон он! На тебя идёт, 23-й! — громко кричал Слава.

— Вниз! Вниз! — повторил я, наблюдая, как показались два знакомых силуэта ЛаГГа, быстро снижающихся по спирали.

А следом и пара «худых» начала выныривать из облаков. Как они там эти дырки находят⁈

— 37-й, максимал, — подсказал я, выполняя пологий набор высоты.

Стрелка высотомера медленно поползла вправо. Я уже был на отметке 800 метров. Сквозь плексиглас фонаря вижу, как немецкие истребители стремительно разгоняются, оставляя за собой тонкие сизые дымки от двигателей. Артемьев уже ушёл в сторону, а Булкин отвернул в другую.

В этот момент пара мессеров начинает выходить из пикирования, но слишком высоко и далеко от меня и Пупкина. Задирать нос нет смысла.

— Уходят, — произнёс я в эфир.

— 23-й, понял. Собираемся, 91-й, — скомандовал Артемьев Булкину.

Под облаками видно, что у Юнкерсов строй реально сломался. Уцелевшие бомбардировщики один за другим срывались в пологое пикирование и уходили в сторону линии фронта.

Вокруг станции Льгова в полях и лесопосадках начали подниматься столпы земли и дыма. Немцы избавлялись от бомб, чтобы облегчить машины. Сама станция была почти не повреждена.

Первая бомба угодила рядом со зданием станции, оставив после себя воронку. Но всё скопление составов и пара бронепоездов были целы.

Мы выполнили с Василием проход над станцией покачивая с крыла на крыло.

— 88-й, по нам не стреляют уже, — произнёс в эфир Вася.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил я, выполняя вираж над железнодорожной станцией.

С нашей высоты полёта было видно, как между составами быстро перемещались люди. Паровозы выпускали густой пар, который смешивался с чёрным дымом от сгоревших в полях немецких самолётов. Вокруг станции виднелись земляные воронки от сброшенных Юнкерсами бомб.

Сделав ещё один вираж, я дал команду идти на посадку.

Очертания лётного поля стали видны буквально через минуту. С высоты осенний полевой аэродром выглядел как широкое грунтовое поле с пожелтевшей травой, окаймлённое лесом. По краям полосы угадывались земляные валы капониров, тщательно затянутые маскировочными сетями и присыпанные ветками.

Мы прошли над аэродромом, чтобы вновь показать, что мы свои. Внизу уже был выложен из белых полотнищ посадочный знак Т, указывающий направление захода на посадку, но запрос дежурного по старту Льгова я ещё не делал.

— Пасека, 88-й подхожу к вам четырьмя единицами.

— 88-й, я Пасека. Посадку разрешил, — услышал я голос дежурного по стартам сквозь треск в наушниках.

Я первым начал выполнять заход на посадку, чтобы сразу оценить состояние полосы. Снизился, подошёл к грунтовой полосе, выровнялся и сел.

Колёса с характерным шорохом коснулись влажной осенней земли, а самолёт жёстко затрясло на кочках грунтовки.

— Нормально. 37-й, продолжай заход, — произнёс я, подсказывая Пупкину, что садиться можно.

Через несколько секунд я срулил с полосы и меня уже встречал рядом с деревьями механик в комбинезоне и застёгнутой телогрейке. На голове у него был… танковый шлем. Интересный, но практичный головной убор.

Я подрулил к укрытию и остановился. Возле стоянок земля была изрыта тяжёлыми протекторами, а кое-где виднелись воронки от взрывов.

Видно, что аэродром бомбили совсем недавно. Может за пару часов до налёта на железнодорожную станцию. Это и объясняет, почему нам не ответили с самого начала. Да и палили со всех стволов зенитки на железнодорожной станции.

Между капонирами стоял один бензозаправщик БЗ-38, а с ним рядом «полуторка». Даже мне было видно, что в кузове у легендарного грузовика был закреплён пожарный инвентарь. Это были железные бочки с водой, ящик с песком, лопаты, багры, топор и несколько массивных огнетушителей. В общем, вот такой вот «пожарный» автомобиль.

Остановившись, я выключил двигатель и после остановки винта открыл фонарь, сдвинув назад его подвижную часть. В лицо сразу подул холодный сентябрьский ветер, пахнущий прелой листвой, сыростью и авиационным бензином. Мгновенно из кабины выветрилась вся гарь и запах масла.

— Фух, — выдохнул я, снимая с головы шлемофон.

Адреналин уже отпустил. Хоть сам бой и вышел не больше двух минут, спина под гимнастёркой всё равно вспотела, а волосы под шлемофоном взмокли.

В это время полосы коснулся и Пупкин. Для человека, который восстанавливает навыки пилотирования, совсем неплохо у него вышел первый боевой вылет.

Пока Вася заруливал, к моему самолёту уже подошёл крупного телосложения механик. Он был в комбинезоне с масляными пятнами и расстёгнутой телогрейке. На голове у него потёртая пилотка.

Лицо я его сразу не разглядел. Но когда он поднялся к кабине, я не смог сдержать радостной улыбки.

— Здорово… ух-ты ж, кто к нам прилетел! — воскликнул механик и сразу начал меня обнимать прямо в кабине.

