После такой беглой постановки задачи, я ненадолго зашёл в палатку. Оставив снаряжение, я разложил на кровати два свёртка.

В штабе Оперативной группы Рокоссовского меня не только похвалили, но ещё и дали «на дорожку» кое-что весьма ценное. Мне самому этого было много, так что надо было этими гостинцами поделиться со всеми.

В этот момент в палатку вошёл мой подчинённый Булкин.

— Товарищ командир, я рад вас видеть, — улыбнулся мне Слава.

— Привет! Как делишки?

— Война идёт. Тяжко пока, — ответил Булкин.

Слава снял с себя мокрый плащ и повесил на входе. Он прошёл в палатку и присел на соседний топчан.

— Да, согласен с тобой. Ты готов со мной лететь в паре на следующий вылет? — спросил я.

Булкин мгновенно вскочил на ноги, как будто я первый раз ему говорю лететь со мной.

— Да, командир… Я всегда…

— Ну ты чего заволновался так? Мы ещё не взлетели. Вот держи, — протянул я Славе небольшой свёрток из бумаги.

Он аккуратно взял его, но не торопился раскрывать. Булкин только вопросительно смотрел на меня.

— Чего ждёшь? Раскрывай. Я всё не сгрызу.

Слава раскрыл свёрток. В нём был рафинад. Не сказать, что сахар был в дефиците у нас, но ровные кубики были весьма привлекательны для лётчиков.

— Спасибо. А тут много.

— Можешь всем нашим раздать. В полёте можно будет закинуть для восстановления энергии, — подмигнул я.

Булкин обрадовался и пошёл раздавать всем ребятам.

Удивительно, насколько ценным может быть на войне такая мелочь, как простой кубик сахара. Чего уж тогда говорить о втором свёртке.

Я же взял его и пошёл в медпункт.

Второй свёрток мне дал лично майор Аверин из своих домашних запасов. Этот предмет был ещё более ценным в этот период войны. Но есть человек, которому он нужнее.

Подойдя к медпункту, я специально громко прокашлялся, чтобы Наталья Андреевна меня услышала.

— Разрешите войти? — спросил я и откинул тяжёлый от влаги полог санитарной палатки.

— Да пожалуйста, — сказала Рубель, и я шагнул внутрь.

В медпункте пахло лекарствами и йодом.

Наташа сидела за столом, склонившись над амбулаторным журналом. Рядом с ней был столик, где лежали многоразовые шприцы и ланцеты. Всё помещение освещалось «летучей мышью».

Когда я вошёл, она повернулась ко мне. Взгляд был уставший. Что-то Рубель хотела произнести, но неловко задела локтем столик с инструментами. Они громко лязгнули, и Наташа смущённо опустила глаза. Даже в потёмках я разглядел, как на её щеках вспыхнул румянец.

Она изо всех сил старалась спрятать за профессиональной строгостью девичью радость.

— Товарищ Михайлов… с возвращением, — выдохнула она, но тут же откашлялась и строго нахмурила тонкие брови.

— Спасибо! Я к вам торопился…

— Я и вижу. Почему так долго шли до медпункта, Михайлов? А ну-ка, садитесь быстро, — перебила меня старший военфельдшер.

Ну вот, опять включила режим «начальника». Я присел на стул и сразу полез в карман за свёртком.

— Наташа, да меня уже подлатали. Там, в штабе Оперативной группы не поверите, кто меня осмотрел. Осколки стекла вытащила и перевязала. Сказала, что до свадьбы заживёт.

— Сказала, значит⁈ Вы там глазки небось даме строили. Война, вообще-то идёт, Михайлов.

Я выдохнул, чтобы взять паузу.

— Война — это всё приходящее и уходящее. А глазки я никому не строил.

— Вы… вот… сейчас мне строите. Что вы тут принесли? Мне от вас ничего не надо, — замахала Рубель руками.

Какая-то она сегодня нервная. Хотя, девушка просто устала за весь день.

Не успел я ничего сказать, как Наташа ловко перехватила моё запястье и нащупала пульс.

— Так, пульс… в норме. На меня посмотри… те, — скомандовала Наташа.

В её руке блеснул плоский фонарик, и жёлтый луч ударил в лицо, проверяя реакцию зрачков на малейшие признаки скрытого сотрясения мозга.

— Голова не кружится? Тошнота? Давящая боль в висках есть? Только честно, Андрей… эм… Михайлов, в общем.

— Всё хорошо, Наталья Андреевна, — ответил я, и аккуратно свободной рукой подвинул к ней свёрток.

Девушка выключила фонарик и осмотрела мои порезы. Не забыла взглянуть на затянувшийся порез на бедре. Только после этого Наташа сделала какую-то запись в журнале.

