Выведя свое войско к берегу Куколки, князь Трубецкой решился вновь разделить рать на три полка, прикрыв каждый из тех бродов, кои невольно указали ему бегущие мятежники. Уцелевшие возы гуляй-города с турами также подогнали к реке, постарались разделить их натрое. Но если прочие полки принялись строить лишь табор с использованием обозных телег, то воины князя Ромодановского еще заняли оставленные ранее шанцы.

А вот конницу – все тех же рейтаров Змеева да большую часть детей боярских – Алексей Никитич вообще отвел от реки, решив использовать их в качестве мобильного резерва на случай прорыва татар или черкасов. Однако же новоиспеченных «карабинеров» из числа поместных ратников да прочих драгун оставили защищать броды. Кроме того, в отряде князя Ромодановского оставили оба стрелецких приказа из полка Пожарского и Семёна Львова. Взамен, правда, забрали два из четырех солдатских полка, но добавили также тысячи полторы запорожцев.

А потому товарищи Бурмистрова, чудом избежавшие смерти и тяжелых ран, вновь оказались в одном отряде со стрельцами Вороны, коих в строю, правда, осталось всего три человека, за исключением самого десятника. Двое до последнего рубились с черкасами, еще одного оглушили ударом по голове, вот только сабля казацкая прилетела плашмя, да еще и по шапке. В общем, свезло стрельцу!

Уставшие за день воины попадали наземь и уснули мертвецким сном, где придется, как только был возведен табор – однако князь озаботился выставить сторожи. Жребий дежурить первыми выпал десятку Вороны – а Шилов уговорил товарищей самим попроситься в дозор от детей боярских. Всех, кроме подраненного Жукова, того перевязали и уложили спать. Все одно ведь пришлось бы брод сторожить! Пусть и мало кто ожидал атаки противника, уж в первую пору так точно.

В итоге дети боярские заняли давно облюбованный ими ровик. Обобранные до нитки тела ратников, павших в предшествующем бою, татары да казацкая голытьба сбросили в реку, и те покуда не успели еще всплыть. Но все же в апрошах было очень неуютно, густо пахло смертью в самом отвратительном понимании тлена и разложения. Никому из воев не пришло в голову поснедать, а сон гнали неспешными, вялотекущими разговорами, с надеждой посматривая на небосвод.

Первой смене дозорных выпало не столь и много времени сторожить у реки.

– Слушай, а почему дети боярские, а? Бояре же ведь в Москве сидят, думствуют, государю-батюшке советами помогают. Получается, сын боярский, он же и сам боярин, разве нет? Вы же простые ратники, и среди прочих поместных ратников хватает бедных однодворцев, распахивающих землю, подобно крестьянам. Ну, или стрельцам.

Ворона закончил свой вопрос негромким смешком, на что Бурмистров, к коему десятник и обратился, устало пожал плечами:

– В том нет особо секрета. Даже странно, что тебе о том неизвестно, голова! Ты, вон, и кашеваришь знатно, и раны лечишь, и речь татарскую разумеешь…

Некая недосказанность повисла в воздухе, вся сторожа с интересом воззрилась на Ворону, так что стрелец со вздохом протянул:

– Кашеварить среди нас каждый умеет, дальние походы обязывают. Что же касается лекарского искусства, так мне немногое известно, бабка моя была повитухой на селе, немного травницей. Кое-что мне показала, кое-чему научила, пока жива была. Ну а язык? Когда в Москве приказ стоял, свел я знакомство с одним крещеным татарином, да смекнул, что знание наречия басурманского может и мне когда-нибудь пригодиться. Все же служба ратная, а на ней всякое может случиться.

Немного помолчав, Пётр неожиданно признался:

– Еще я счету обучен и немного письму, по детству матушка меня при храме подвязала. Надеялась, что хоть младший сын в духовенство пойдет, от брани сбережется. Да больно я был неусидчивый, все желал за батю, в Смоленской войне сгинувшего, ляхам воздать! Да и никак не хотелось мне службы разучивать, Псалтирь читать. Хотя с тех пор многие нужные ратнику молитвы и псалмы ведаю.

Огромный диск практически полной луны замер высоко в небе, а набежавший ветерок прогнал облака, и при довольно ясном лунном свете Бурмистров разглядел неожиданно теплую улыбку, коснувшуюся губ Вороны.

– Но монах Иоанн, обучавший меня грамоте, все же таки был прав – лишними знания не бывают! Так что, тезка, ответишь?

