Солнце давно уже перевалило знойный полдень, и небесное светило, словно раскаленная золотая монета, наконец-то поплыло к закату, наливаясь багровым жаром у самой кромки горизонта. Поплыло под несмолкающий грохот орудий, ведущих жаркую перестрелку практически весь день.

Причем жаркую во всех смыслах – потные и грязные, словно закопченные, пушкари давно уже скинули свои потертые кафтаны из сермяги, ожесточенно баня орудия после каждого выстрела. Пушки их от частой пальбы раскалились настолько, что приходилось постоянно накрывать их смоченными в воде и уксусе шкурами, стараясь как-то остудить. Покрытые мозолями руки пушкарей дрожали от невероятного напряжения и все же продолжали засыпать порох в жерла орудий деревянными манерками-«заправами» да забивать ядра огромными шомполами-«пихалами». Ни слова на батареях, кроме хриплых команд смертельно уставших пушкарских голов.

Ибо чумазые, насквозь пропахшие сгоревшим порохом ратники берегли и так давно сбитое дыхание.

Естественно, вести перестрелку длиною в день без потерь невозможно. Где-то проглядели трещину, возникшую в стволе с очередным выстрелом, а на следующем пушка взорвалась, в одночасье погубив весь расчет. Где-то ратников достали осколки вражеских гранат или бомб, а однажды рванула практически пустая пороховая бочка. Но даже «малый» взрыв ее покалечил сразу нескольких воев. Кто-то пал замертво, отравившись пороховым дымом.

И все же русские пушкари сполна вернули должок наемникам-немцам и черкасам, сумевшим обмануть московских ратников в самом начале перестрелки – утром, когда Выговский бросил в атаку казачью голытьбу. Пётр Бурмистров со товарищи наблюдали бой стрелецкого приказа, но, как позже выяснилось, самая яростная сеча развернулась именно у шанцев. Ведь там, как оказалось, ударила казачья конница. Получается, голытьба просто отвлекала русское войско, а главный удар гетман нанес по батареям в надежде, что конные черкасы перебьют подготовленных пушкарей да заклепают орудия. Слава Богу, охранявшие шанцы московские пикинеры и мушкетеры смогли удержать врага, покуда умельцы огненного боя перезаряжали орудия.

А уж там стегнули по ворогу картечью в упор, разом отбив у мятежных казаков желание драться.

Так вот, пока шла перестрелка, русские пушкари сбили на треть больше вражеских орудий с шанцев Выговского, чем потеряли собственных, включая и по неисправности стволов.

Правда, тут стоит добавить, что ляхи и черкасы упорно палили не только по московским шанцам, но и по гуляй-городу, в то время как голытьба вынужденно тянула извилистые апроши к русскому лагерю, прячась как от бомб, так и от стрелецких да солдатских залпов.

Покинуть же лагерь и отбросить ворога вылазкой никакой возможности не было. Мешал огонь артиллерии Выговского, мешали крутившиеся на отдалении татары, готовые в любой миг налететь на смельчаков, покинувших укрепление. И уже ближе к вечеру враг подвел апроши к гуляй-городу на каких-то полсотни шагов. А когда голытьба закончила свою работу, земляные ровики принялись заполнять старые, опытные черкасы с хорошим оружием, наемники-драгуны и даже турецкие янычары, коих привел с собой крымский хан.

Нашлось место и наемникам из валашской хоругви…

Между тем возы и щиты-туры гуляй-города серьезно повредило огнем вражеской артиллерии, какое-то время целенаправленно разбивающей их в щепки. Велся обстрел и по самому лагерю, навесной огонь из вражеских мортир, кои черкесы умудрились затянуть в апроши; последние били как калеными зажигательными ядрами, так и бомбами. А напоследок, когда уже подвели апроши совсем близко, зарядили даже картечь!

Как понял Бурмистров, хитрые немецкие пушкари использовали каменный дроб, засыпанный в плетеные корзины с поддоном.

