Спустя два дня.

Сразу выбраться из расположения группы Рокоссовского у меня не получилось. Бои шли интенсивные, а немецкая авиация била по Минскому шоссе постоянно. Очередной поездки на лошади я решил избежать и через день смог через одного из посыльных отправить коня в расположение роты лейтенанта Мальцева.

Как только появилась возможность, меня уже даже в моей зашитой и выстиранной форме отправили в Тройкино. Причём самым быстрым из возможных способов — на воздушном «почтовике».

К вечеру 28 июля мы с лётчиком У-2 в звании сержанта подлетали к аэродрому на предельно малой высоте. Даже в нашем тылу этим тихоходным самолётом приходилось соблюдать меры предосторожности. Активность «худых» несколько спала после нашего налёта на Духовщину и пленения Мёльдерса, но они могли сделать какую-нибудь засаду в любое время.

Сейчас мы уже были в нескольких километрах от Тройкино. Лётчик У-2 после пролёта Вязьмы позволил себе набрать 150 метров и огляделся по сторонам. Пока ещё он не увидел ровную поляну аэродрома. Я похлопал его по плечу и показал на пальцах, какой держать курс, чтобы выйти на аэродром.

Ощущения от полёта на биплане, конечно, непередаваемые. Что-то подобное я испытал пару дней назад при скачке на лошади.

Двигатель М-11 тарахтел, подобно швейной машинке. При этом от него шёл небольшой сизый дымок. В моей пассажирской кабине, а таковой она и считалась на самолёте связи, я себя чувствовал как в тесном кабриолете.

Передо мной была приборная доска с минимальным набором приборов и органов управления, дублирующих соответствующие рычаги в передней кабине.

В лицо бил поток воздуха, смешанный с запахом бензина.

Ко мне обернулся лётчик и махнул рукой в перчатке, показывая вперёд и вниз.

Я высунулся за борт, чтобы разглядеть, где мы сейчас пролетаем. Картина уже совсем знакомая. Под нами была пыльная грунтовка, по которой сейчас ехали две «полуторки». Чуть дальше была кривая дуга опушки. Пролетая над ней, я смог разглядеть самодельный памятник — воткнутую консоль крыла ЛаГГ-3. Именно на этом месте мы похоронили нескольких своих товарищей, погибших в боях.

И вот впереди показалось огромное зелёное поле аэродрома. Если не приглядываться, то похоже на большой луг среди деревьев.

Однако, пройдя над кромкой леса, чтобы увидеть посадочное Т, я высмотрел позиции двух установок М-4. А из-под деревьев торчали винты дежурного звена Як-1, укрытые маскировочными сетями.

Только мы вышли на посадочный курс, как сержант в передней кабине перевёл рычаг газа назад. Двигатель как будто чихнул и тут же начал слегка булькать. Звуки совсем неожиданные для меня.

И тут же наступила тишина, в которой отчётливо начали издавать звуки расчалки — стальные тросы, натянутые между крыльями биплана.

— Снижаемся, — услышал я голос лётчика.

Он слегка отклонил ручку управления от себя, переводя тем самым У-2 в планирование. Скорость была в районе 70–75 км/ч.

Ещё немного и мы начали подходить к земле. На высоте метра 3–4 от земли командир нашего экипажа начал выравнивать самолёт. Мы неслись навстречу земле, а трава превратилась в серую ленту.

Тут сержант плавно потянул ручку управления на себя, поворачивая голову немного влево. У-2 задрал нос и перешёл в горизонтальный полёт на высоте полуметра над землёй.

Мотор М-11 уже работал на холостых. У меня появилось чувство, что самолёт буквально завис над землёй.

Скорость подошла к отметке около 50–55 км/ч. Видно, что самолёт потерял летучесть. А ручка управления уже полностью взята «на пупок».

Касание, и У-2 сделал «козла», подпрыгнув на стойках шасси. Ощущения были не из приятных.

Именно в этот момент начало трясти сильнее всего. Тормоза на У-2 ведь нет. На себе я ощутил каждую кочку, кротовую норку и ямку на пробеге. Всё передавалось на сиденье и мой позвоночник.

— Ох, ёптить! — проговорил я сквозь зубы.

Амортизации, что у стоек шасси, что у хвостового костыля У-2 не было никакой.

Наконец, биплан развернулся, винт перестал вращаться и остановился.

— Прибыли, товарищ лейтенант! Выгружаемся, — бодро сказал лётчик из передней кабины, стягивая с головы шлемофон.

— Легко сказать. Спасибо за… доставку, — похлопал я его по плечу.

Следом я отстегнул привязные ремни и начал вставать. Из задней кабины У-2 выбираться нужно, опираясь на борта и перекидывая ногу на усиленную корневую часть нижнего крыла.