— Мне ничего не нужно. Вы здоровы, Михайлов. Теперь отдыхай… те… ой! — воскликнула Рубель, когда я развернул свёрток.

В свёртке было не что иное, как земляничное мыло. В условиях фронта такие средства гигиены и косметики были на вес золота.

— Земляничное. Пользуйтесь, но и это не все. Вам письмо, — произнёс я и положил перед Натальей конверт.

Это было письмо от Зинаиды Куйко, которая меня перевязывала в медпункте в расположении Оперативной группы Рокоссовского. Рубель быстро открыла конверт и пробежалась глазами по тексту. Видно, что Наташа узнала почерк.

— Думала мы уже с ней потерялись. Как призвали нас, мы разъехались по полкам. Она вообще попала в 16-ю армию. Сами знаете, где они побывали. Спасибо вам, Андрей, — улыбнулась мне Наташа.

Приятно делать добро человеку. А уж симпатичной даме тем более.

— Пожалуйста. Я пойду отдыхать. Спокойной ночи.

Только я встал и подошёл к выходу, как услышал покашливание Натальи. Я развернулся, а она ещё продолжала сидеть и смотреть на меня.

— Подождите, — произнесла она и подошла ко мне вплотную.

Девушка посмотрела на меня, держа в руках свёрток с земляничным мылом. Опустив глаза, она потянулась ко мне и быстро поцеловала в щёку.

— Спасибо, — улыбнулась Наташа.

Приятно, но так и хотелось бы ей сказать кое-что другое.

— Я на большее рассчитывал.

И тут взгляд Рубель мгновенно изменился.

Голубые глаза Наташи стали огромными.

— Ой, блин, вслух сказал… — поправился я, но необратимая реакция была уже запущена.

Она открыла рот и со всего маху хотела влепить мне пощёчину, но я успел перехватить её руку.

— Вы хам, Михайлов! Что вы себе позволяете⁈

— Да я как бы ни на что не претендую, Наталья…

— Товарищ старший военфельдшер для вас. Вы свободны. Покиньте меня… расположение… ну, то есть, моё расположение покиньте… выйдите на улицу.

— Да больно надо. Доброй ночи! — ответил я и вышел из палатки.

Я и забыл, что судя по «показаниям» Зиночки, Наташа и правда замужем. Так что как-то само вырвалось.

Но зато Рубель мне мыло не отдала. Хоть приятное человеку сделал.

Утром следующего дня долго времени на раскачку нам не дали. Планируемые вылеты по задачам фронта были отменены. Командование решило раньше начать операцию, а это значит, что и наш вылет на уничтожение «объекта» переносился на сегодня.

Суета была запредельная. Техники быстро подвешивали на самолёты звена Резникова РС-82. С вечера такая задача не ставилась, так что механики и вооруженцы работали крайне напряжённо.

На плотный завтрак времени не оставалось, поэтому успели только «закинуть» по бутерброду и выпить чай.

— Батя со своей группой и Малышев восьмеркой Илов идут к цели на бреющем. Мы идём… на… 2000. Четвёркой и смотрим… по сторонам, — объяснял Коровин нашу задачу, когда мы шли к самолётам.

Параллельно с этим Василий Иванович быстро жевал свой бутерброд и показывал на карте в планшете, как мы будем пересекать линию фронта.

— На обратном пути спускаемся ниже. Прикрываем «горбатых» уже вместе с первым звеном, которое командир ведёт, — продолжил уточнять нам задачу Коровин.

Его ведомый в звании сержанта пил на ходу чай, а Булкин грыз огурец и морковку.

— Ты где его взял? — спросил у Славы его коллега.

— Да… там… ну ты понял, — махнул Булкин в сторону столовой.

— Нет, не понял…

— Сюда смотрим, — прервал его комэск, ведя пальцем по карте.

В этот момент, пока Коровин прожёвывал бутерброд, я повернулся в сторону навеса, под которым мы и питались обычно. Там рядом с входом стояла девушка в белом фартуке и с колпаком на голове. Круглолицая, но достаточно милая.

Булкин на секунду повернулся в её сторону, и она ему махнула, а затем прикрыла рот рукой. Понятно, теперь откуда у Славы такой правильный рацион питания.

— Задача, я думаю, всем понятна. Ну и вот ещё что. Сами понимаете, что ПВО вокруг этого объекта мощное. Просто так ударной группе не прорваться. Поэтому мы выйдем на цель раньше них, — объяснил Коровин.

Я молча кивнул, а ведомые слегка опустили головы.