Сам Пётр, как и его товарищи, и многие иные ратники его сотни нашли себе пристанище в наспех вырытых стрельцами извилистых ровиках, сами-то дети боярские были не очень привычны рыть землю. Хотя кто как, бедные однодворцы вполне могли и сами пахать да сеять, да боронить… Впрочем, большую часть поместной конницы князь Трубецкой вывел из лагеря, как только начался обстрел мортир. Вывел вместе с увечными и рейтарами, решив поберечь оставшуюся кавалерию и сохранить раненым жизнь.

Ну а отступившим в гуляй-город стрельцам рытье апрошей далось куда легче и быстрее, как, впрочем, и донским казакам князя Ромодановского, и верным левобережным черкасам Беспалого. Да и ратники солдатских полков довольно быстро закопались в землю. Только дети боярские не нашлись, чем, как и где рыть апроши.

Впрочем, ведь и те ровики, что стрельцы суетливо вырыли под вражеским обстрелом, далеко не везде успели соединить промеж собой.

Очередная бомба рванула в каких-то десяти саженях от апроша. И хотя взрывная волна ее уже не достала до ровика, а осколки полетели выше голов ратников, измазавшийся в жирном и влажном черноземе Жуков с искренней ненавистью процедил:

– Ироды! Ну, доберусь я до немецких пушкарей, кишки самолично выпущу…

Алексей говорил на полном серьезе, на что товарищи его лишь мрачно промолчали – все они разделяли его чувства. Все те, кто пережидал обстрел из пушек и мортир, вслушиваясь в свист бомб и их близкие разрывы. Да, Господь покуда хранил русских ратников, и еще ни один вражеский снаряд не влетел в апрош. Но ведь если влетит – так сразу же братская могила, останется только сверху чуть землицы набросать!

От этих мыслей ратникам становилось дурно; вроде и не сражались – но устали даже сильнее, чем в предыдущий день, во время боя на переправе. Причем из-за обстрела не было никакой возможности сходить за водой, а ведь в самое дневное пекло пить хотелось просто страшно! Цедили понемногу из бурдюков, что делать. Ну, а про горячую кашу теперь уж и думать нечего; выходит, прав был Ворона, когда сберег копченое сало да сухари на грядущий день.

Впрочем, сало хоть и не ядреная солонина, да все одно после него пить хочется страшно.

К слову сказать, тезку Бурмистрова возвели в десятники, заменив выбывшего ранее десятского голову, поймавшего осколок гранаты в плечо. И теперь Ворона, прислонившись к земляной стенке, сосредоточенно и спокойно точил саблю, доводя лезвие до бритвенной остроты. Каждое соприкосновение точильного камня с металлом звучало как предвестие грядущей сечи, а в задорно поблескивающих глазах стрельца читалась решимость. Он был твердо уверен в том, что уже вскоре именно сабля станет его единственной защитницей. Причем готовя клинок к бою, Ворона бормотал себе что-то под нос и чему-то улыбался.

Пётр, правда, не смог разобрать ни слова своего тезки.

– Слышишь, десятник? А ты, случаем, умом-то не тронулся?

Жуков задал свой вопрос без всякой задней мысли, без привычного ему шутовства, он спросил серьезно, допуская, что нервное напряжение последнего дня может свести с ума. Так что внимательно, остро и совсем недобро посмотревший на него стрелец, немного подумав, ответил лишь с легкой усмешкой:

– Время покажет. Но я не вижу смысла сидеть и трястись на дне ямы в ожидании «своей» бомбы, когда самой жизни, быть может, осталось всего на пару глотков. Смотри, черкасов уже набилось в апрошах будь здоров, вон, копья да стволы самопалов как густо торчат! А как только обстрел стихнет, они на штурм и пойдут. Видел, сколько уже брешей в стене гуляй-города? Вот то-то и оно. Быть сече – злой и лютой сече, сын боярский! Уверен, что уцелеешь? А вот пока бомбы летят, мы еще поживем.

