— Равняйсь! Смирно! Товарищ лейтенант, взвод по вашему приказанию построен! Докладывает красноармеец Васин!

— Вольно!

Вот и закончилось мое недолгое командование взводом. Утром из штаба прислали нового комвзвода — молодого лейтенанта, Красильникова Игоря Ивановича. Ему я сейчас взвод и сдаю.

После недолгой процедуры знакомства, он дает команду разойтись и приглашает меня вместе со старшиной (он под утро уже въехал в ворота на своих повозках), на беседу.

Ну, со старшиной он надолго не задерживается, у того все, как всегда, в порядке, а разбираться в бумагах подробно сейчас времени нет.

И мы остаемся вдвоем.

Пистолет я предусмотрительно убрал в вещмешок еще на подъезде к деревне, и сейчас главным очагом недовольства у Красильникова является только мой автомат.

— Почему у вас неуставное оружие? Вам же положена винтовка? Кстати, где она?

«Утеря оружия в боевой обстановке…» — всплывает в моей памяти формулировка из какого-то приказа.

— Сдал старшине. По приказу командира взвода лейтенанта Корабельского. Саперу трудно, а подчас — и вовсе невозможно, работать со столь габаритным оружием. Оно очень сильно затрудняет все действия. Приказ был санкционирован (вижу, как удивленно взметаются вверх брови у лейтенанта) начальником штаба полка майором Птицыным. Он лично наблюдал за нашей работой. Помимо меня, такое же вооружение имеется еще у двух человек — тоже саперов.

— Но в составе взвода нет штатных саперов. Откуда они?

— Переданы под мое командование, согласно распоряжению старшего группы комплектования воинских подразделений старшего лейтенанта Нечипоренко.

— Официально переданы?

Ох, как я его понимаю! Саперное подразделение в составе стрелкового взвода штатным расписанием не предусмотрено. И за его отсутствие с комвзвода никто никогда и не спросит. А вот некомплект личного состава — это уже его прямая головная боль!

— Прошу!

И на столе между нами появляется… бумага!

«Во исполнение приказа дивизионного комиссара Дьякова, направить в распоряжение… старшего инженерной группы красноармейца Васина П. П. следующих военнослужащих…»

Текст рукописный, но присутствует подпись… и печать! Уж где он ее там взял…

Принес мне ее от старшего лейтенанта тогда Петлин и даже не подозревал, к а к у ю бумагу он мне вручает!

Для них с Васькой все было просто: дал им нужную писульку старший лейтенант, чтобы их больше никто не дергал. Мало ли… Могли тогда меня не сразу отыскать, да и вообще тогда бардак царил тот еще…

Но об истинной силе этой ничтожной, на первый взгляд, бумажки, полагаю, даже и сам Нечипоренко не догадывался. Ибо этим он узаконил сам факт существования нашего небольшого подразделения. Поскольку подпись и печать да еще ссылка на распоряжение неведомого мне дивизионного комиссара — по факту равно приказу командования.

И будет он действовать, пока старший по званию либо сам дивизионный комиссар его не отменит.

Если бы лейтенанту сейчас двинули прямо в морду — он и то до такой степени не изумился бы. Он-то, поди, уже свои планы на нас строил. Вполне вероятно, что мог бы меня и на замкомвзвода назначить. Опыт боевой явно есть, авторитет присутствует…

Но, положа руку на сердце, не вижу я себя в этой роли.

Я — сапер. И это — моя прямая работа. В которой я, слава Богу, понимаю несколько побольше многих. Не профессор — но и не студент уже!

— И… прежний командир взвода об этом, — кивает на стол лейтенант, — знал?

— Ну, командир же! Как не знать!

Вру — и не краснею. А с другой стороны, откуда мне известно, чего он там знал, а про что и не ведал? Подчиненным он вообще докладывать ни о чем не обязан.

— Но задачи он мне ставил исключительно по инженерной части. Это может подтвердить капитан Фролов, который все это видел лично.

А пойдет ли обыкновенный комвзвода к начальнику штаба полка, чтобы этот вопрос выяснить? Ох, что-то я сильно в этом сомневаюсь…

— И… что вы теперь собираетесь делать?