— Чего носы повесили? Живы будем не помрём. Никто нас ещё не убил и не убьёт. Главное — манёвры. Постоянное изменение направления. Лететь по прямой не больше 10 секунд. Это ясно? — спросил комэск.

— Да, — хором ответили все.

— Тогда по самолётам!

Мой истребитель с бортовым номером 88 сгорел в поле. Так что теперь мне предстояло сесть на другой ЛаГГ-3. Придя на стоянку, я не нашёл Акимовича и свой самолёт на этот вылет.

— Николаич! — услышал я голос старшины.

Он стоял у самого края стоянки и махал мне.

— О! Мой самолёт рядом с вашим, — сказал мне Слава, заканчивая поедание овощей.

— Давай ещё раз обговорим порядок работы. Что ты уяснил? — спросил я у Булкина.

— Держусь за вами. Строй не разрываю. На мессеры не бросаюсь, а в основном даю заградительную стрельбу. Вроде всё, — ответил мой ведомый, когда мы подошли к самолётам.

— Разве? А самое главное? — спросил я.

— Эм… выполнять команды.

— Да, именно. Связь у нас не самая лучшая, но механики сделали, что смогли. Немного улучшили её кустарными методами, — ответил я, вспоминая, что Акимович и его коллеги сделали свои «доработки», как и обещали.

В моём вылете на разведку связь с Ведерниковым работала хорошо. Надеюсь и в этот раз связь не подведёт.

— Доброе утро, Акимыч, — поздоровался я со своим механиком.

Старшина выглядел уставшим, но всё таким же суровым добряком.

— Усё готово. Самолёт трошки побили немцы, но я всё заштопал, — сказал Донских, когда я обходил ЛаГГ.

У него было несколько заделанных пробоин, а краска на его бортовом номере 32 частично слезла.

— Сойдёт. Давай экипироваться, — сказал я, отдавая свою синюю пилотку Акимовичу.

Старшина накинул на меня парашют. 10-ти килограммовый мешок слегка ударил по ногам.

— Как «орёл»? Готов? — спросил Акимович, намекая на Булкина.

Слава в это время стоял у своего самолёта с уже надетым парашютом и смотрел в сторону столовой. Повинуясь своим инстинктам, вновь начал ковыряться в носу. Я помнил, что это у него нервное.

— У него уже не первый вылет. И со мной летал.

— Любо на него будет посмотреть, — сказал Акимович, застегнув одну из лямок.

В этот момент Слава пошёл ещё дальше. Он вытащил палец и… понёс его в рот.

— Булкин, палец! — громко сказал я.

Тут же Слава убрал его и вытер об штанину.

— И всё равно дюже боится, да?

— Не боятся только дураки и балаболы, Акимыч. Поскакали, — ответил я, и стукнулся кулаками со старшиной.

Я подошёл к левой консоли, поставил ногу на усиленную накладку в корневой части и быстро поднялся наверх. Через минуту я уже сидел в кабине и ощущал запахи бензина, масла и клея.

На крыле блестели крупные капли после дождя. Циферблаты слабо светились фосфором в предрассветных сумерках.

Я слышал каждый звук утреннего аэродрома. Как в лесу перекликаются птицы, как с лопастей винта тяжело падают капли воды на траву. Даже тяжёлое дыхание Акимовича, стоящего рядом с самолётом, прекрасно дополняло эту утреннюю безмятежность.

Я обернулся назад. У одного из деревьев присела на один из ящиков Наташа. Она так каждый раз приходит, провожая нас в полёт.

Будто бы в её, женском лице, Родина отправляет каждого на задание.

И хочется, чтобы время остановилось прямо сейчас.

Хлопок и над лесом с громким шипением взлетела «зелёная ракета». Яркая вспышка буквально «пробила» утреннюю серость, отражаясь на стёклах приборов моей кабины.

Я закрепил на шее «ошейник» ларингофона, подсоединил шнур радиостанции и показал Акимовичу поднятый вверх большой палец.

Пора!

— От винта! — крикнул я.

— Есть от винта! — ответил мне Акимович.

Громко зашипел сжатый воздух, заставляя тяжёлый коленвал провернуться. Мотор сухо клацнул. В этот момент я сдвинул РУД, ловя тот самый момент зажигания.

Двигатель начал запускаться, а из патрубков повалило густое облако сизого дыма.

Винт раскрутился, и я бросил взгляд на приборы. Давление масла пошло вверх и начала расти температура воды. А сам ЛаГГ завибрировал, готовясь вырулить на старт.

Через несколько минут я и Булкин уже вырулили вслед за парой Коровина. Всё бы ничего на данном этапе, но вчера был дождь. Грунт сейчас весьма мягкий, и взлетать придётся с определёнными трудностями.

