Такой вызов в вечернее время можно было назвать «неожиданным» с большой натяжкой. Случаи с очень экстренными ВЛК уже были на моих глазах, но это было по большей части исключение. А тут сразу несколько человек на выписку и даже никому наше рвение не нужно было.

— Ольга Петровна, почему так срочно⁈ Он же ещё не выздоровел. Я ему ещё не весь курс провела, — начала возмущаться Катя, но она явно обращалась не по адресу.

Ольга Петровна нахмурилась, поставила руки в боки и приготовилась приструнить Голубеву.

— Значит так, Катерина! Ты… — громко начала медсестра нашего отделения врачебно-лётной экспертизы.

— Олечка Петровна, возьмите пирожок и успокойтесь, — улыбнулся я.

Та посмотрела на меня, фыркнула, взяла всё же один из пирожков и пошла в отделение.

— Шуры-муры тут устроили. Война идёт, а они… м-м-м, а пирожок вкусный, — «растаяла» медсестра, попробовав печёное изделие.

Я улыбнулся и повернулся к Екатерине.

— Ты чего, Кать? Это ж хорошо, что меня выписывают. Значит, твои занятия удались.

— Ага, удались. Ты уедешь, а я здесь… — махнула рукой Катя, но недоговорила, прикрыв рот ладошкой.

Глаза девушки слегка покраснели. Видно, что она с трудом сдерживает слёзы.

Ну, в принципе, я и не удивился такой реакции Екатерины. Видимо, девушке я сильно понравился. Может даже больше, и естественно, она никуда не хочет меня отпускать, даже если немцы будут уже под Москвой.

А они уже не так далеко.

— Я всё равно уеду, Катя. Потому что есть Родина. И других лётчиков у неё нет, — ответил я, нагнулся к Кате и поцеловал в щёку.

После этого я повернулся к двери и вошёл в отделение. Раз уж срочно, значит, надо торопиться.

В коридоре нашего отделения было не по больничному шумно. Из палаты в кабинеты врачей ходили пациенты с медкнижками и какими-то бланками. Медсестра Ольга Петровна открывала двери палат и называла фамилии лётчиков, которые готовятся на выписку.

— Быстро собирайтесь. И постельное не забываем собирать, — громко говорила медсестра.

— Петровна, так меня ещё не выписали. Может я ещё переночую, — отвечал ей один пациент.

— Ты мне не рассказывай тут! Я ещё Чкалова помню в этих стенах. Если уж всех врачей вызвали на комиссию, то значит, выписывают. Так… это что такое⁈ — возмутилась медсестра, увидев с большой трёхлитровой банкой молодого лётчика в звании сержанта.

Банка была наполнена жидкостью желтоватого цвета. Если бы на ней не было написано «ВЛЭ» и не приклеен листок с фамилией больного, то можно подумать, что парень нёс в ней лимонад.

Но вот запах говорил сам за себя.

— Ольга Петровна, я наполнил. Как в направлении было написано. Сутки наполнял, — доложился сержант, протягивая медсестре этот огромный резервуар с мочой.

Стоящие рядом пациенты повалились со смеху, но завидев суровый взгляд Ольги Петровны, разбежались в стороны.

— И что это, Вася? — спросила медсестра.

— Как что? Вот у меня направление и на банке написано «Анализ мочи на отстой», — гордо вытянулся парень.

Я сам не удержался от смеха, проходя мимо этой сцены. Жаль парнишку, но «развод» про мочу «на отстой» в моё время был классикой для новичков.

— Тихо, Андрюша. В твоей палате лежит этот бедолага? — спросила она.

— Нет, — ответил я, стараясь успокоиться и не смеяться.

Я пошёл дальше к палате, а Ольга Петровна давала молодому парню разъяснения.

— Вася, тебя разыграли. Поэтому банку выливаешь и собираешься на комиссию. Быстрее, доверчивый ты мой, — отправила его медсестра собираться.

Я зашёл к себе в палату.

Гаврилов и Ростислав собирали потихоньку вещи. Из репродуктора в это время тихо играла известная довоенная песня в исполнении Павла Михайлова.

— В этот час ты призналась, что нет любви… — звучали слова песни «Утомлённое солнце».

Наш терапевт в звании военврача 3 ранга стоял в центре палаты. Он как раз раздавал всем медицинские книжки и объяснял, куда и как заходить.

— Не забываем представиться председателю комиссии. Он в звании военврача 1 ранга. Человек серьёзный и весьма строгий. Особенно в нашем с вами «особом» случае. Так, а вот и Михайлов, — обратил он на меня внимание.

Врач пристально посмотрел на меня и сел за стол. Он открыл мою медкнижку, чтобы дописать что-то.

