Ясно, что профессор Верзяк ждал от Эвана чего-то душераздирающего. Ждал обнаженной, вывернутой нараспашку души со всеми ее пороками, болью и прочим не самым привлекательным нутром. Размышляя, о чем бы написать, Эван все больше убеждался в том, что тем у него на самом деле не много.

Первая – он чертовски устал. Он не высыпался, все время волновался за мать, ему приходилось работать так много, что он уже не раз засыпал прямо во время лекций по истории искусства. И если лекция об искусстве древности оставила хоть какой-то след и он с легкостью мог отличить артефакты каменного века от бронзового, керамику ранней Мексики от керамики раннего Перу, рассказать о специфике художественного мира народов Африки и Океании и обозначить проблемы угасания Индской цивилизации, то об искусстве греческой архаики или о технических инновациях архитектуры имперского Рима он не запомнил ровным счетом ничего.

Кроме того, в двух конторах Эвану не выплатили обещанную зарплату, попросту обманув, воспользовавшись его отчаянным положением. А еще он пропустил первую вечеринку по случаю поступления в Беллстрид, и потом еще неделю выслушивал, какая она была классная. Да и маме становилось хуже…

Все это вкупе производило угнетающий эффект. Эвана снедала тревожность, и ему все чаще снились кошмары об отчислении из Беллстрида. Он попробовал написать об этом, однако стоило только начать, как стало понятно: сказать-то было особо нечего, кроме того, что мысли об отчислении ворочались внутри тяжелым камнем, который мешал дышать. И только третья тема доверху наполняла его голову мыслями. Мисс Вуд. Чертова мисс Вуд.

Вчера на занятии по скульптуре профессор Флеминг поручила изготовить каждому первокурснику по чайной чашке в осенней тематике. Недолго думая, Уилл облепил свою чашку крошечными тыквами и был весьма оригинален на фоне множества вариантов с опавшими листьями. Эван изобразил свою чашку в виде старого пня, покрытого опятами, но эта девчонка… снова превзошла его.

Кружка Вуд была словно сложена из осенних листьев, выполненных настолько филигранно, словно их создала сама природа. Как она может лепить настолько круто?

– Все ваши работы будут переданы в гончарную мастерскую, – пообещала профессор Флеминг. – Там их обожгут, а затем вернут обратно, и тогда вы сможете расписать ваши изделия. Мисс Вуд, у вас потрясающая работа. Мне уже не терпится увидеть ту красоту, что получится в итоге.

Иногда Эвану казалось, что все это сон. Настоящий кошмар для его самолюбия, эго, гордыни. Вуд снова и снова хлестала его по щекам своими бесчисленными талантами, в мгновение ока став всеобщей любимицей и принеся уже не меньше пяти сотен баллов контраде кошки. Собравшись с мыслями, он открыл текстовый редактор, и слова полились сами. Спустя пятнадцать минут готовый текст был выслан профессору Верзяку. Вскоре Эван получил от преподавателя сообщение:

Это именно то, чего я от вас ждал, мистер Грейсен. С возвращением!

P. S. Я могу зачитать ваше новое сочинение анонимно на следующем занятии?

Некоторое время Эван колебался, прежде чем ответить короткое «ОК».

* * *

Ожидать пару по творческому письму было волнительно. Как только профессор вошел в кабинет, Эвана бросило в жар.

– Сегодня мне бы хотелось сразу начать с сочинения, которое вчера прислал один из студентов. – Верзяк сел за стол и включил планшет, приготовившись читать. Заинтригованные первокурсники сидели настолько тихо, что профессору даже не приходилось напрягать голосовые связки:

От меня ждут искренности. Но как выразить свои мысли, если я сам их не понимаю? Чувства отравляют словно яд. Они пробегают по моему телу, проносятся по моим венам и умирают где-то в сердце. И самое страшное, что я не могу о них говорить. Комок тут же подступает к горлу, а мозг отказывается верить в то, что происходит. Со мной. С моей жизнью.

И ведь я сам все усложняю, вот только вместо того, чтобы это остановить, вместо того, чтобы попытаться что-то исправить… Я расправляю руки и делаю шаг вперед. Падение. И только ветер хлещет меня по лицу, рвет одежду, спутывает волосы. Я закрываю глаза, потому что ни на что другое больше не способен. Слишком поздно. Я не могу выражать чувства, не могу плакать, не могу кричать. Словно натянутая струна – еще чуть-чуть и порвется… Комок нервов, боли, злобы, отчаянного желания быть услышанным, понятым и… спасенным. Одинокая, изломанная душа под маской нормальности.

НИЧТОЖЕСТВО.

Услышать такое в свой адрес значит почувствовать, будто в желудке образовалась яма с кислотой. Почувствовать, как будто тебя с силой вдавили в землю, переломав все кости. Почувствовать, что тебя не должно быть в этом мире, и все, что осталось, – продолжить падать.

Правда в том, что никто меня не спасет, потому что не услышит. Потому что спасать нечего. Именно поэтому мне ни в коем случае нельзя заканчиваться. Нужно продолжать бороться. Искать противоядие. Искать себя. Понять себя, чтобы обрести голос и мужество выражать свои самые сложные чувства открыто. Ведь где-то… должен быть счастливый финал.

Закончив читать, Верзяк медленно обвел аудиторию взглядом. Студенты смотрели вниз, ошеломленные тем, насколько понятным, близким оказался текст для каждого из них. Мурашки. Вот что они все ощутили на своей коже.