Блин! И ведь только сейчас я вспомнил. Для меня так это вообще впервые будет с подобной размокшей полосы.

Коровин первым начал взлетать. Как только он добавил обороты, винт начинал раскидывать грязь в стороны. Комья липкой глины и вода с рёвом летели назад. Тяжело, но его самолёт оторвался от земли. Следом за ним взлетел и его ведомый.

Настала и моя очередь. Я вывел обороты на 1900, удерживая самолёт на тормозах. Следом отпустил гашетку и прибавил ещё оборотов. ЛаГГ сразу затрясло на неровностях.

Я всем телом чувствовал, как мой самолёт сопротивляется разгону. На таком вязком и мокром покрытии кажется, что ЛаГГ кто-то удерживает за киль. Грязь с глухим стуком барабанила по фюзеляжу. И тем не менее самолёт разгонялся.

Подошла скорость отрыва, и я потянул ручку управления на себя.

— Есть, — выдохнул я, когда самолёт оторвался от раскисшей земли.

Дикая тряска и «барабанная дробь» комьев грязи прекратились. Я убрал шасси и начал набирать скорость, а Булкин уже пристраивался ко мне справа.

Только мы собрались в пару и догнали Коровина, стали набирать высоту и отворачивать на Запад.

Вскоре взлетела и группа Резникова. За 15 километров до линии фронта мы уже были на своей расчётной высоте в 2500 метров. Под нами помимо четырёх ЛаГГов уже летели и штурмовики Ил-2.

Вся группа на предельно малой высоте постоянно маневрировала, повторяя изгибы рек и пролетая над верхушками деревьев.

Солнце уже начало ярко светить. Так что теперь надо контролировать пространство, оглядываясь по сторонам. Но и вниз нужно посматривать, чтобы не потерять из виду группу.

С высоты 2500 зелено-чёрные Ил-2 и наши ЛаГГи сливались со смоленским лесом. Найти их взглядом было не так уж и просто.

Хоть и Коровин вёл нашу группу, но я всё равно контролировал время прохождения поворотных пунктов маршрута и контрольные ориентиры.

Постоянно подкручивал ребристые колёсики триммеров, снимая нагрузку с руля. Правой рукой держал «баранку», а левая так и лежала на рычаге управления двигателем.

С высоты в три километра земля казалась гигантской картой. Вокруг густые леса, нити грунтовых дорог и изгибы рек. Но чем ближе линия фронта, тем сильнее менялся ландшафт.

Кое-где можно увидеть «лунный пейзаж», а от многих деревень остались лишь тёмные пятна пепелищ.

Посмотрев вниз, я не смог разглядеть группу наших самолётов. Их зелено-чёрный камуфляж идеально сливался с лесом. Я сверился с компасом, часами и картой.

— Прошли, — проговорил я, заметив, что мы пролетели «ленточку».

Коровин начал выполнять манёвры по направлению. Судя по нашему местоположению и времени пути, мы слегка идём впереди ударной группы.

Мы с Булкиным выполнили несколько раз «ножницы». Но останавливаться не стали. При таких манёврах удобнее просматривать заднюю полусферу друг друга. Тем более что мы уже подлетали к цели.

Добавив обороты, наша группа приблизилась к искомому объекту. Даже с высоты в 3000 метров был виден район, окружённый со всех сторон различными укреплениями. И теперь нам нужно выполнить свою второстепенную роль.

Коровин начал выполнять вираж на подходе к объекту, но тут же его самолёт тряхнуло.

Я сразу выполнил отворот, а потом и переложил самолёт в обратную сторону.

Будто бы из ниоткуда в небе беззвучно начали появляться «шапки» разрывов. Лишь через секунду до меня докатились глухие хлопки.

С земли по нам начали работать знаменитые 88-миллиметровые орудия Флак.

В этот момент взрыв произошёл слева от меня, а затем и справа. Самолёт швырнуло из стороны в сторону, как при шторме. Меня так болтануло в кабине, что я чуть было не ударился головой об остекление фонаря. По фюзеляжу забарабанила шрапнель. Звук такой, будто на самолёт сыплют крупный гравий.

Мы начали маневрировать с большой скоростью. Булкин только и успевал мелькать то слева, то справа от меня. Постоянно Слава менял курс, высоту и скорость. Приходилось то спикировать вниз на сотни метров, то резко набрать высоту. Всё это дополнить выполненной «змейкой».

От постоянного напряжения сводило скулы, но уйти никак нельзя. Пока мы на себя их отвлекаем, у основной группы есть шанс подойти как можно ближе.