За выходные в главном холле установили высоченную елку, украшенную гирляндами, свечами и игрушками в зеленых, красных, золотых и серебряных цветах. Она горела и переливалась тысячами крохотных огоньков, и это зрелище завораживало всех, кому посчастливилось его увидеть.

В аудиториях, холлах и коридорах появились потрясающе украшенные пихты, наполнившие пространство хвойным ароматом. Всюду теперь были развешены гирлянды, с потолка свисали серебряный и золотой серпантин, объемные сверкающие звезды и снежинки. Еловые ветви с блестящими шарами и мишурой обвивали колонны, лестничные поручни, арки и даже дверные проемы. В отдельных местах можно было встретить рождественские и новогодние инсталляции – вертепы, груды подарков, светящихся ангелов, перекрещенных сахарных тросточек да оленей.

Кампус тоже претерпел праздничные изменения, так что теперь всюду встречались композиции с искусственными полярными совами. Они свисали с потолка, распахнув крылья, словно зависли в полете; сидели с деловым видом на подоконниках или на серебряных жердочках, провожая студентов огромными желтыми глазищами.

В понедельник утром в столовой было чрезвычайно шумно: студенты наперебой делились новостями прошедших выходных и впечатлениями от того, как преобразился университет с приближением Рождества.

Тэхену тоже было о чем рассказать. Их воскресное свидание с Эйприл прошло донельзя здорово и приторно, как в самой что ни на есть клишированной мелодраме: сначала они гуляли в парке, держась за руки, потом ели сладкую вату, затем прокатились на каруселях, а в комнате страха Эйприл даже позволила себе прижаться к нему, пока они двигались к спасительному выходу.

– А на прощание был поцелуй, – блаженно протянул Тэхен, закончив рассказ как раз тогда, когда Эван всерьез подумывал встать и уйти.

– Рад за вас. – Уилл с такой ненавистью вонзил вилку в сосиску, что чуть не расколол тарелку пополам. – Не могу похвастаться тем же.

– Да уж, и я, – вторил Питерс. – Идея с двойным свиданием оказалась неудачной. Знаешь, Уилл, мне кажется, ты притягиваешь к себе самых странных девчонок.

– Что было-то? Колитесь! – Заинтригованный Тэхен придвинулся вперед, предвкушая их рассказ.

– Уилл онлайн познакомился с близняшками, – начал Генри, а Уилл тихо взвыл. – Так вот им, кроме друг друга, походу больше никто и не нужен. Они общались в основном между собой, шутили какие-то свои непонятные шутки…

– А когда мы просили их объяснить, – подключился Уилл, – они всякий раз отвечали: «Вы все равно не поймете!» Когда же шутил я или Генри, они сидели с каменными лицами и только глаза таращили, словно мы два придурка.

– Но это даже не самое худшее. – Генри потряс в воздухе вилкой. – Хуже всего было то, что они в открытую обсуждали нас, словно мы не слышим.

– А мы слышали все! – На Уилла было жалко смотреть. Скорчив гримасу, он передразнил близняшек: – «Тебе хоть кто-то из них нравится? Нет! А тебе? Шутишь, что ли?!» Пф-ф, как будто мы были от них в восторге…

Он осекся, поглядев куда-то вперед. Эван посмотрел туда же и обомлел – Вуд было не узнать. На сей раз она была одета безукоризненно – стильный костюм изумрудного оттенка, идеально севший по фигуре. Чрезмерно пышные волосы сегодня были аккуратно уложены и красиво струились по плечам легкими волнами.

– Ого. – У Генри даже отвисла челюсть от такого зрелища. – Интересно, а куда делась эстетика бабушкиного сундука?

Не менее шокированный переменами Уилл повернулся к Тэхену:

– Твое влияние, признавайся?

– Вообще-то нет, – ответил Тэхен, не спуская довольного взгляда с Вуд. – Она ходила с подругами на шопинг. Видимо, прислушалась к их советам.