Десятник неожиданно перевел тему разговора с себя на Бурмистрова, на что Пётр лишь согласно кивнул:

– Так отчего бы не ответить? В том большого секрета нет. Боярин – это лишь ныне важный такой, тучный муж в соболях, думу думающий. А в старину, при князьях Александре Невском иль Димитрие Донском, боярин – это прежде всего дружинник, ближник княжеский. Ну, как рында сегодня, вот только дружинник не токмо в бою князю защищал, но и в миру всяко-разно ему служил. Хоть оброк собрать, хоть татей лесных вывести, хоть людей рассудить от лица князя. Нынешние думские бояре – это потомки тысяцких и прочих княжьих приближенных. Ну, и Рюриковичей среди них хватает, тех, что младших княжеских ветвей.

Бурмистров чуть поерзал спиной по земляной стенке ровика, усаживаясь поудобнее (все одно ведь тягиляй уже страшно грязный!), после чего продолжил:

– А вот потомков дружинников княжеских, составлявших кованую рать, при государе Иване Третьем перевели в легкую поместную конницу, пересадив на легких татарских лошадей, да вместо копья дали им лук со стрелами. Ну, чтобы разом число всадников увеличить, ибо зело была дорога броня их тяжелая да могучие богатырские кони. А у татар после сечи на Куликовом поле да поражения ордынцев эмиру Темиру-Аксаку собственной тяжелой конницы и не осталось. Зачем же тогда кованая дружинная рать, коли тяжелому всаднику за степняком не угнаться? Вот с тех пор-то потомков дружинников «детьми боярскими» и называют. В значении сыновей простых ратников, а не родни знатных думских бояр.

Ворона задумчиво промолчал, а вот Ушаков, не удержавшись, фыркнул:

– Вот ты, Петька, даешь! Даже мне о том было неведомо, почему мы дети боярские и как стали поместной конницей, хотя историю своего рода я знаю, и предок мой на Куликах бился.

Бурмистров развел руками:

– Так не один монах Иоанн говорил о том, что знания лишними не бывают. Мне о том и батюшка твердил. Да только речи басурманской я все одно не разумею.

Стрелецкий десятник понятливо кивнул, а после вдруг подобрался, схватился за заряженную пищаль.

– Слышите?! Копыта вроде по воде бьют!

– Точно…

Васька Шилов утвердительно кивнул, первым высунувшись из апроша, после чего с удивлением протянул:

– Что за диво? Вроде татарин… Но один. И рубаха на нем, кажись, белая?

Товарищи Шилова смогли воочию убедиться в его правоте, взглянув на реку. Через брод неторопливым шагом двигалась невысокая лошадь с припавшим к ее холке всадником, не подающим признаков жизни.

– Может, черкаса мертвого конь везет?

– Да вроде как лук и стрелы к седлу приторочены.

– Так ведь и среди казаков есть лучники.

Ворона, ответив Василию, нетерпеливо вскинул заряженную и готовую к бою пищаль, после чего громко закричал:

– Стой! Кто идет?!

На самом деле десятник не особо рассчитывал на ответ, но когда лошадь приблизилась к берегу, всадник ее «ожил», приподнявшись в седле, после чего негромко бросил в ответ:

– Свои…

– Какие свои? – рявкнул стрелец. – Назовись!

– Ротмистр фон Ронин, рейтарский шквадрон полковника фон Галена, – едва слышно раздалось во тьме.

– Сашка, ты?! – на мгновение обмер Ворона, после чего буквально выпорхнул из апроша. За головой последовали стрельцы и Шилов, прочие же дети боярские остались в ровике: а ну как ловушка какая хитрая?

Но нет – десятник признал ротмистра и поспешил помочь ему спуститься с коня, при этом бережно придерживая. Уже в несколько рук рейтара спустили в апрош, где последний негромко попросил:

– Воды…

– Ты как? Как?! Откуда? Бежал?!

Бурмистров разглядел множество кровавых подтеков на исподней рубахе офицера, а явно растерявшийся Ворона дал своему знакомцу испить из бурдюка. После чего тот глухо, но уже куда более окрепшим голосом заговорил:

– Бежал, Питер, бежал я… Когда на лагерь татарский вышли битые вами черкасы, сумятица поднялась, паника среди поганых. Думали, русские ратники через реку атакуют, казаков преследуют.

Ротмистр прервался, жестом попросив еще попить. И когда Ворона аккуратно поднес к его губам горлышко бурдюка, немец (ну, Фанронин же!) сделал еще пару глубоких глотков прежде, чем продолжить.