Я подтянулся на руках, перелез через борт и начал сползать по полотну крыла на траву.

Следом и сержант спрыгнул на землю и удивлённо посмотрел по сторонам.

— Два дня назад самолётов побольше было, — сказал он.

Я тоже заметил, что количество ЛаГГ-3 и Яков уменьшилось. Там, где ещё два дня назад стояли самолёты, сейчас пустота. Только маскировочные сети аккуратно сложены рядом с деревьями, а техники уже не по одному готовили самолёты и вооружение.

Ещё раз поблагодарив за доставку, я попрощался с сержантом и не спеша пошёл в направлении нашей стоянки. Подмышкой держал планшет и шлемофон с перчатками.

Надо было доложить Резникову о прибытии.

Возле самолёта с тридцать первым номером на фюзеляже, стоял на самодельной деревянной стремянке мой механик старшина Степан Акимович Донских. Похоже, что его отрядили в помощь механику этого самолёта, либо неисправность такая, что без Акимовича не разобраться.

А самолёт, между прочим, был моего комэска Коровина. Вид у этого ЛаГГа был изрядно потрёпанный. Перкалевая обшивка на консоли крыла была покрыта свежими заплатками, а краска на бортах облупилась от гари. На капоте виднелось попадание от крупного калибра. Чудо, что не был пробит маслобак.

— Досталось Василию Ивановичу, — услышал я, как говорит моторист, стоя рядом с повреждённой лопастью винта.

— Вчерась еле дотянул, весь хвост в решето. И ты почему за его мотором не смотрел? Перегревался, тягу не выдавал нормальную, — вздохнул Акимович, орудуя ключом под капотом.

Я подошёл ближе и увидел, что капоты в носовой части были сняты. Акимович в своём комбинезоне, сосредоточенно выкручивал свечи зажигания.

На них постоянно появлялся густой нагар. Так что мотористам и механикам приходилось его чистить стальной щёткой. И делали они это чуть ли не после каждого вылета, иначе мотор начинал чихать и терять обороты при манёврах.

Я подошёл поближе, стараясь сильно не шуметь.

— Не заработался, Акимович? — улыбнулся я.

Мой механик повернулся и чуть не выронил гаечный ключ. Глаза под густыми седыми бровями округлились.

— Батюшки-светы! Командир? Андрюшка! — выдохнул он и проворно спрыгнул со стремянки, совсем не по своему возрасту.

Он подошёл ко мне, на ходу вытирая огромные кулаки ветошью, и одним движением обнял меня. Я непроизвольно охнул и скривился. Но было приятно осознавать, что человек по мне скучал.

— Ты уж не серчай, что не по уставу, — сказал Акимович, закончив с объятиями.

— Да ладно. Я тоже соскучился. Хотя всего-то два дня прошло, а как будто и больше. Как тут обстановка?

Степан Акимович выдохнул и поставил руки в боки. Я пожал руку мотористу и поздоровался с ещё несколькими людьми, которые подошли к самолёту и захотели узнать, где я был.

— Николаич, а ведь гутарили сначала ерунду всякую. То сбили тебя над переправой, то сгорел соколик. Этот, прости Господи, Ведерников толком ничего сказать не может, а только из штаба в штаб ездил, — возмущался Акимович.

— Вроде за меня сразу позвонили. Мол, в расположении Оперативной группы на Ярцевском направлении. Прибыл бы раньше, да бои тяжёлые были. Минское шоссе бомбят без остановки. Вот сегодня меня, как авторитетного человека по воздуху и доставили, — показал я на У-2.

Лётчик в звании сержанта уже закончил заправку топливом и готовился улетать.

Акимович улыбнулся и тут же осмотрел меня.

— Тю, а форма-то явно в бою побывала, да командир? — заметил старшина.

Ни он один заметил, что на форме есть заплатки

— Два дня ходил в шароварах из интендантского резерва, пока стирал, сушил и штопали её.

Немного поговорив, ребята разошлись, а Степан Акимович вернулся к своим свечам.

Я подошёл вплотную к ЛаГГ-3 Коровина с бортовым номером 31. На вид самолёт лучше пока не выпускать. Хоть он и заклеен везде, и заправлен, и даже не течёт, но двигатель требует чуть ли не полной переборки и проверки.

Тут со стороны расположения полка раздалось знакомое пыхтение и звон алюминиевой посуды. Из-за кустов вырулил наш главный «кормилец» и просто ровный парень Сенька Кац.

Поверх застиранной формы на красноармейце болтался белый фартук. В своих щуплых руках он героически нёс армейский термос и таз с чистой посудой и приборами.

Увидев меня, Арсений застыл, и тазик с термосом упали на землю.