Алексей не нашелся, что ответить, невольно потупившись под пристальным взглядом десятника. Но тут в разговор влез уже Ушаков, поделившийся своими тревогами.

– Я вот что думаю… А как же Конотоп? Сможем мы продолжить осаду, коли в тылу столь великое войско татар да черкасов с ляхами?

Ворона равнодушно пожал плечами:

– Слишком далеко заглядываешь, сын боярский. Нам хотя бы сегодня пережить нужно.

Немного помолчав, десятник бросил саблю в ножны, после чего продолжил:

– Но сдается мне, что все же отступим, коли уцелеем. Выговского еще, может, и отбросим, но татар… Как их победить, когда собственных всадников – горстка? Пешему за конным не угнаться. Особливо в степи. А на гуляй-город они точно не полезут, Молоди им показали, как русские бьются в таборе!

Стрелец прервался, вслушиваясь в свист очередной бомбы, летящей куда-то в сторону. И лишь дождавшись, когда она рванет, Пётр продолжил:

– А Конотоп… Так что Конотоп? Зачем нам теперь сей град на том берегу Сейма? Даже если и возьмем его, как теперь удержать? В городе черкасы, почитай, весь харч подъели. Оставлять в нем русский полк слишком опасно, для оставшихся ратников опасно.

Прохор же, несмотря на всю разумность доводов десятника, аж вскинулся:

– Выходит, что все зря?! Вот так просто сбежим от Выговского и его мятежников?

Ворона жестом упредил стрельцов своего десятка, угрюмо взирающих на спорящих с ним поместных ратников и уже попытавшихся было встать, после чего терпеливо заметил:

– Не столько от Выговского, сколько от крымского хана и всей его орды. И не бежать, а отступить, коли будет такой приказ от князя. Ты же не хочешь загорать с товарищами на невольничьем рынке в Каффе? Так и вот! Скажут отходить, будем отходить. Мы люди маленькие…

– В неволю я не хочу, – твердо возразил Ушаков. – Но и отступать не привык.

– Тогда бейся, – Ворона посмотрел прямо в глаза воина. – Бейся, как никогда раньше. Но голову трезвой держи. В раж не впадай. Иначе конец.

Последние слова прозвучали особенно веско. Прохор замолчал, не зная, что ответить, задумался. Но прежде, чем Ушаков собрался бы с мыслями, надеясь что-то возразить, со стороны выдвинутой вперед сторожи вдруг раздался зычный крик:

– Идут!!!

Ворона первым легко вскочил на ноги, подхватив свою пищаль. Бердыши стрелецкие остались вне апроша, коли взяли бы их с собой, детям боярским уже и места бы не нашлось.

– Дерзайте, братцы! Меня держитесь, меня слушайтесь. Вперед!

– Да-а-а!!!

Стрельцы дружно полезли из апроша наружу за своим десятником. Побежали следом и поместные ратники, чья сотня оказалась сильно разбросана по траншеям стрельцов да казаков, так, что Еремей уже никак не смог бы ими командовать. Но Жуков, добежав до возов, кивнул товарищам в сторону уцелевшего тура:

– Давай за мной! Сверху прикроем стрельцов, как утром!

Пётр согласно кивнул, запрыгнув на воз вслед за другом. Но не только дети боярские поспешили занять уцелевшие участки стены гуляй-города. Укрылись за щитами-турами и стрельцы, и донские казаки, и запорожцы Беспалого, и драгуны, и прочие солдаты. Разве что не пикинеры!

А вот десяток Вороны выйти за границу сильно побитого гуляй-города уже не успел, черкасы и прочие наемники Выговского добежали до рогаток, принявшись их растаскивать вручную. Более того, замершие подле них казаки с мушкетами и пистолями тотчас вскинули самопалы, готовясь бить по стрельцам. По стрельцам Вороны, показавшимся в бреши среди возов, побитых ядрами немецких пушек.

– Становись! Целься! Пали-и-и!!!