— Ты ж теперь старший лейтенант, верно? — спросил военврач.

— Да, доктор, — ответил я, посмотрев на своих соседей по палате.

Ростислав в это время заправлял койку, с которой снял бельё. Всеволод сидел на кровати и «волком» смотрел на нас. Ему с его загипсованной ногой сегодня явно не поставят «Годен».

— Вот, Михайлов. Держи, я всё заполнил. И с орденом тебя поздравляю. Извини, спирт дать не могу. Нам с тобой на комиссию ещё идти, — протянул он мне мою медицинскую книжку и пожал руку.

— Спасибо. Этого достаточно, правильно? — спросил я у врача, забирая медкнижку.

— Да. Карту стационарного освидетельствования будем уже заполнять на самой комиссии. Там и врачи вас быстро осмотрят. Побыстрее собираемся, нас с вами очень торопят, — сказал военврач, выдавая Гаврилову его медкнижку.

Сейчас капитан со шрамами на лице выглядел гораздо веселее. Видно, что он ждал этого момента и рад приближающемуся возвращению на фронт.

Только военврач хотел выйти из нашей палаты, как со своей койки вскочил на одной ноге Сева.

— Товарищ доктор, ну а я как же⁈ — возмутился он, прыгая на одной ноге.

— Тебе ещё рано. Гипс снимем, разработаешь ногу и будем смотреть… — отвечал военврач, но Всеволод так и рвался «в бой».

— К тому времени и война закончится. Давайте снимем, и посмотрим что-там у меня, — поскакал за врачом наш сосед по палате, но врач был категорически против.

Естественно, с такой ногой, куда сейчас Севе в самолёт садиться. Может и правда, как выздоровеет.

Майор Гаврилов сложил свою выписку из приказа о присвоении звания и положил в «сидор». Следом он достал из тумбочки книжку и письма.

— Если честно, не думал, что так быстро нас отсюда выпишут, — произнёс он, присаживаясь на кровать.

— Наверняка генерал Астахов по этому поводу приехал. Значит, на фронте совсем всё плохо с лётчиками, — сказал ему Ростислав, убирая в свой мешок мыльно-рыльные принадлежности.

— А ты что скажешь, Андрей? К чему такая спешка? — спросил у меня Гаврилов.

Мыслей у меня было много по данному вопросу. Проще всего было предположить, что потери в авиации большие и опытные лётчики нужны ВВС прямо сейчас. А тут в одной палате уже трое как минимум готовы к выписке.

Но ведь мы не одни такие. Большую часть отделения сейчас отправляют на комиссию. Ещё и в столь позднее время.

Если учесть, что сейчас 21 сентября 1941 года, то изменения грядут большие. Сейчас просто затишье перед «бурей».

— Думаю, что на фронте грядут или уже грянули изменения. У нас из отделения можно пару эскадрилий различных типов истребителей собрать. А то и полк, если в других отделениях покопаться и выписать.

Гаврилов молча кивнул, а вот весельчак Ростик только усмехнулся.

— Значит, в наступление скоро пойдём. Ты же слышал, что под Киевом идут бои. А на западном фронте изменений нет, так? — размышлял Ростислав.

— Да, всё верно. И что ты этим хочешь сказать? — спросил у него Гаврилов.

— А то, мужики, что всё. Баста карапузики! Сейчас погоним немца…

Только Ростислав это сказал, песня в репродукторе прекратилась.

Следом раздался сухой щелчок и последовала эфирная тишина. Все мгновенно замолчали и обратили свои взгляды на репродуктор.

Даже Всеволод, который только что зашёл в палату, остановился на входе и прикрыл дверь. И сразу же из репродуктора раздался суровый голос диктора:

— Внимание! Говорит Москва. От Советского Информбюро, — начал своё выступление Левитан.

Сева аккуратно присел на стул, а Ростислав подошёл к репродуктору вплотную.

— В течение 21 сентября наши войска вели бои с противником на всём фронте. После многодневных, ожесточённых боёв наши войска оставили Киев…

Вот она и причина. Юго-западный фронт не выдержал ударов танковых группировок немцев. Кольцо сомкнулось.

Теперь 2-ю танковую группу Гейнца Гудериана направят на Москву, а именно на направление Орла и Тулы.

В это же время 4-я танковая группа Гёпнера совершит марш с Ленинградского фронта и завершит формирование бронированного кулака. Ей предстоит наступать на Спас-Деменск и Юхнов.

Ну и та самая 3-я танковая группа Гота, которого потом сменит Рейнгард, будет наступать из района Духовщины. И это несмотря на то, что их наступление захлебнулось в районе Ярцево.

Когда сводка закончилась, Ростислав убавил звук и выдохнул.

— Так себе новости, — подытожил новоявленный капитан, и мы продолжили собираться.