— Пока на меня было возложено командование взводом, я, естественно, исполнял это приказание. Теперь же я должен доложить об этом командованию — и ждать дальнейших его указаний. После чего — выполнить их. Разумеется, в составе группы, раз никакого указания о ее расформировании пока не последовало. Обязан вам доложить, что в состав группы был включен еще и снайпер — красноармеец Смирнов Юрий Николаевич. Именно он и подорвал мост. Это было одобрено начальником штаба полка майором Птицыным.

Авось прокатит?

Насколько я помню, снайперы в состав стрелковых взводов тоже не входили.

У нас.

А у немцев они были!

Я даже слово вспомнил — шарпшутер, во! Или это не у них? Блин, совсем запутался уже…

Но, однако, выход из положения лейтенанту я, сам того не желая, подсказал.

И сейчас топаю пешком, дабы лишний раз никого мотоциклом не раздражать, в штаб — к тому самому руководству. Для решения вопроса по существу. Понятное дело, что замкомвзвода мне уже теперь точно не быть… Да и хрен с ним!

Вопрос — к какому именно руководству мне следует обратиться?

Собственно говоря, выбор у меня небольшой: либо Фролов, либо Птицын — никого другого я попросту не знаю.

Но все пошло совсем не так, как я предполагал. И все мои аргументы, которые я заранее заготавливал, тоже оказались совершенно бесполезными.

Начнем с того, что при входе в штаб, стоило только мне представиться и объяснить цель своего визита, мне указали на лавочку во дворе — мол, там и жди. Делать нечего, сажусь на лавочку и настраиваюсь на долгое ожидание.

— Красноармеец Васин?

Поднимаю голову.

Сержант и два бойца с винтовками за спиной.

— Так точно, товарищ сержант.

— Сдайте оружие.

Опа… Вот это номер!

Снимаю с плеча автомат, отстегиваю нож. И с ремня снимаю подсумки с магазинами. Гранаты у меня в мотоцикле и в вещевом мешке — все это сейчас далеко отсюда.

— Следуйте за мной!

И вот как это понимать?

Фраза: «Вы арестованы», — не прозвучала. Но это еще ничего не означает…

— На каком основании и по чьему приказу вы производили минирование моста и подходов к немун е ш т а т н ы м образом? — старший лейтенант внимательно меня рассматривает.

— По приказу командира взвода лейтенанта Корабельского. Ввиду отсутствия штатных средств минирования, вынужден был использовать все, что только подвернулось под руку. Наши действия были одобрены начальником тыла полка капитаном Фроловым. Который, изучив схему установки мною противопехотных фугасов, впоследствии установил точно такие же — но уже в другом месте.

— Вы это видели своими глазами?

— Видел. И не только я. Мои саперы тоже могут это подтвердить.

— Ваши? — удивленно приподнимает бровь собеседник.

Кладу на стол ту самую бумагу, которая недавно привела в ступор нового комвзвода.

Старший лейтенант ее рассматривает, зачем-то переворачивает…

— У вас не вызвал удивления этот… хм-м-м… документ?

— У командира взвода не вызвал же? Раз он ничего не сказал, то кого вообще должно волновать мое мнение? Да и не силен я в таких делах… Приказ дали — исполняй!

— Рапорт капитана Фролова, — вытаскивает из стола какие-то бумаги собеседник. — Ознакомьтесь. Особенно — с начала второго листа.

Так…

Это неинтересно, это тоже… ага!

«… Конструкция и метод установки указанного противопехотного фугаса мне ранее не были знакомы и никогда не встречались. Не могу не отметить оригинальность конструкции и способ ее подрыва. Считаю, что данный вариант установки имеет смысл внедрить во всех подразделениях…»

Дальше уже не так интересно.

Возвращаю рапорт собеседнику.

— Ну? И что вы можете по этому поводу сказать?

— Так это он других фугасов еще не видел. А там и не менее интересные способы установки использовались…

— То есть вы не отрицаете, что использовали не утвержденные командованием способы минирования?