А я был и не против. Всё же, не думал, что ещё раз встречусь с Акимовичем. Мой бывший механик выглядел несколько уставшим, лицо было небритым, а седины стало больше.

— Акимыч, рад тебя видеть! И как ты тут оказался, а мы все там? — улыбнулся я и показал в сторону Тулы.

— Долгая история. Погутарим ещё. Давай-ка, лучше вылезай и отдыхай. Ты опять дюже приключений нашёл, — сказал мне Степан Акимович, и я начал вылезать из кабины.

Старшина Донских рассказал, что после переформирования полка весь техсостав раскидали по полкам. Вот и его, и остальных техников во Льгове позже ввели в штат 126-го полка, но так они в самом штабе части ни разу и не были.

— А раз тут наши борта, так мы трошки и задержались. Дали приказ ждать, вот и ждали. Эх, Андрюшка, ты сам как? — спросил Акимович, приобняв меня за плечи.

Я быстро рассказал, где лечился и как попал в Клоково. В это время ко мне подошёл Пупкин с докладом, что полёт он выполнил.

— Хорошо, Вась. Сейчас перекур, а потом будем смотреть по задачам. Пока отдыхай. Разбор остальным передай, что попозже будет, — ответил я.

Погода сейчас улучшилась, так что лететь на разведку, как мы планировали, пока нет смысла. Так что есть время пока на обустройство.

Акимович остался на стоянке, чтобы подготовить самолёт к вылету. Меня же проводил в штабную землянку батальона аэродромного обслуживания молодой красноармеец. Спустившись в «подземелье», я встретил там сонного капитана. Только вот петлицы на гимнастёрке у него были тёмно-зелёные с красным кантом. Наверняка у него какое-то необычное звание.

— Старший лейтенант Михайлов, командир эскадрильи 126-го истребительного полка, — подошёл я к столу и представился.

— Интендант 3 ранга Болтов. Давай на «ты», старлей. Меня Максим… зовут, — широко зевнул он, и мы пожали друг другу руки.

Болтов объяснил, как и что у них тут на полевом аэродроме устроено. Как я понял, они постоянно принимают самолёты и поспать не всегда выходит. В последние дни налёты на станцию всё чаще. И аэродрому тоже достаётся.

— До вас здесь базировались Як-1. Улетели перед вами. По аэродрому «лаптёжники» отработали. Парочку они даже успели сбить, но нам всё равно… досталось, — рассказал Максим и вновь зевнул.

— Максим, а полевая лаборатория не прибыла ещё? — спросил я.

Болтов ещё раз широко зевнул и показал мне на выход. Мы вышли с ним на улицу и он провёл меня на край лётного поля.

— Вот эта лаборатория? — спросил Макс, показывая на сгоревшую машину в огромной воронке.

По виду это была та самая «полуторка-фургон», которая и являлась передвижной или полевой фотолабораторией.

— Специалисты успели выскочить. Жаль, машина ведь дефицитная. Так что тебе ещё надо, Андрюха? — спросил Максим.

— Пока только подготовить самолёты и разместить людей.

— Всё сделаем. Вон там палатка, а за ней полевая кухня. Располагайся.

Я поблагодарил Максима, но тут же взглянул на меняющуюся погоду. Облачность начала натекать снова. А значит, пора было готовиться к вылету.

На стоянке мы быстро проверили состояние камеры и её функциональность. Пока было время, Акимович, как опытный в данном деле специалист занялся подготовкой камеры. Естественно, что я кое-что ему предложил «апгрейднуть», поскольку на основной базе времени не хватило у меня парней направить.

Я же в это время провёл небольшой разбор полётов в нашей палатке. Насчёт Булкина и Артемьева у меня вопросов не было, а вот с Васей пришлось поговорить.

— Что скажешь? — спросил я.

— Так… всё ж нормально. Самолёт цел, в рабочем состоянии. ЖД станцию отбили…

— Ты мне ещё скажи, что «лётчик жив — полёт удался». Дистанцию зачем разорвал? Куда тебя понесло вправо, когда мы Юнкерс с тобой били? Оставил меня одного без приказа.

Пупкин задумался, а потом пожал плечами.

— Вот-вот. В самую мясорубку полез, когда отвернул прямо под огонь зениток. Они станцию защищают, а ты им… мешаешь, как бы, — добавил я.

Вася молча кивнул и не стал спорить. Хотя, ещё бы он спорил!

— Я понял, командир…

— Не понял, а ты должен впредь так не делать. Как минимум убережёшь себя от встречи с особистом за то, что бросил ведущего в бою. Он может и так расценить, — сказал я.

— А почему особист это «минимум»? — спросил Вася.

Артемьев и Булкин напряглись и прокашлялись одновременно.

— Потому что ведущий, такой как я, тебя угандошит по полной, ферштейн?

— Да, ферш… фарш… ну, в общем, понял, командир.

Я выглянул на улицу и оценил ухудшение погоды. На вылет нам осталось часа два-три, а потом настанут сумерки, и снимки совсем не получатся.

— Что там? — спросил у меня Слава Булкин.

— Надо лететь. Времени в обрез.