Первый заместитель главкома ВВС взял паузу. Кадровик, на которого он посмотрел, только пожал плечами в ответ на вопрос о моём месте назначения. Такого распределения ни в одной из моих двух жизней ещё небыло

— Сейчас везде нужны лётчики. Вон, и на Западном фронте в одном из полков семь… а нет, четыре самолёта остались и шесть лётчиков живых. И вот ещё один полк. Точнее, уже был полк, — рассуждал кадровик, просматривая документы.

— Вот и я про тоже. Сколько человек мы сегодня сможем выписать? — повернулся Астахов к начальнику госпиталя.

Бригврач открыл свой портсигар и достал папиросу.

— Не могу тебе пока сказать. Врачебно-лётная комиссия посмотрит и определит. Вы должны понимать, всех лётчиков на фронт мы не выпишем. Хотя, они все при попадании в госпиталь задают первоначально один и тот же вопрос. Какой, старший лейтенант? — спросил начальник госпиталя у меня, закусив зубами папиросу.

— Когда меня выпишут, — ответил я.

— Вот! Не «через сколько?», не «как меня лечить будут?», не «всё ли у меня нормально, доктор?», а сразу «когда меня выпишут?».

Бригврач достал зажигалку фабрики «Коминтерн» с какими-то узорами и поджёг папиросу.

— Так, сколько мы можем выписать? — спросил генерал-лейтенант Астахов.

— Все кто в коридоре, точно выпишутся. Остальные по этому списку, который вы сформировали, под вопросом. И вообще… — начал говорить начальник госпиталя, но тут в дверь кабинета постучались.

Разговоры сразу утихли, но адъютант генерала Астахова и кадровик из командования ВВС работу не прекращали.

— Да, войдите, — громко сказал бригврач.

Через секунду дверь открылась, и на пороге появился Всеволод — мой сосед по палате.

— Разрешите войти, старший лейтенант Соколов явился…

— Ты чего сюда пришёл опять? Я уже тебе всё сказал. Нет, не выпишу, и даже не проси, — перебил его начальник госпиталя, но Сева не сдался.

Он сделал на костылях два шага вперёд и замер.

— Разрешите обратиться, старший лейтенант Соколов. Требую немедленной выписки в полк! Готов летать на любом типе истребителя, — громко произнёс он.

Первый замглавкома Астахов даже отложил в сторону моё предписание, а бригврач закашлял от столь громкого требования моего товарища.

— В полк⁈ — воскликнул начальник госпиталя, сильно подняв брови.

— Да, товарищ бригврач! Нога моя отлично работает. Вот, сейчас покажу…

Тут Всеволод и отставил в сторону костыли, держась рукой за шкаф на входе. Он набрал в грудь побольше воздуха, посмотрел на бригврача и шагнул вперёд уже без какой-либо поддержки.

— Стой! — вскрикнул начальник госпиталя, когда раздался глухой стук удара ноги Соколова об паркет.

Я в этот момент уже «подлетел» к Севе, чтобы не дать ему упасть, но он начал отмахиваться от меня. Гипс у него был невероятно тяжёлый, и переместить ногу было сложно.

— Ну и чего ты мне здесь встал в позе «подбитого журавля»⁈ — возмутился бригврач, но это ещё больше раззадорило Севу.

Он сделал ещё один шаг вперёд. Судя по его напряжённому лицу, ему было очень больно. На адреналине и упрямстве он смог сымитировать один шаг.

Тут же он слегка закачался и вот-вот должен был упасть, когда его гипсовая колода второй раз буквально врезалась в паркет. Соколов нелепо взмахнул руками, ловя баланс, но начал валиться влево. Тут я его и подхватил.

Всеволод замер, опираясь на здоровую ногу.

Я заметил, как у него выступила испарина на лбу. Он утёрся рукавом и постарался выпрямиться, сохраняя бравый вид.

— Вот, товарищ бригврач. Годен без ограничений!

Начальник госпиталя уже и не стал ничего говорить, а только сильно затянулся и выпустил дым.

— Спокойно, Сева, — шепнул я товарищу.

— Да… я… нормально. Могу ещё пару шагов сделать.

— Не стоит. Тебе ещё обратно в отделение идти, — ответил я.

Соколов кивнул и сильнее опёрся на моё плечо. В этот момент слово взял Астахов, пока начальник госпиталя перекуривал.

— А педали ты как отклонять собираешься, старший лейтенант? На морально-волевых?