Ага — вот в чем собака-то зарыта! Не у т в е р ж д е н н ы е свыше!

— «… Боец Красной Армии обязан творчески и со смекалкой использовать вверенное ему оружие для выполнения поставленных командованием задач…» — так, по-моему, нам в свое время говорили? Что я сделал неправильно, товарищ старший лейтенант? Проявил смекалку? Приказ выполнен, дивизия из окружения вышла, мост подорван… Или я должен был сидеть сложа руки и ждать, покуда из тыла подвезут штатные мины и средства взрывания?

Его, однако, это не смущает — и на свет божий появляется очередной документ. На этот раз он мне его не дает и зачитывает нужный фрагмент самостоятельно.

— Вот… «Штатные мины ТМ-35 имеют слабый заряд и не способны серьезно повредить большинство немецких танков». И как прикажете это понимать? Вы сомневаетесь в нашем оружии и превозносите оружие противника?

Ага, это уже из того документа, что неведомый мне капитан писал. И, судя по тону допрашивающего, он мне собирается «пришить» серьезную статью…

— Каков вес заряда взрывчатки в указанной противотанковой мине, товарищ старший лейтенант? Вам известно? Нет? А мне — известно! До нас доводились характеристики большинства немецких танков (и попробуй докажи, что это не так!), и прямо говорилось: взрывчатки в мине недостаточно, чтобы серьезно его поломать! Там, в документе, далее указано, каким образом мы этот вопрос решили. Что ж вы это не прочитали?

— Вы мне не указывайте, что я должен читать, а что нет! Встать! Смирно!

Вскакиваю со стула и вытягиваюсь.

— Конвой! Увести арестованного!

Уже арестованного? Весело живем, товарищи…

Камера мне досталась одиночная, наспех сооруженная в обыкновенном сарае. Прикрутили петли и навесили замок — этим и ограничились. В принципе, при известной смекалке сбежать отсюда особого труда не составило бы: крышу никто укреплять и не подумал. А залезть по стене наверх… ну, и не такие еще фокусы в свое время исполнять приходилось. Останавливало другое: вполне возможно, что именно этого от меня и ожидают. Попытка побега разом отметает все сомнения в справедливости моего ареста.

«Пробовал сбежать — значит, чует свою вину!»

Да и наличие часового во дворе отметать не следует. Он может попросту меня грохнуть — и будет совершенно прав!

Пресек побег арестованного — и кто ему хоть что-нибудь скажет?

Однако время уже к вечеру подходит.

Кормить меня тут собираются — или как?

Собрались — лязгнул замок, и на пороге появился боец с котелком в руках. Сверху на котелке лежал кусок хлеба, а из котелка торчала ложка.

И что интересно — оружия у вошедшего не имелось.

Значит — что?

На улице есть второй часовой — и он точно вооружен!

Или я совсем уж печальный лопух — или это прямая провокация.

— Есть будешь? — спрашивает вошедший.

— Не откажусь.

Он ставит котелок на землю, какое-то время стоит рядом — и выходит на улицу. Лязгает замок.

В котелке оказалась еще теплая каша. А вода нашлась в бочонке, мирно стоящим в углу сарая.

Против ожидания, забирать котелок у меня не стали.

Я прилег в уголке на охапку сена… да так и уснул.

А проснулся от того, что что-то упало на меня сверху. Да так основательно упало!

Очумело пробую вскочить на ноги — фиг!

Да что такое-то…

Наконец, кое-как выворачиваюсь.

Сверху рухнул кусок крыши, какие-то доски, сено… Сено? Господи, а оно-то откуда взялось…

Протираю глаза и вскакиваю на ноги.

Только рассветает, солнце еще не взошло.

А на улице что-то непонятное происходит: выстрелы, кто-то что-то кричит — отсюда не разобрать. Мотор? Да, очень похоже…

— Часовой!

Хрен там ночевал…

Не отвечает часовой. А вот уверен я: начну как-то самостоятельна выбираться — он и выскочит откуда-нибудь. И на законных основаниях меня завалит!

— Часовой! Мать твою, отзовись!

Щас, отозвался один такой.