– Итак, кто сможет сказать, о чем это сочинение? – спросил профессор, сняв и отложив очки в сторону.

Рука Лизы Амундсен тут же взметнулась вверх. Когда профессор кивнул, она ответила:

– Оно о желании достичь чего-то большего, стать кем-то значимым, вопреки чужому мнению.

– И да и нет, – сказал Верзяк. – Понимаю, вас зацепил термин «ничтожество». Он действительно очень сильный по своей эмоциональной окраске и воплощает самый глубокий страх любого творца. И все же это не центральная тема сочинения. Подумайте. Вспомните о том, что таилось между строк, и тогда вы увидите основную мысль автора. Да, мисс Питкинс?

Девушка по имени Вэнди медленно встала:

– Иногда нам бывает настолько тяжело выразить чувства, что мы предпочитаем молчать. И то, что должно быть высказано, превращается в яд, который нас отравляет. По крайней мере, я услышала именно это. – Пожав плечами, она села.

– Именно, – согласился профессор и наградил Вэнди баллами. – Порой наше молчание порождает проблемы. Избегая искренности тогда, когда она отчаянно требуется, мы подвергаем себя еще большей опасности, приумножаем проблемы и страхи. В такие моменты на помощь может прийти музыка. Тексты песен, которые мы слушаем, – это тоже творческое письмо. Хотя они зачастую сложны и абстрактны, они идут от сердца и в сочетании с музыкой затрагивают самые тонкие струны наших душ. И вот мы подобрались к теме занятия, – вкрадчиво сказал Верзяк, многозначительно окинув взглядом аудиторию. – Сегодня вам не придется записывать собственные мысли. Вы воспользуетесь готовым текстом.

Первокурсники удивленно переглянулись.

– Возьмите одну из самых любимых ваших песен и запишите ее текст в тетрадь. Затем каждый из вас его зачитает и попробует рассказать, какие чувства он в вас пробуждает. Чем вам так нравится выбранная песня, почему она так будоражит. Да, мистер Харрис?

– Мы можем воспользоваться наушниками? – спросил парень из контрады кошки. – Ну, чтобы слышать песню?

– Можете, – кивнул профессор, – только не громко, чтобы никому не мешать. У вас полчаса. Приступайте.

Послышалась тихая возня. Студенты доставали из сумок и рюкзаков телефоны, подключали наушники, чтобы выбрать ту единственную песню, которая соответствовала настроению и вызывала наиболее сильные чувства.

Недолго думая, Эван начал переписывать слова из песни Kansas – Dust in the Wind. Сейчас она, как никакая другая, успокаивала его. Очаровывала своим меланхоличным изяществом и мелодичностью. Смыслом. Таким простым и очевидным, но в то же время глубоким и целительным. Слушать ее было сродни терапии.

Спустя полчаса студенты по очереди начали зачитывать выбранные тексты и делиться своими размышлениями на их счет. Одним из первых вышел читать и Эван:

– Это прекрасная песня, мистер Грейсен, – сказал профессор Верзяк, как только он закончил читать. – Но почему она?

– Наверное, я просто устал. – Эван задохнулся собственными словами.

Сокурсники рассмеялись, решив, что он так пошутил.

– Понятно. – Верзяк опустил глаза, делая какие-то свои выводы. – Что ж, спасибо, мистер Грейсен. Можете пройти на место. А сейчас свой текст прочтет мисс Джонсон.

Многие ребята из-за стеснения читали монотонно, и Эвана начало клонить в сон. Он сложил руки на столе и скучающе опустил на них голову. Большинство выбранных студентами песен казались ему неинтересными, бессмысленными и очень поверхностными.

– А сейчас свой текст зачитает мисс Вуд. – Выступление, объявленное Верзяком ничуть не громче предыдущих, выдернуло его из сонливого состояния.

Он поднял голову, наблюдая за Джейн Эйприл.

Та поднялась с места, быстро поправила джемпер, вышла в центр аудитории и повернулась лицом к сокурсникам. В ней чувствовалась какая-то задумчивая тоска. Глядя в свою тетрадь, она начала читать[2]:

Слушая, Эван все сильнее цепенел. Его нутро кричало, что таким образом Джейн Эйприл обращается сейчас именно к нему. Только к нему. Широко раскрыв глаза, ощущая, как похолодели его пальцы, он наблюдал, как девушка закрыла тетрадь, моргнула и… посмотрела прямо на него. Вроде бы случайно, неуловимо.

В ее покрасневших глазах блестели слезы.

– Итак, мисс Вуд, расскажите, что значит для вас выбранная песня? Почему именно она стала вашим фаворитом?

– Ну… – Девушка закусила губу и перевела взволнованный взгляд на профессора. – Наверное, мы все иногда переживаем нечто подобное. Люди необдуманно ранят друг друга, а после… не знают, как помириться. В песне есть такая фраза – «поставь себя на мое место». Она о том, что у каждого из нас есть внутренний кризис, из-за которого мы поступаем так, как поступаем… И порой ошибаемся, бываем слишком резки даже с теми, кто нам нравится. С кем нам на самом деле хотелось бы сблизиться.

– Если я правильно запомнил, второй куплет как раз о прощении, – сказал профессор. – Там были весьма мудрые строки о том, что прощать необходимо.

Джейн Эйприл слабо кивнула и вновь посмотрела на Эвана. Не отводя от него взгляда, она ответила:

– Для меня эта песня целиком – мольба о прощении. Просьба забыть об обидах, просьба протянуть руку в ответ. А ее последние строки наполняют надеждой, что все и правда… можно исправить.