— Никак нет. Нога отлично работает. Надо только гипс снять. Он мне мешает, — возразил Соколов.

— Ну-ну, рассказывай, — покачал головой начальник госпиталя.

Думаю, что всем в этом кабинете было уже понятно — Сева идёт долечиваться. В этот момент вновь открылась дверь из зала, где заседала врачебно-лётная комиссия.

На пороге появился следующий выписывающийся лётчик.

— Разрешите… или я не вовремя? — сказал он.

— Заходи. Проходи к столу и называй фамилию чтоб получить документы, — махнул ему начальник госпиталя, показывая на свою помощницу.

Генерал-лейтенант Астахов в свою очередь выдержал паузу и потёр переносицу.

— Так, орёл ты наш Соколов, благодарю за рвение, но сейчас не до тебя. В следующий раз. Подлечишься, гипс снимут и тогда поедешь на фронт. А, сейчас, свободен, старлей, — показал на дверь Фёдор Алексеевич.

Соколов попытался, что-то сказать, но строгий вид первого замглавкома Астахова не располагал к спорам. Сева расстроенно опустил голову, поблагодарил меня за помощь и взял костыли. Он развернулся и, оставив на натёртом паркете белый меловой след, вышел в коридор.

— Этот «орёл»… тьфу, Соколов, уже второй раз ко мне приходит, — выдохнул бригврач и затушил папиросу.

— В третий раз тоже придёт. Настырный попался. Так, Михайлов, вернёмся к тебе, — сказал Астахов и вновь взял предписание.

Он несколько секунд думал, чтобы туда вписать. Хотя о чём здесь рассуждать я понятия не имел. Отправлять меня надо туда, где есть ЛаГГ-3. Мой полк, как мне говорили, убывал на переформирование и не факт, что весь личный состав не раскидали по разным частям.

А уж где сейчас лучше мне быть, пускай решает командование. Люди сейчас нужны везде, неважно какой фронт или корпус ПВО.

— Напомни, ты на каком типе истребителя летал? — спросил у меня Фёдор Алексеевич.

— На ЛаГГ-3.

— Недавно переучился вместе с полком?

— Да. В июле, — ответил я.

Генерал-лейтенант кивнул и поставил свою подпись в самом низу предписания.

— Что у нас в 50-й армии на Брянском фронте? — спросил он у кадровика.

Тот сразу погрузился в бумаги, пролистал пару списков и сделал себе какие-то пометки.

— Там есть ЛаГГи. Вот, две эскадрильи пустые в полку… В полку, который ещё не сформировали, поскольку людей нет. В данный момент командир полка на аэродроме… Глоково.

— Ясно. Вот туда и отправим тебя. На Брянский фронт. Какой полк? — произнёс Астахов и отдал предписание адъютанту.

— 126-й полк, товарищ генерал.

— Пусть будет так. Получай документы, готовься к убытию и жди остальных. Следующий! — громко сказал Астахов и к нему подошёл другой лётчик, который только что вошёл в кабинет.

Адъютант генерала быстро заправил бланк в машинку и приготовился набирать. Я подошёл ближе и внимательно смотрел, как майор стучит по клавишам, набивая буквы в строчках предписания

— В распоряжение командующего ВВС 50-й армии…126-й истребительный полк…

Через минуту мне отдали данный бланк. Это был небольшой, размером примерно с половину тетрадного листа, лист из шершавой серовато-жёлтой бумаги. В верхней части крупным типографским шрифтом был заголовок «Предписание», а в углу штамп Командования ВВС РККА.

Ниже шли напечатанные на машинке неровные строчки: куда, в чьё распоряжение и в какой срок надлежит прибыть. В самом низу выделялась подпись генерала Астахова чёрными чернилами и слегка смазанная фиолетовая круглая печать Командования ВВС Красной Армии.

Следом мне отдали командировочное удостоверение, пропуск на аэродром на Ходынском поле и вписали в полётный лист на борт ПС-84.

— Полетите со всей группой и грузом на Глоково в район Тулы. Вылет в 23:50. Машины под всех лётчиков подадим в 22:00, — сказал адъютант, и протянул мне документы.

— Понял.

Майор устало зевнул, протёр глаза и встал со своего места.

— Успехов вам. У меня брат сейчас на Брянском фронте. Командир роты в стрелковом полку в составе 50й армии. Так что вы уж там подсобите им, насколько возможно, — сказал адъютант генерала и пожал мне руку.

— Сделаем. Спасибо, товарищ майор.