Через несколько минут весь личный состав, который гипотетически можно было выписать, собрали у кабинета врачебно-лётной комиссии.

За большими дверями уже собрались врачи и туда же прошёл… генерал-лейтенант Астахов. Военного комиссара ВВС я не видел, но и присутствие столь высокого начальника уже говорит о серьёзности ситуации.

— И куда отправят?

— Да кто его знает. К себе в полк я, видимо, не вернусь. Они уже куда-нибудь из-под Киева перелетели.

— Ага. Если Киев отдали, сейчас немец и на Москву пойдёт.

Все разговоры были только о предстоящей выписке. Меньше всех разговоров было только от нашей тройки — Гаврилова, Ростика и меня.

— Ты не знаешь, где твой полк сейчас? — спросил у меня Гаврилов.

— Последние новости были, что их на очередное переформирование отправили в конце августа. Куда именно не знаю.

— Мой полк вообще уже не существует. Может сами свой сделаем? А что, я не против, — улыбнулся Ростик.

Беззаботный человек, но мыслит широко. Из всех собравшихся и правда можно «состряпать» какой-нибудь смешанный полк. Вопрос только, где столько самолётов взять.

В этот момент дверь открылась и к нам вышла девушка в белом халате и колпаке.

— Так, заходит у нас… мамочки! — удивилась девушка такому количеству народа.

У неё в руках был только небольшой листок, в котором записано не так уж и много фамилий. Вот её и удивило количество «соискателей» на выписку.

— Я, Мамочкин, — громко ответил с конца коридора молодой парень и подошёл к двери.

— Эм… нет. Вы пока ждите. Вас просто очень много.

И тут из кабинета прозвучал, прямо-таки, крик.

— Я сказал, живее Света! Сколько можно ждать!

В коридоре все замолчали. Похоже, что наш терапевт не зря предупредил про председателя ВЛК. Раз он так может при Астахове орать, значит, мужчина и правда серьёзный.

— Иду-иду. Так, Михайлов, пожалуйста, проходите. Где вы у меня⁈

— Это я, старший лейтенант Михайлов, — вышел я вперёд и протянул медсестре книжку.

— Ага. Заходим за мной. Не забываем представиться. Не разговаривать, пока не спросят. Вопросы врачам не задавать. Говорить быстро, но понятно. Так, что-то забыла… — задумался девушка, крепко прижимая мою медкнижку.

— Дышать-то можно? — уточнил я.

— Дышать… да, конечно. Не запрещено, — волновалась девушка, когда открыла дверь.

Ну, спасибо и на этом. А то уж я подумал, что и вдох-выдох по расписанию буду делать.

Я вошёл следом за девушкой. Сразу же почувствовал запах спирта и табака. Ощущение такое, будто здесь только недавно покурили. В условиях светомаскировки никто и не откроет теперь окно на проветривание.

Медсестра Света прошла дальше в угол комнаты и села за отдельный стол, заставленный папками и документами. Рядом с ней сидела ещё одна девушка за печатной машинкой и быстро постукивала по клавишам.

На стене висела таблица для оценки зрения. Рядом плакат, где были показаны мышцы человека и скелет. И всё в таком же духе. Даже повесили пару плакатов патриотической направленности.

В центре комнаты стоял длинный стол, накрытый суконной скатертью синего цвета. За ним сидело много врачей в белых халатах. Каждого из них я узнал.

Все врачи, которые меня и моих коллег лечили в госпитале. Это были терапевт, хирург, окулист, невропатолог и…начальник физиотерапевтического отделения.

Генерала Астахова я не увидел. Судя по всему, он вышел в другую комнату. Дверь в такое помещение, как раз была за спиной главного человека за столом.

Это был крупного телосложения врач. Именно у него из-под белого халата выглядывал воротник формы с петлицами военврача 1-го ранга. Он смотрел на меня и совершенно не моргал. Зато успел «срисовать» меня полностью. Ощущение, что мой шрам на боку он видел и через больничный халат.

Я подошёл ближе и вытянулся перед председателем.

— Товарищ военврач 1-го ранга, старший лейтенант Михайлов на… — начал представляться я, но председатель не дослушал и махнул рукой, останавливая меня.

Он открыл мою книжку, а затем историю болезни.

— Вольно, старлей. Раздевайся и вперёд, по кругу. Начинай с окулиста.

Я подошёл к «глазнику», и мне сразу же дали команду прочитать нижнюю строчку.

— Только не надо мне тираж выпуска плаката читать! — вновь возмутился председатель.

М-да, с нервами у человека не всё хорошо. Кому придёт в голову прочитать уж прям настолько нижнюю строчку. Раз он так кричит, значит, были уже прецеденты.