Эван молча уткнулся в тарелку, позволяя потоку мыслей увлечь себя. Он не мог во всеуслышание признать, что Эйприл выглядит великолепно. Если уж совсем начистоту, она казалась ему потрясающей и в старомодном растянутом свитере с копной непослушных волос. Для него не было существенной разницы. Он всегда смотрел глубже.

– Радикальное преображение, – восхищенно сказал Уилл. – Да еще и платит всегда за себя сама… Береги ее! – с напускной мудростью добавил он, обращаясь к Тэхену.

– Ага, – кивнул тот.

– Как у вас дела, кстати? – как бы между прочим поинтересовался Эван и сам же испугался того, что все-таки произнес это вслух.

– Все отлично, – буднично ответил Тэхен, отодвигая от себя пустую тарелку. Затем полез в сумку, достал оттуда планшет и уткнулся в него. – Вы видели, что лисы нас вот-вот перегонят?

– Ага-а-а, – довольно протянул Питерс, гордый за свою контраду.

– А мы наступаем на пятки кошакам, – воодушевленно заметил Уилл, придвинувшись к Тэхену и заглядывая в планшет. – Надо поднажать. Эван, не разбивай больше свою керамику, ладно?

– Да уж, Эван, удружил ты нам в тот раз, – покачал головой Тэхен, наслышанный об инциденте с профессором Флеминг.

– Наверстаю. – Эван попытался утешить друзей, чувствуя за собой вину.

Открыв учебный портал на своем планшете, он увидел новое сообщение от Шарлотты Фостер. В нем говорилось о том, что она дает им с Эйприл передышку и временно освобождает от сеансов, а также о том, что ректор Беллстрида Анжела Дьюэтт вечером ждет его в своем кабинете. Постскриптум гласил: «Не волнуйтесь, Анжела не собирается вас отчислять».

Во время занятий Эвану некогда было об этом думать, но вечером, когда он не спеша шел в кабинет ректора, он восхищался тем, с какой тщательностью декораторы подошли к украшению и без того чарующе потрясного Беллстрида. В коридоре, который вел к кабинету Анжелы Дьюэтт, Эван наткнулся на совершенно умилительную композицию из пингвинов, играющих в снежки. Фигуры были выполнены в натуральную величину. Ускорив шаг, он быстро прошел мимо – с пингвинами фотографировались девчонки. Он не хотел портить кадр.

Ректор не заставила долго ждать и приняла его практически сразу. У Анжелы Дьюэтт был просторный, хорошо освещенный кабинет с высокими окнами и множеством стеллажей, заставленных старинными книгами, которые хранились здесь, судя по всему, со времен основания Беллстрида. Иногда между книгами встречались и мраморные бюсты (наверное, величайших деятелей искусства – Эван не успел разглядеть).

Анжела сидела за массивным резным столом и внимательно изучала какие-то документы. Когда Эван приблизился, она, не отрываясь от бумаг, указала на кресло напротив. Эван сел и, пока ректор была занята, позволил себе немного осмотреться.

Как и другие аудитории и кабинеты Беллстрида, все здесь дышало историей и больше напоминало музей. На одной из стен висел большой старинный гобелен. Напротив расположился высокий камин из серого камня, которым вряд ли пользовались последние пятьдесят лет. Над камином висела картина в золотой раме с изображением главного университетского здания, а по краям от нее – несколько портретов основателей.

Здесь вообще было много исторических диковин: у ближайшего окна Эван увидел тонкий бронзовый телескоп – сейчас такие точно не встретишь на прилавках; недалеко от стола расположился внушительных размеров пожелтевший напольный глобус, а позади ректора стоял постамент с каменной гаргульей, выполненной с фантастической детализацией. Но больше всего Эвану понравился потолок: прямо в центре свода красовался шестигранный витраж. Должно быть, днем, когда светит солнце и пробивается через цветное стекло, зрелище просто невероятное.