Я вышел из кабинета начальника госпиталя и отправился в своё отделение врачебно-лётной экспертизы. Естественно, что по пути я прочитал снова все документы, внимательно подмечая для себя любую деталь.

Жаль, что у меня не выйдет попасть обратно в свой полк. Всё же, в 139-м полку у меня уже начали складываться нормальные отношения. Батя мужик хороший, с Коровиным неплохо слетались, а за моего ведомого Булкина мне уже и не стыдно. Даже товарищ особист Вилор Руднев в последние дни моего пребывания в части казался мне нормальным парнем.

В палате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Всеволода. Окна уже были наглухо закрыты плотными светомаскировочными шторами, и только один из светильников слабо освещал помещение.

— Куда направили, Андрюха? — спросил у меня Соколов.

— Брянский фронт. Пока что под Тулу. Там на аэродроме Глоково самолёты есть в полку, а людей нет.

— Понятно. У них людей не хватает, а я тут лежу. Сколько можно уже⁈ — произнёс Сева и хлопнул сгоряча ладонью в стену.

— Смотри, так ещё и руку сломаешь. Ещё дольше пролежишь. А вообще, тебе надо успокоиться, — сказал я и присел на кровать Всеволода.

Соколов недовольно на меня посмотрел. Будто бы это я, а не немцы виноваты в том, что он лежит на койке.

— Ты-то вот, Андрей, зачем так говоришь⁈ В чём сложность меня допустить и выписать? Сняли бы гипс и всё, я бы потихоньку расходился. А там и на фронте…

— Прекращай и послушай меня, — перебил я Севу.

Он всё ещё смотрел на меня недовольным взглядом, но перечить не стал.

— Слушаю.

— Запоминай, а лучше записывай. Ты со своей загипсованной ногой в лучшем случае только по прямой лететь можешь. Даже взлёт-посадка для тебя будут сложным в плане нагрузок. И не надо мне говорить, что ты каменный и всё выдержишь. Первая же «карусель» с Мессершмиттами и ты её не вытянешь на первых же секундах. Либо сам выйдешь из боя, либо тебя выбьют. В любом случае подставишь напарника. Этого ты хочешь?

— Конечно, нет, — сказал Соколов и повертел головой.

— Так вот лечись. На твой век ещё хватит войны, — ответил я и пожал руку Всеволоду.

Вроде бы он смирился с тем, что надо долечиться, а не пытаться «проскочить» с гипсом.

Следом я подошёл к своей кровати, где уже лежала стопка обмундирования. Я снял больничную одежду, надел чистое бельё и натянул плотные синие суконные галифе. Я вставил ещё по одному «кубарю» в петлицы и пришил их к воротнику гимнастёрки.

Одевшись, я собрал свои вещи в «сидор» и присел на кровать в ожидании убытия на аэродром.

Дверь чуть приоткрылась, и в палату неслышно шагнул старшина. На вид ему было лет пятьдесят. На сгибе локтя он держал три шинели, а в другой руке фуражки. Следом за ним вошёл красноармеец с завязанным вещмешком.

— Готов убывать, сынок? — спросил старшина.

— Да, отец. Мы бы и сами зашли за одеждой.

— Брось ты, мне несложно. Шинели вам примерно подобрал по росту. А это в дорогу паёк.

Красноармеец аккуратно опустил вещмешок на край кровати, и внутри глухо стукнулись несколько банок.

— Собрал по лётной норме. Тушёнка, буханка, галеты. Банку сгущёнки ещё каждому. Так, ну и вот… — произнёс старшина и протянул мне пачку папирос «Казбек».

Я кивнул и пожал руку старшины.

Как это обычно бывает, с отъездом нас торопили. Машины приехали раньше, а сам вылет перенесли на полтора часа раньше.

В палате я, Ростик и Гаврилов уже были в ожидании отправки и команды на выход.

Гаврилов в это время прилёг на кровать, а Ростислав ходил по палате, о чём-то очень сильно размышляя.

— Ерунда какая-то. Я умею летать на У-2, «ишачке», Як-1 ну и ещё на паре самолётов. А в моём будущем полку ещё ни одной машины нет. Вот как это понимать?

Ростик и Гаврилов тоже летели вместе со мной на Брянский фронт. Ростику дали назначение в полк, который пока существовал только на бумаге.

— Всё будет. И самолёты, и люди, — сказал Гаврилов.