А крыша, кстати, отчего рухнула? Да кто ж ее там разберет…

Опа-здрасьте — дымком потянуло! Горит что-то?

Ага, а я тут взаперти! Пока ждать буду — может, и поздно уже совсем станет…

— Часовой! Я тут сгорю нафиг! Давай открывай дверь!

Нет, не слышит…

Хрен с ними со всеми, рискну!

Прыжок, толчок ногой, подтягиваюсь на руках — и переваливаюсь во двор.

Блин…

Зря я на мужика баллон покатил…

Здесь часовой — никуда не ушел. И не уйдет уже…

Его привалило какими-то балками, судя по всему, умер он далеко не сразу…

Извини, мужик…

Наклоняюсь и вытаскиваю из-под бездыханного тела винтовку. Повозившись, снимаю и ремень с подсумками — мой забрали, когда усаживали в этот сарай.

Сразу же добываю из подсумков один патрон и перезаряжаю трехлинейку — теперь один патрон в стволе. Сворачиваю набок предохранитель и пробираюсь к выходу со двора.

А там… Там вообще полный атас! На той стороне улицы горит дом. Как-то лениво, в основном из окон дым идет, открытого огня не видно.

Почти никаких людей, только где-то рядом грохочут выстрелы.

Что ж… потопаем туда.

Но стоило только мне повернуть за угол — как меня окликают.

— Стой!

Поворачиваюсь… Опа, давешний старший лейтенант! С «ТТ» в руках — ствол ходит ходуном.

— Бросай оружие!

Это еще с какого…

— Там стреляют… — киваю в сторону стрельбы. — Помочь надо!

— Вы арестованы! Побег из-под стражи в военное время карается…

Хренак!

И со двора, где располагалась моя «камера», выметывается столб разрыва.

Машинально особист поворачивается туда.

Хрясь!

Если кто-то ошибочно полагал, что для того, чтобы ударить кого-то прикладом требуется размахнуться — то я вынужден его разочаровать! Пистолет, выбитый ударом из руки старшего лейтенанта, отлетает в сторону. Толчок — и его владелец впиливается спиной в забор.

Наклоняюсь, поднимаю с земли «ТТ»… а в стволе патрона нет! Ты как стрелять-то, родной, собирался?

Подхожу к совершенно обалдевшему особисту и бесцеремонно снимаю с него пояс с кобурой.

— Война, противник — а у вас даже оружие не заряжено! Интересно знать — почему? Не собирались стрелять по немцам? Хотели сдаться?

Кстати, сарая, где меня держали, нет…

Со двора выбиваются языки пламени.

— … а меня оттуда выпустил раненый часовой, — киваю головою в сторону пожара. — Отдал свою винтовку и сказал идти на помощь нашим. А вы пробовали этому помешать? Почему?

— Что вы себе позволяете⁈ — вспыхивает он.

— Молчать!

Что-то мне припоминается такое… а, вот: «Винтовка рождает власть!»

А у кого сейчас винтовка?

— Марш! — показываю ему стволом направление.

И идет — как миленький!

Выходим на улицу побольше… М-м-да…

Вот тут уже бодались всерьез! Вповалку лежат наши и немцы, горит какой-то маленький броневичок.

— Стой! Кто такие⁈

Поворачиваюсь — здрасьте!

Капитан Фролов — собственной персоной. Лоб перевязан, гимнастерка чем-то заляпана…

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Васин? Жив, чертяка!

— Товарищи! — срывается с места особист — и получает прикладом по спине.

— Пробовал помешать мне прийти к вам на помощь, товарищ капитан. Угрожал оружием.

— Да что вы себе…

Следующий удар был жестче, особист аж скривился.

— Понятно, — кивает Фролов. — Приходилось таких встречать.

Он кивает головой, и сбоку подходит мрачный старший сержант. Одно движение — и с особиста сорваны петлицы.

— Выдать ему винтовку — и в строй! Бойцом! Махалин — проследи!

— Сделаем… — басит сержант.

Капитан поворачивается ко мне.