– Разумом я понимал, что Трубецкой не отважится напасть на татар, когда большая часть его собственной конницы сгинула. Да еще бы пришлось перейти реку, к которой его бы позже и прижали. Но то разум. А вот в сердце вспыхнула столь яркая надежда! Да и не у меня одного – многие полоняники попытались освободиться, кому-то даже удалось. Мне вот помог запорожец Беспалого, да только срубил его татарин, со спины срубил.

Ротмистр на мгновение прервался, но после продолжил:

– А у меня в глазах все помутилось, я с голыми руками на ордынца напал. За запястье схватил, не дал себя ударить, а нож поганого из-за пояса вырвал и его же ножом ворога и пырнул, Правда, на то ушли последние силы, а на крик ордынца уже помощь ему поспевала. Я плохо поступил, знаю, что плохо, – бросил товарищей. Но видит Бог! Промедли бы я хоть секунду, то обрек бы себя и пленников на верную смерть, от татар бы все одно не отбились. А так я вскочил в седло и бросился вскачь, и скакал от степняков, пока не сморило. Потом окончательно выдохся, как и мой конь, и все же я сумел направить его к броду, оторвавшись во тьме от погони. Не иначе Пресвятая Богородица Покровом своим укрыла, от поганых спрятала.

Сделав еще глоток, немец негромко попросил:

– Не суди меня строго, Питер. Татарский полон… жуткая вещь. Я бы действительно не смог им помочь.

Вконец обессиливший офицер замолчал, на что Ворона лишь энергично мотнул головой из стороны в сторону:

– Ни в коем разе не сужу, Саша! Скажи только – что наши? Много побило, много полоняников? Что князья?!

Ротмистр ответил через силу, с явным напряжением:

– Побило… многих. А всех увечных, кто сам идти за обозом не смог бы, тех зарезали, словно какой скот. Но и оставшегося полона тысячи полторы, а то и две наберется.

Сделав краткую паузу перевести дух, Фанронин продолжил:

– Князь Семён Львов сильно поранен, но в полоне. А вот окольничий Семён Пожарский, по слухам, бранил хана и его приближенных самыми последними словами, за что Гирей приказал отрубить ему голову.

Помрачневший Ворона обернулся к своим стрельцам:

– Паша, Гришка! Я его раны сейчас обработаю, а после поможете ротмистру в седло сесть и доведете до князя Ромодановского. Да повторите князю все, что Александр смог мне рассказать.

Стрельцы дружно закивали, в то время как десятник принялся перевязывать своего товарища. Не сдержав любопытства, Шилов вопросил:

– Пётр, а откуда ты цельного ротмистра знаешь, да еще по-свойски с ним так гутаришь?

Ворона ответил не сразу, аккуратно обрабатывая лекарской мазью крепко воспалившиеся порезы на руках ротмистра.

– Дружок это мой закадычный, Александр Фредерик фон Ронин. Когда наш приказ в Москве стоял, я бывал в кабаках новой немецкой слободы, был грешок, чего уж там? Да больно мне нравилась дочка одного кабатчика… Однажды к ней пристал захмелевший иноземец, ну так и я был под легким хмельком. Встал, в лоб ему разок дал, он наземь брык! Вот только у немца товарищей было человек пять. Из-за лавок все вскочили да за шпаги схватились, я же без сабельки был. Но и с клинком против пяти не сдюжить.

– Вон оно как… Выходит, Сашка тебе помог? – потер лоб Василий.

– Да. Он встал на их пути, строго закричал, стыдил, обещал доложить офицерам. За шпагу сам не хватался, на словах устыдил. Так и познакомились, а там уже и подружились.

Пётр немного помолчал – но, видно, нахлынули воспоминания, решил сам продолжить свой сказ.

– Дед Сашки, Себастьян фон Ронин, также на Руси бывал, и ведь воевал среди наемников Михаила Скопина-Шуйского. Тоже ротмистр! А когда деньги кончились, и шведам да прочим немцам стало нечем платить, Себастьян среди немногих верных остался в войске князя, помогал ему готовить первых русских рейтаров. Даже к старцу Иринарху Ростовскому за благословением ездил для Михаила Васильевича! И так впечатлился встречей со святым старцем, что принял святое крещение по греческому обряду.

Перевернув рейтара на живот, Ворона начал обрабатывать тому спину, как видно, пострадавшую от татарского кнута.