Майора Гаврилова и вовсе направили в распоряжение командующего ВВС 50-й армии, без назначения в конкретный полк.

— Ага. Кстати, может теперь на командира эскадрильи назначат. Я тут слышал, что знаменитая Марина Раскова, ну та самая Герой Советского Союза, собирает списки девушек-лётчиц. Полки хотят женские формировать. Может туда сложится попасть, — сказал Ростик и мечтательно поднял глаза вверх.

Сева переглянулся со мной и Гавриловым, и они громко засмеялись. Я лишь улыбнулся. Мне ведь было прекрасно известно, что скоро выйдет приказ о формировании женских полков. В том числе и знаменитого бомбардировочного полка «Ночных ведьм». Но до полного формирования им ещё далеко.

— Через 20 минут отъезд выписывающихся, — заглянула в нашу палату Ольга Петровна.

— На дорожку присядем, — предложил я и устроился поудобнее на кровати.

— Можно, — ответил Гаврилов и тоже сел.

Ростислав же пока ходил по палате и не торопился опуститься на пятую точку.

В этот момент в репродукторе прозвучал щелчок. Сегодня мы уже узнали об оставлении Киева из выступления Левитана. Может быть ещё какое-то сообщение от Совинформбюро.

Однако, вместо сурового голоса легендарного диктора началась музыка. Из репродуктора прозвучали «переливы» рояля, хоть и в сопровождении оркестра.

Даже шебутной Ростислав замолчал и присел на кровать.

— В далёкий край товарищ улетает. Родные ветры вслед за ним летят, — запел Марк Бернес свою легендарную песню.

Было удивительно видеть, как каждый из ребят тихо подпевает слова про «любимый город», который «в синей дымке тает».

Никогда бы не подумал, что такая песня о доме может щемить душу.

Как только Бернес закончил петь, мы попрощались со Всеволодом и вышли из палаты.

Спускаясь по широкой парадной лестнице ЦНИАГ, я мысленно уже был на аэродроме. В голове ещё играла мелодия «Любимый город», но Ростик постоянно пытался вклиниться в мои размышления.

— Андрей, а Катька чего? Придёт провожать?

— Не понимаю, зачем это ей.

— Эх, вот мне такие пирожки, как тебе, никто из девчонок не делал. Так что я уверен, что у Кати к тебе серьёзные чувства, — заявил Ростислав.

— Ага. А если бы она мне пирог или торт сделала, то это уже говорит о нашей скорой свадьбе, так? — улыбнулся я.

— Ну… вполне себе потянет, — посмеялся мой уже бывший сосед по палате.

Только мы спустились в вестибюль, как я увидел у дверей Катю Голубеву. Видно, что девушка уже давно стояла ждала, кутаясь в тёмный платок поверх белого халата.

— Андрюха, ну пока пирога нет. Так что…

— Иди уже, знаток, — подтолкнул я Ростика и подошёл к Голубевой.

Катя улыбнулась, когда я оказался напротив неё.

— Побыстрее. Времени нет, — услышал я за спиной.

Это прошёл мимо тот самый кадровик, который был в кабинете у начальника госпиталя. На улице в это время гудел двигатель автобусов ЗИС-8, в которых нас всех должны были отвезти на аэродром.

— Уезжаете, Андрей?

— Да. Документы получены. Место назначения определено. Катя, спасибо тебе за всё. За заботу, за помощь в восстановлении… — начал говорить я и тут же остановился.

Девушка вдруг сделала шаг вперёд, и сама крепко обняла меня, уткнувшись лицом в шинель.

— Ты… там береги себя. А я тебе письма буду писать, хорошо? — сказала она.

— Хорошо, — ответил я.

Тут Катя подняла голову и зацепилась платком за воротник моей гимнастёрки. Я его отцепил, но вдруг раздался тихий металлический стук.

На пол упала латунная «птичка», соскочившая с голубой петлицы. Я наклонился и поднял блестящую эмблему с крылышками и пропеллером.

— Эмблемка упала, — улыбнулась Катя, смахнув слезу с глаз.

Я не стал крепить «птичку» обратно, а просто вложил её в ладонь девушки.

— Оставь себе на память. Может будешь лётчицей. В эфире встретимся.

Катя посмеялась и крепче сжала эмблемку.

— Да. У меня ж с вестибулярным аппаратом всё хорошо.

Девушка ещё раз обняла меня на прощание, и я ушёл.

Толкнув тяжёлую дверь, я быстро выскочил на улицу и забежал в автобус.