Но, опережая крик десятника, без всякой команды разрядили карабины в сторону черкасов товарищи Бурмистрова! А следующий за тем хаотичный залп грянул одновременно с обеих сторон. И не успел еще дым рассеяться, как Бурмистров первым спрыгнул наземь, рванув саблю из ножен да левой рукой выхватив из-за пояса пистоль.

– На помощь идем! Без нас не сдюжат стрельцы!

Судя по раздражению, мелькнувшему в глазах Жукова, стрельцы не сдюжат и с помощью детей боярских. Но товарищ ничего не сказал, так же молча потянув клинок из ножен, следом бросился на помощь стрельцам и Ушаков. А впереди уже раздался отчаянный клич десятника:

– В сабли!

– Бий москалий!

Черкасы вырвались из дымного клубка, столь отчаянно завывая, что Бурмистров невольно подумал про какую нечисть. И бездумно разрядил самопал в ближнего к нему казака с копьем. Тот рухнул замертво, словно столкнулся с невидимой преградой, а Пётр, кляня себя последними словами (ведь могла бы пригодиться в рубке лишняя пуля!), поспешно заткнул пистоль за пояс.

Ну, все, теперь кто кого в честном бою…

Хотя разве копье против сабли – это честно?!

Ответить на этот вопрос могли бы два стрельца из поредевшего десятка Вороны. Они было ринулись навстречу ворогу, да так и повисли на казачьих копьях, пробитые двумя-тремя наконечниками разом! Но покуда одни черкасы поднимали несчастных на пики, словно красуясь своей удалью, иные мятежники вырвались вперед с сабельками или какой иной сбруей. Кто-то сноровисто метнул малый топорик в лицо Вороны – целил бы в живот, не уцелеть десятскому! А так все же успел стрелец голову наклонить, увернуться… чтобы в следующий миг встретить вражескую саблю собственным клинком.

– Клятый москаль!

– А я не с Москвы родом!

Ворона ловким движением перевел защитный блок в рубящий сверху удар, обрушив вострый клинок на кисть взвывшего от боли противника. В следующий миг крик оборвался, десятник стремительно рубанул от себя, и сабля его хлестнула по шее черкаса. Еще удар сердца – и Пётр рысью метнулся к рослому детине, теснящему одного из стрельцов; удар с протягом развалил плечо здоровяка.

Что было дальше, Бурмистров уже видел – на него с рыком бросился крепкий черкас, умело закрутив пляшущий в воздухе клинок. Уже встречавшийся с подобным приемом ратник узнал, что называется он «восьмерка», и невольно попятился от стремительно режущей воздух сабли. Но тут же из-за плеча его грохнул выстрел, и смертельно раненый в грудь казак рухнул наземь, а Жуков крикнул на самое ухо:

– Петя, не тушуйся!

Алексей рванулся вперед, навстречу новому противнику; черкас проворно рубанул саблей наискосок, снизу вверх, но сын боярский успел отпрянуть назад и уйти от удара. Мгновением спустя клинки их встретились, буквально вгрызшись друг в друга наточенными лезвиями, да еще и противники уперлись, давя на сабли. Но противоборство их длилось всего удар сердца, казак резко ударил Жукова подъемом стопы под щиколотку, и сын боярский потерял равновесие. А блок его пошел вниз, и черкас прижал лезвие елмани к бахтерцу дворянина, резким движением полоснув по грудине, с протягом. Раздался скрежет металла и сдавленный вскрик Жукова. Но прежде, чем ворог успел бы его добить, Ушаков разрядил пистоль в казака. Разрядил в упор – буквально с двух шагов.

Впрочем, Бурмистров ничего этого не видел. Ведь как только Алексей схватился с противником, Пётр рванулся на выручку товарищу, в последний миг встретив клинком саблю, рухнувшую тому на голову. Еще один ворог зашел сбоку Жукова и наверняка бы его срубил, если бы не Бурмистров.