— Товарищ лейтенант! Или у меня галлюцинации на фоне стресса, или вы таки тут! Здрасьте вам, товарищ Михайлов. И шоб вы были у нас здоровы. От чистого сердца вам желаю! — выпрямился передо мной Сенька, отдавая мне честь.

Я улыбнулся и пожал Арсению руку.

— И тебе не хворать, Сеня. Спасибо за пожелания.

— Заметьте, я ничего не прошу взамен. Но вы таки мне лучше скажите, почему от вас так пахнет, будто вы уже были у товарища Рубель? Но даже те, кого обрабатывает товарищ Рубель, так не пахнут.

Безобидный этот парень, Сеня. Но он мне кое-что напомнил, касаемо нашего старшего военфельдшера.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — похлопал я парня по плечу.

— Намёк понял. Умолкаю, — поднял руки красноармеец.

В этот момент из-под крыла ЛаГГа вынырнул ещё один моторист, вытирая руки грязной ветошью.

— Сеня, кончай зубы заговаривать командиру! Ты чего приволок? Снова перловку? Макароны ведь по-флотски должны были быть.

Арсений мгновенно переключился. Его глаза сверкнули, и он осуждающе посмотрел на моториста, уперев руки в бока.

— Нет, вы посмотрите на него, товарищ лейтенант! Ему макароны по-флотски подавай! Я принёс ему шикарный пшённый кулеш с тушёнкой, шоб у него руки не дрожали гайки крутить…

— Тушёнка у тебя там только в мечтах пробегала, жмот ты! — огрызнулся Витька, подбираясь к термосу с котелком наперевес.

— Неблагодарный ты, Витенька. Повар, между прочим, солидный человек, этот кулеш грудью закрывал от атак мессеров.

— Это ж когда на нас мессеры нападали в последний раз, Сенька? — спросил Акимович у Каца.

— Неважно когда, но повар защищал…

Да, вот что значит вернуться в полк и попасть сразу на ужин.

Через пару минут я уже стоял рядом со входом в штабную землянку. Постучавшись, я спросил разрешения войти. Оказавшись в помещении, я увидел командира моего полка Резникова, его коллегу с полка Яков майора Зайцева и военного комиссара Волгина. Все трое склонились над картой и что-то обсуждали.

Когда я вошёл, все взгляды разом обратились на меня.

— Товарищ майор, лейтенант Михайлов после выполнения задания в расположение части явился! — доложил я.

Резников моргнул, будто бы не поверил в увиденное. Он глубоко вздохнул и широким шагом подошёл ко мне.

— Живой. Молодец, Андрей, — сказал командир и крепко, но аккуратно обнял меня за плечи.

— Спасибо, товарищ командир.

Комиссар Волгин уважительно посмотрел на меня, а командир полка Яков с любопытством заглядывал ему через плечо. Будто бы пытался меня разглядеть получше.

— Так, тебя на У-2 привезли? — спросил у меня Резников.

— Да. Вот бумага от командующего Оперативной группой…

— Не нужно. И в дивизии, и в армии уже все знают, что в 139-м полку служит лейтенант, который и на самолёте может летать, и на коне скакать, и установленный порядок доклада нарушать. Кому ты там дерзил? — спросил Алексей Семёнович, сложив руки на груди.

— Ну, танка не было, чтоб напролом проехать к командующему. Пришлось применить военную хитрость, — улыбнулся я.

— Хитрость, значит? Я бы назвал это смекалкой, — подмигнул мне Волгин.

— Или творческое мышление, — добавит майор Зайцев.

Резников кивнул и достал из нагрудного кармана папиросы «Казбек».

— Ладно. Как ты себя чувствуешь? — спросил у меня Алексей Семёнович.

— Нормально. К работе готов. Жалоб нет.

— Хорошо. Товарищ генерал-майор Рокоссовский смог дать бой на своём участке и остановить прорыв противника. Ну ты это уже знаешь, верно?

Естественно. Я ведь находился в штабе Рокоссовского.

Части его Оперативной группы опередили немцев. Немецкая колонна попала в «огневой мешок» на марше, потеряв десятки танков до того, как успела развернуться в боевые порядки. Благодаря этому 16-я и 20-я армии практически вышли с техникой и артиллерией из окружения и уже начали занимать позиции за рекой.

— Да, товарищ командир.

— Но есть одно «но». Как ты успел заметить, нас осталось ещё меньше, пока тебя не было. Очередной налёт нашей авиации в районе твоей разведки закончился провалом, и заявленные цели были не поражены.

Видимо, не смогли справиться с локаторами на этом направлении.

— Посему, у нас задача любой ценой провести бомбардировщики для удара за линией фронта. Вылет на послезавтра.