— Короче, немцы откуда-то прорвались в деревню. Хрен знает, что тут происходит, если честно. У меня двадцать человек. Надо добраться до штаба, там вовсю идет пальба. Что у тебя есть?

Показываю винтовку.

— С вашего позволения, товарищ капитан, я по улице пробегусь — пошарю тут. В помощь кого-нибудь дадите?

Он машет рукою — и от забора поднимаются люди.

— Трое человек — с ним!

Вернулся я через пять минут.

Пулемет «ДП-27», пять дисков. Одиннадцать гранат — из них четыре немецких «М-24», около двухсот патронов для трехлинейки и так… мелочь всякая…

— Винтовки брать не стал, у вас, вроде бы все вооружены?

— Так… — капитан приподнимается, морщит лицо. — Берешь пять человек — разведай вон тот проход. Там вроде бы переулок какой-то в сторону штаба ведет. В любом случае прикроешь нас, мы по основной улице пойдем.

— А если проход есть и свободен?

— По обстановке действуй — тебя ли учить?

Пулемет нам не дали, зато я гранатами разжился. Немецкими — но тут не до выбора.

— Трое — с той стороны! — указываю я. — Первый — смотрит вперед! Второй — на противоположную сторону. Третий — назад! Дистанция — пять метров!

Я с двумя бойцами выстраиваюсь аналогичным образом, но уже на этой стороне улицы.

— Смотреть на меня! Руку подниму — всем стоп! Махну — идем дальше.

Ясное дело — иду первым…

Мы прошли всего порядка двухсот метров, как я даю сигнал остановки.

Прижавшись к забору, стоит немецкий бронетранспортер — копия того, что мы подорвали у моста. У пулемета в кузове бдит пулеметчик, обшаривая стволом улицу впереди.

Задние двери машины распахнуты, там копошатся несколько фрицев. Что они там делают — отсюда не разобрать. Но в бронетранспортере есть и второй пулемет! И он может стрелять назад. Если они нас заметят… даже и думать про это не хочу!

— Тихо всем! — показываю кулак. — Стрелять — только в случае, если меня убьют!

Кладу винтовку на землю, вытаскиваю «ТТ». Патрон уже в стволе, поэтому в магазин добавлен еще один.

— Нож дай… — и боец протягивает мне плоский штык от СВТ. Прячу его за пояс сзади. Откручиваю колпачок на рукоятке гранаты, вытряхиваю на ладонь шарик.

Прижимаясь к забору, осторожно пробираюсь вперед.

Пять метров…

Десять…

До бронетранспортера остается метров двадцать — дальше идти уже опасно, могут заметить!

Рывок, замах…

Чем хороши немецкие гранаты — у них терочный запал, не слышно хлопка капсюля-воспламенителя. Да и ручка очень удобна в смысле точности броска.

Пошла!

Прыжок — и падаю за какую-то колоду. А руки уже откручивают второй колпачок…

Хрясь!

Пошла вторая!

Ба-бах!

Вскакиваю на ноги — вперед!

На земле ворочается фриц — выстрел!

Уже не ворочается…

В распахнутые дверцы кузова видно, как трясет головою оглушенный взрывами пулеметчик.

Бах! Уже не трясет.

Не разбираясь, кто тут живой, а кто нет, всаживаю в каждого, кто попадается мне на глаза, по пуле.

Позади меня трещат выстрелы, оборачиваюсь и вижу, как в дверях ближайшего дома оседает на землю еще один немец.

Вот даже как? И чего это он там искал?

— Всем сюда! — машу рукой. — Подобрать гранаты и автоматы!

Топот ног — парни лезут внутрь.

— Немцев повыкидывайте! Каски и плащ-палатки оставить! Кто эту хреновину водить может?

— Боец Коваль! Трактористом до армии был — справлюсь!

— Кто в пулемете разбирается — к тыловому!

— Есть! — потопал кто-то.

Сам становлюсь к курсовому, эту-то машинку я знаю.

— У пулемета — каску немецкую надень! Издаля они за своего примут! Все готовы?

Нестройный хор голосов подтверждает готовность.

— Тогда — вперед! Коваль — заводи шарманку!