Пётр принял вражеский кылыч на блок и оказался всего в шаге от дико скалящегося, буквально рычащего от ярости черкаса. Но сын боярский не испугался и действовал решительно, свободной рукой он схватил ворога за предплечье правой и рванул его вниз, сабля казака соскользнула по клинку Бурмистрова. А Пётр тотчас обрушил массивное навершие рукояти на лицо ворога, впечатав «яблоко» в мгновенно лопнувший нос черкаса. И еще раз, и еще, намертво стиснув пальцами вооруженную руку соперника, пока последний не рухнул наземь без чувств.

– А-а-а!!!

Хаос битвы и остервенелое бешенство прущих вперед врагов разожгли в Петре собственную ярость. Как там говорил Ворона? Голову трезвой держи, в раж не впадай? Поздно… Следующего же ворога Бурмистров встретил столь тяжелым рубящим наискосок ударом, что провалил его блок. Впрочем, казак и не успел его толком поставить, приняв кылыч сына боярского на верхнюю треть клинка, на слабое «перо».

За ошибку черкас тотчас поплатился – елмань распорола ему грудину. Но последовавший за тем тычок копья бросил уже самого Петра на спину, выручили отцовская кираса да не слишком резкий выпад врага. А от добивающего укола Бурмистрова спас выстрел Шилова, благоразумно оставшегося на возу и теперь спешно перезаряжающего карабин. В очередной раз.

Заприметив русского стрелка, на воз запрыгнул черкас. Но отшатнувшись от вспоровшей воздух сабли, Василий мгновенно рванул пистоль из-за пояса и хладнокровно утопил спусковую скобу.

С двух шагов Шилов не промахнулся.

– Курва! – страшно заорал поляк из драгун Выговского, бросившись на десятника стрельцов. Сабли встретились с оглушительным звоном, как будто два колокола столкнулись, но этот удар утонул в общем гуле боя. Десятник оттолкнул противника, нанес мощный удар по диагонали, но драгун, ловко уклонившись, контратаковал, его клинок свистнул в воздухе, а удар металла о металл выбил сноп искр. Ворона мгновенно перекрылся саблей и тотчас рубанул в ответ, но и сам нарвался на грамотную защиту.

А после пропустил тяжелый удар кулака в «солнышко», бросивший его к борту воза.

– Клятый москаль!

Помочь Петру было некому – из его десятка уцелело лишь двое стрельцов, отступивших к туру, где Шилов все еще перезаряжал карабин. А бешено рубящихся Жукова и Ушакова, чьи жизни пока еще хранит добротная броня, оттеснили от бреши. К слову сказать, кольчужные кольца бахтерца Алексея хоть и подались под казачьей саблей, но сам ратник отделался лишь порезом.

Короткую передышку сыны боярские получили, разрядив последние пистоли в черкасов, ринувшихся на Бурмистрова. А последний, не сумев толком продышаться от сбившего дыхание удара, откатился под воз, где принялся спешно перезаряжать собственный самопал.

Сабля ляха мелькала перед лицом Вороны, стрелец, сжав зубы от острой, резкой боли в груди и отсутствия воздуха, все же успел подставить блок, а затем отчаянно метнулся в сторону. Польская сабля напрасно рубанула по доскам, и драгун тотчас рванулся за десятским.

– Курв…

Лях не успел закончить ругательство. Приняв очередной удар на собственный клинок, Ворона шагнул навстречу и всадил засапожный нож в бочину ворога по самую рукоять. А ведь всего мгновением ранее в горло янычара, направившего кривой ятаган к шее десятника, впилась казачья стрела. На помощь Вороне и его товарищам едва ли не в последний миг подоспела ватага донцов. Вольные воины с яростным кличем бросились на янычар, следующих за черкасами:

– Бей поганых!

…Солнце уже давно скрылось за кромкой земной тверди. Но закатная сторона еще горела багряным, освещая яростную, непримиримую схватку, кипящую по всей протяженности линии русских укреплений. Исключением стали лишь шанцы (где можно было вновь нарваться на залпы картечи!) да крылья русской рати. С пикинерами, прикрывшими многочисленных мушкетеров сплошным частоколом копий, черкасы благоразумно не связывались.