Следующим были отоларинголог и невропатолог. Один проверил уши, горло и нос. Другой обстучал колени резиновым молоточком и скомандовал сдвинуть пятки, вытянуть руки и закрыть глаза.

— Нормально, — махнул рукой невропатолог и показал проходить дальше.

В это время уже запустили и следующего человека. Видно, что врачи торопились.

Дольше всех меня осматривал хирург. Естественно, что ему нужно было удостовериться, что у меня «дырка» в боку затянулась.

— Всё у него хорошо, — сказал хирург и «передал» меня председателю.

Тот сразу же вспылил, когда перед ним оказалась моя карта стационарного освидетельствования.

— А чё ты его ни присесть не заставил, ни отжаться?

— Не надо. Он подъём переворотом уже делает, верно я говорю? — повернулся хирург к главному физиотерапевту.

— Да. Товарищ Голубева его выходила.

Тут председатель кивнул и открыл мою карту.

— Голубева. Наша звёздочка. Ей на Спартакиаде выступать надо, а она здесь. Хотя, и Спартакиады-то сейчас нет, — покачал головой военврач 1-го ранга и надел очки для чтения.

Он быстро пробежался по карте и остановился на заключении.

— Так, старший лейтенант… понятно, понятно… Поступил с диагнозом касательное осколочное ранение мягких тканей левой боковой поверхности грудной клетки с…

В общем название моего диагноза председатель читал минуты две.

— Тьфу… да какая разница, острая или «тупая» у тебя кровопотеря. Две ноги есть, две руки есть, оба глаза видят.

Военврач 1-го ранга ещё раз просмотрел акт, размашисто расписался и с силой поставил свою печать. Как раз там, где было написано «Годен к лётной службе без ограничений». Следом сделал такую же запись и в медкнижке.

— Одевайтесь и бейте фашистов дальше, — произнёс он, протянул мне руку, и я пожал её.

Я забрал медкнижку и собрался уже уйти, но председатель меня остановил.

— Не туда, Михайлов. Теперь старший лейтенант, зайдите вон в ту дверь. Вас там ожидают.

Председатель ВЛК показал как раз на дверь, которая была за его спиной. Не думаю, что там потайное помещение. Просто переход в другой кабинет.

Я постучался и приоткрыл дверь.

— Разрешите войти? — спросил я, заглядывая внутрь помещения.

На стене висел портрет Иосифа Виссарионовича, а с ним рядом и Ленина. Вдоль стен стояли застеклённые шкафы из красного дерева. В них ровными рядами стояли медицинские справочники, а на отдельных полках поблёскивали никелированные инструменты. В углу возвышался тяжёлый металлический сейф для документов.

В центре стоял массивный двухтумбовый дубовый стол, покрытый толстым зелёным сукном. На столе была знаменитая настольная лампа с зелёным абажуром и несколько телефонов.

— Проходите. Ваша фамилия? — махнул мне человек, сидящий за большим столом этого просторного кабинета с закрытыми шторами.

Он был в кителе с петлицами бригврача и, похоже, что это начальник госпиталя. У одного из окон стоял и генерал-лейтенант Астахов.

Ещё за отдельным столом сидели представитель начальствующего состава в звании подполковника и адъютант Астахова, которые оформляли какие-то документы. Рядом с ним женщина в белом халате, которая тоже заполняла бланки.

— Старший лейтенант Михайлов.

Адъютант быстро покопался в бумагах и передал их бригврачу. Следом и женщина поднесла бумаги на стол начальнику.

— Ага. Ну всё, вы здоровы, — сказал мне бригврач и расписался в бланке.

Следом мне тут же оформили справку ВЛК, личные документы и аттестаты.

— Теперь вами занимается Фёдор Алексеевич и его кадровик, — произнёс начальник госпиталя и показал ещё на одного майора, который сидел вместе с адъютантом и весь обложился бумагами.

Я кивнул и повернулся к генералу. Астахов затушил папиросу в пепельнице и подошёл ко мне ближе.

— Я же тебе сказал, что скоро выпишут, — улыбнулся он.

— Да, товарищ генерал.

— Итак, вас всех выздоровевших и отдохнувших нам необходимо перераспределить по полкам. Сразу говорю, времени на раскачку нет. У нас дни для формирования обороны Москвы. Про потерю Киева ты слышал?

— Да, слышал.

— Поэтому мы и формируем полки «из того и тех, что есть». Собираем всё по направлениям. Уже даже не дивизии, а полки и эскадрильи становятся смешанными. Так что направления у нас следующие: Западный, Брянский и Резервный фронты. Ещё есть 6-й корпус ПВО.

Астахов взял у адъютанта бланк предписания, задумался, а затем повернулся к кадровику.

— Куда мы его отправим?