– Себастьян воевал под началом князя, но был сильно ранен в сече под Дмитровом. Тогда наемникам уже нашли деньги, и Михаил Васильевич щедро одарил ротмистра за верную службу, присвоил ему чин полковника да убыл в Москву. Вот только там князя-то и отравили. А после смерти Скопина-Шуйского фон Ронин оставил русскую службу и вернулся в немецкую землю, где женился на любимой им купеческой дочке.

Пётр Бурмистров невольно усмехнулся:

– Все как в доброй сказке, счастливый для Себастьяна конец?

Десятник пожал плечами:

– Ну… Это как посмотреть. Вскоре в немецкой земле началась долгая война, длившаяся целых тридцать лет. У Себастьяна успел лишь только родиться сын, Фредерик, как полковнику пришлось вновь сесть в седло и облачиться в черный доспех. И воевал он еще лет десять, видясь с семьей урывками, вновь был тяжело ранен. Сын же Себастьяна пошел по материнской линии, стал купцом, но война разорила семью фон Рониных. Так что внук, наслушавшись рассказов о подвигах славного полковника и щедрой царской службе в Московии, рванул на Русь, где стал ротмистром рейтаров. А после и крестился православным обрядом, подобно деду.

Закончив перевязывать товарища, Ворона обратился к своим стрельцам:

– Все, братцы, закончил я, сажайте Сашку в седло!

Стрельцы, впечатленные рассказом командира, усадили застонавшего ротмистра на коня с великим бережением, и лишь после того, как они удалились, Бурмистров задал беспокоящий его вопрос:

– А что же немка-то твоя, дочка кабатчика?

Десятник только хмыкнул в ответ, но как-то совсем невесело:

– Ханна-то? Ханной ее звали. Ну, а что? Вроде и я ей глянулся, немецкий говор у Александра подтянул, объясняться с ней начал, сговариваться. Я свататься хотел и надеялся упросить ее перейти в нашу веру. Но когда заговорил о том, Ханна лишь захохотала да в подпол кабацкий отвела.

– Ну… и?

– Да что «и»-то?! Подол задрала и задом ко мне повернулась – мол, давай, не робей! Ты за меня заступался, и сам мне нравишься.

Ворона рассерженно замолчал, оборвав рассказ на самом интересном месте, так что дети боярские и оставшийся стрелец аж шеи вытянули, смотря на десятника. Наконец, Шилов жарко прошептал:

– А дальше? Дальше-то что?!

Пётр с недоумением уставился на товарища.

– А что могло быть дальше? Я к ней с любовью, свататься хотел, а она ко мне… Бери, не хочу! Ну, так я ничего и не захотел. Мужицкое желание, оно, конечно, было. Только ведь чувствовал я себя при этом так, словно с разбега в поросячий хлев запрыгнул, да весь в помоях измазался. Ушел я из кабака, и с тех пор Ханны больше не видел.

…Русская рать вторую ночь стояла на страже у реки, что отделяла ее от врага. Стояла в полной боевой готовности, зарядив и пушки (в том числе и множество трофейных орудий), и самопалы, ожидая, что враг вот-вот ударит через брод. Сторожи несли сменный дозор, с тоской вдыхая все более густой смрад от разлагающихся в воде тел. Да то тут, то там всплывал из реки раздувшийся мертвец, напоминая о жестокой сече, кипевшей три дня назад. Однако же Выговский и Гирей так и не рискнули вновь ударить через реку, когда броды ее прикрыла вся русская рать.

Помнили, собаки, какие потери несла панцирная кавалерия шляхтичей, по большей части на дне Куколки и упокоившаяся. Вот только шляхтичи, прижатые ко дну за счет тяжелой брони, не всплывали, потому-то сомы, налимы да раки их там и объедали.

Между тем Конотоп по-прежнему оставался в осаде, угрожая прорывом гарнизона в русском тылу. А помимо проблемы множества раненых, коим требовался куда лучший уход, чем в русском полевом лагере, назревала и иная проблема. Близость реки, забитой телами убитых, могла породить тяжелые болезни.

Но думать о том – доля воевод и полковников. Ну а ратники что? У ратников своих забот хватает: прокормить себя, напиться чистой питьевой воды, устроиться поспать, где поудобней, пока сеча не зачлась. Да приготовить поснедать побыстрее, покуда время есть!