Зато на основных участках атаки мятежники Выговского добились численного превосходства и кое-где даже прорвались в гуляй-город. Но именно в тот миг, когда все повисло на волоске, русский лагерь огласил могучий, единый на сотни голосов клич:

– Ура-а-а!!!

Ведомые Трубецким дети боярские и рейтары конными ворвались в укрепления, сметая попавшихся на пути черкасов. Пушкари же успели вовремя растащить телеги у центральных шанцев, и вот уже русские всадники оказались в тылу атакующей пехоты Выговского. Расстреливая черкасов из пистолей и карабинов да выбивая их метко пущенными стрелами поместных всадников.

Опомнились и сами артиллеристы. До последнего они держали пушки заряженными картечью на случай штурма шанцев. Но теперь их бомбы полетели в густо столпившихся у стены гуляй-города ворогов, калеча мятежников осколками и внося частыми разрывами сумятицу в их ряды.

Кажется, первыми показали спину именно янычары, не желающие погибать за какого-то там польского гетмана. А следом покатились назад и наемники-ляхи, встревоженные появлением в тылу русских всадников, пока еще только расстреливающих ворога на скаку. Но ведь и сабелька есть у каждого ратника! Наконец, на павших духом, также дрогнувших черкасов навалились защитники гуляй-города, успешно выдавливая казаков Выговского с укреплений. И после очередного залпа с батарей еще сражавшиеся мятежники не выдержали, побежали.

А следом уже к вражеским шанцам бросилась русская рать!

Пытаясь спасти положение, Выговский бросил в бой имеющуюся под рукой черкасскую конницу и заметно поредевшие панцирные хоругви. Но путь им преградили воины солдатских полков, охранявшие до того русские батареи. Атакующую конницу гетмана встретил слаженный залп мушкетеров, а когда уцелевшие прорвались сквозь дымное облако, то с разбега насадились на граненые наконечники пик.

Да тут еще и сгустившиеся сумерки помогли русским воинам, скрыв «ежа», баталию копейщиков, от самых зорких глаз.

Изменнику осталось лишь последними словами ругать крымского хана, ведь ближе к вечеру Мехмед-Гирей увел большую часть своей орды за Куколку, разбив там свой лагерь. Бросать на штурм гуляй-города спешенных татар он наотрез отказался, выделив гетману лишь янычар да сильно потрепанный еще Семёном Пожарским отряд нуреддин-султана, своего второго сын. Но с началом русской атаки Адиль-Гирей отослал от себя гетманского гонца, после чего молча покинул поле боя, уведя своих татар к броду.

А со стороны наступающих русских полков уже загремели отрывистые команды стрелецких голов:

– Пали-и-и!!!

Грянул оглушительный залп, разящий в спины бегущих казаков.

– Пали-и-и!!!

И снова залп… А Выговскому, неспособному в быстро наступающей темноте верно оценить расстояние до стремительно наступающих русских полков, вроде бы послышался свист пуль.

– Пали-и-и!!!

И снова залп! На сей раз свинцовый шмель вспорол рукав дорогого гетманского камзола, рассек его кожу, немного задел мясо… Не столь и сильная рана, скорее даже царапина. Но испуганный внезапной болью и жаром зацепившей его пули, Выговский тотчас развернул коня, направив его к переправе, бешено нахлестывая плетью бока дорогого арабского скакуна

Впрочем, бегство самого гетмана, как кажется, уже никто не заметил – ведь бежали уже все мятежные черкасы и наемники! И русские ратники преследовали ворога до самого брода через Куколку, побив многие сотни черкасов и наемников. Побили бы и больше – но спасительный ночной покров уберег мятежников от неминуемой гибели.

Тем закончились второй день и вторая ночь горькой битвы у Конотопа…