Оторвавшись от бумаг, Анжела Дьюэтт серьезно, или даже скорее строго, посмотрела на Эвана. Внутри у него все похолодело.

– Как вам мои пингвины? – спросила она.

Эван не сразу нашелся что ответить.

– Э-э, они замечательные, мадам, – выпалил он, когда наконец сообразил, о каких пингвинах его спрашивают.

Волнение как рукой сняло. Ведь если бы речь шла о чем-то важном, вряд ли ректора интересовало бы его мнение о новогодней инсталляции в коридоре. Впрочем, Эван все-таки ошибся: речь о важном зашла. Или точнее, об очень важном.

– Мистер Грейсен, не буду ходить вокруг да около: я в курсе вашей семейной ситуации, – начала она. – Знаю, вы держали это в секрете. Однако существуют такие вещи, о которых обязаны знать другие, чтобы иметь возможность помочь. Не злитесь на мадам Фостер за то, что она посчитала нужным рассказать мне о болезни вашей матушки. Уверяю: она действовала из лучших побуждений.

По-видимому, ректор ожидала от Эвана какой-то реакции, так что он, будучи совершенно обескураженным и сбитым с толку, произнес:

– Хорошо. Я не стану на нее злиться.

– А еще лучше – поблагодарите ее как следует. Потому что ваша главная проблема теперь полностью под моим контролем. Процесс уже запущен.

Она замолчала, внимательно глядя на Эвана. А тот ничего не понимал или, скорее, боялся понять как-то не так.

– Простите, я не совсем понимаю, – тихо сказал он, боясь показаться дураком.

– Университет оплатит операцию вашей матери, – пояснила Анжела Дьюэтт. У Эвана зазвенело в ушах. – А также страховку на год. И еще выделит необходимые средства на реабилитационный период. И хотя до двадцать пятого декабря еще чуть больше недели, считайте это моим рождественским подарком.

– Я… я просто… – Эван захлебывался в словах и в собственных мыслях, которые взорвались сотней фейерверков. Не шутка ли это, не розыгрыш? Нет. Конечно же, нет. Все это взаправду, каким бы невероятным оно ни казалось. Его мама не ослепнет! Она поправится! А еще – ему больше не нужно работать на износ! – Я просто не знаю, как вас благодарить!

– Знаете, – сказала ректор. – Посвятите себя учебе всецело. Покажите, на что способны на самом деле. Убедите лично меня, что ваше нахождение здесь не ошибка.

– Конечно, мадам Дьюэтт! Обещаю вам! – Эван несколько раз горячо кивнул. – Я готов учиться усерднее! Но…

Ректор вопросительно изогнула брови.

– Но мне бы не хотелось бросать работу в ювелирной мастерской.

– О, вы и там поспеваете, – проговорила Анжела скорее себе под нос, чем ему.

– Не в продажах. Я ученик ювелира, но уже кое-чему научился и могу выполнять простые заказы, – поспешил объясниться Эван, подавшись вперед.

– Что ж, ювелирное мастерство – это тоже искусство. Сочту это дополнительным кружком. Только пообещайте, что ваша работа не создаст новых проблем с успеваемостью и не станет поводом прогуливать занятия.

– Даю слово, мадам!

Разговор подошел к логическому завершению, и, попрощавшись, Эван заторопился на выход вне себя от счастья. В этот момент он бы ничуть не удивился, если бы не вписался в дверной проем – нахлынувшее счастье буквально застилало ему взор.

– Мистер Грейсен, – окликнула его ректор, когда он уже открывал дверь. Эван обернулся. – Пожалуйста, не распространяйтесь о нашем разговоре. И не ожидайте от университета новых чудес: этот аттракцион неслыханной щедрости единовременный.

Когда Эван покинул кабинет ректора и дверь за ним захлопнулась, он был уверен в трех вещах: его матери скоро сделают операцию; он совершенно точно обожал ректора; и его злость на Эйприл испарилась целиком и навсегда.