Вот и донские казаки, крепко выручившие стрельцов и детей боярских, занимались готовкой – да не просто кулеша, а выловленных в Куколке раков! Варили целую кучу клешнистых с солью да укропчиком, нисколько не брезгуя уловом из «мертвой реки». С другой стороны, раки-то всю жизнь питаются падалью, коли повезет, но их собственное мясо от того хуже не становится. Да и добывали их донцы выше по течению от брода, там, где вода речная куда чище. Правда, о том они мало кому сказали. Ибо такой смачный дух вареных раков по лагерю поплыл – закачаешься!

Собравшись в ватагу под началом Матвея, казаки и приглашенные ими стрельцы да дети боярские замерли вокруг здоровенного котла, весело кипящего на открытом огне. Пламя, извиваясь, бросало мягкие тени на загорелые, бородатые лица донцов, одетых каждый во что горазд, но вооруженных самым отменным оружием из самой добротной стали. У каждого или пищаль, или лук со стрелами, коим вольный воин обязан отменно владеть, а сверх того непременная сабля, кинжал или топор, или булава какая. И пистоли, по паре на брата!

Пётр Бурмистров с интересом поглядывал на донцов, оказавшихся более искусными и вооруженными бойцами, чем те же черкасы. Хотя и запорожцы Беспалого в пешем строю многих иных ратников заткнут за пояс. Но донцы – это разговор отдельный. Опытные гребцы и мореходы, бесстрашные до безразличия к смерти и столь же умелые в бою, они побеждают турок не только на суше, но и в море, где сметают осман частыми залпами самопалов. Последних у казачков, как выяснилось, даже больше, чем у поместных ратников.

Тут же Петру вспомнилось, что четыре года назад донцы совершили несколько дерзких вылазок, обрушив сокрушительные удары по Крыму, татарским поселениям и османским крепостям. Каффа, Судак и Тамань надолго запомнили свист пуль и сабель, да яростные кличи донцов! Паника охватила даже стольный град крымского ханства – Бахчисарай. И хан Мухаммед-Гирей в страхе молил русского царя унять казаков. Да только сам Алексей Михайлович их же на татар и направил, упреждая поход крымчаков на Малороссию.

Вот и ныне донцы Матвея бают, что этим летом вольные воины должны были вновь выйти в море и ударить по Крыму, да видно, или не прорвались сквозь турецкие заставы у Азова, или же запоздали со своим ударом.

И все же Пётр не мог не быть благодарен донцам, спасшим его жизнь и жизни соратников от верной смерти. А что казачки оказались при этом отчаянными хвастунами да задирами? Ну, это можно было стерпеть, перевести в шутку, особливо когда донцы уважили их приглашением к собственному столу… Иные их россказни даже понравились Бурмистрову. «У каждого казака в жилах с кровью течет вода батюшки Дона», – ведь красиво же звучит, ну?!

Вот и теперь один из донцов именем Никита с озорством воскликнул:

– Эй, братцы стрельцы да дети боярские! Готовьте ваши уши, сейчас расскажу, как мы этот самый котел у турок отбили!

Донцы одобряюще засмеялись, а казак начал живо да в красках рассказывать про бой с османскими янычарами, выставляя их ленивыми трусами, не выставившими дозоров. Мол, напали донцы на турецкое стойбище малой ватагой да распугали большой отряд – а как бежали басурмане, так и забрали казаки котлы османские и много всякого добра. Товарищи Никиты, подхватывая байку, начали изображать, как скакали казачки на трофейных конях, громко выкрикивая: «Ни одному турку донца нипочем не взять, ни одному басурману!».

– А ты, Матвей, помнишь, как мы тогда к лагерю османскому подбирались? – спросил другой казак, подмигивая товарищу. – Я тогда чуть не потерял свой сапог, когда в грязь вляпался! Да и портки, когда янычары за нами гнались.

– Помню, как же не вспомнить, – добродушно усмехнулся искусный лучник. – Я тогда как с лошади упал, так сам скакал быстрее всякой лошади.

– Погодите-погодите, браты! Так ведь это же вы турок погнали? Или все же они вас?! Никак не разумею!

Звук громкого мужского хохота разнесся по всему лагерю, а отсмеявшись, Никита ответил чуть окрепшему Алексею:

– Так говорю же, малой ватагой мы на турок напали, да испужали зело, когда зачли палить из самопалов да боевые кличи орать на разные голоса. А вот когда янычары смекнули, что их куда больше, так уже нам драпать пришлось со всех ног. Токмо котел этот и прихватили!

– Аха-ха-ха!!!

Теперь уже смеялись все, собравшиеся у костра, весело и непринужденно, от души.

Словно и не было за рекой ворога. В том числе и татар крымских, и турецких янычар – самых умелых и злых в сече османских воинов.