Небо, усыпанное звездами, словно бархатное покрывало, простирается над бескрайними полями, а в ночном воздухе витает сладковатый аромат цветущих трав. Луна, как огромный серебряный диск, освещает землю под ногами, придавая ей какой-то особенный, таинственный и сказочный вид. А где-то в кустах поет малиновка, ее мелодия нежна и трогательна, словно она сама влюблена в эту ночь.

Также вдалеке слышится тихий шепот ручьев, бегущих к реке, извивающихся по земле, словно живые ленты. Вода их переливается серебром, отражая лунный свет, а вот в глубинах реки темно и страшно. Впрочем, упокоившимся на дне ее мятежным черкасам да ляхам, наверное, все равно…

Конница Ромодановского отступила к укреплениям русского войска, когда луна уже поднялась в небо и вошла в силу. Ратники шли молча, едва ли не в полной тишине, беспокоемой только лошадиным храпом и короткими командами офицеров да сотенных голов. Последние, стиснув зубы, считали потери – убитыми, сгинувшими при отступлении, ранеными. Но все же голоса командиров, полные твердой решимости, звучали над тихой поступью угрюмо молчаливых всадников. По своему обыкновению, князь держался в голове колонны, и что важно, он не выглядел растерянным, совершенно! Словно заранее знал, каким будет исход первой схватки.

А может, лишь только делал вид, что знал…

Ночную тьму пронзают багровые огоньки казацких люлек, да лунный свет изредка отразится серебряным бликом от шелома иль наконечника копья. И едва ли не каждого воина терзают мрачные думы.

Конница Пожарского окружена и разбита, сгинули тысячи русских всадников да верных казаков. Бой у брода, где полк Ромодановского запер втрое превосходящие силы ляхов и черкасов, проигран, несмотря на всю храбрость и жертвенность русских ратников да военный талант самого князя. Обошли татары, зашли в тыл. Сколько товарищей сгинуло в сече? Сколько раз сами уцелевшие были на волоске от гибели?

А ведь главный бой еще впереди…

Впрочем, ныне взгляды ратников устремлены к столь близким уже огням лагеря князя Трубецкого, а их обоняние ловит ароматы наваристого солдатского кулеша, запаренного с солониной, луком и добрым малоросским салом. И настроение уже поднимается – сейчас отведают горячего на ночь, а там уже блаженный отдых от тяжких ратных трудов. Да, завтра сеча – но ведь Бог сегодня же сберег в бою? Так и кручиниться нечего, все одно у каждого своя судьба, каждому Господь прочертил свой путь. Выжившим в бою – слава, а павшим? Так павшим воям, положившим живот за други своя, прямой путь в Царствие Небесное.

Пётр Бурмистров также с жадностью ловил ароматы харчей, ведя под уздцы отцовского коня да приглядывая за пытающимся заснуть прямо в седле подраненным товарищем.

– Не кручинься, Петя! Не так и крепко нашего Ваську задело, да и перевязали мы его крепко. Глядишь, поест, поспит – а там уж завтра вновь плечом к плечу с нами встанет!

– Твои бы слова да Богу услышать… – улыбнулся Пётр. Ему было не так просто настроить себя на добрый лад, как неунывающему Жукову, но присутствие боевого товарища заметно укрепляло его, придавало сил.

– Все хорошо будет, поверь, Шилов у нас везучий! – хохотнул тезка. – На него ведь сразу двое навалилось, и тот удар должен был голову нашему Василию снести! Да лях в последний миг на мокрой земле поскользнулся и оступился, вот сабля только руку и задела, представляешь?

– Представляю… – негромко протянул Бурмистров. – Да я же ведь не только за Василия переживаю. Первый день битвы мы, почитай, проиграли. А что принесет новый рассвет?

Но Алексей лишь беспечно махнул рукой:

– Знамо дело, победу. Думаешь, ратники князей Пожарского да Львова запросто так в сече с татарами сгинули? – тут голос товарища изменился, погрубел от злости на крымчаков. – Уж с рейтарами-то один к одному размен шел, не меньше! Да и с ляхов мы у брода здорово спесь шляхетскую сбили, там за каждого нашего ратника по три ворога сразили, не меньше!

После непродолжительной паузы Жуков добавил:

– Сия сеча была только затравочкой к главному сражению, а уж всей силой когда мы столкнемся с изменником Выговским, так верх возьмем, точно тебе говорю!

Немного помолчав, Алексей куда тише добавил:

– Хочу к Змееву в рейтары проситься. Его ратники словно заговоренные – и из западни ханской вышли, и от Выговского успели уйти, и из татарского аркана, что едва ли не всю нашу рать у Куколки задушил, пробились… А под началом столь славного полковника я и сам быстро в офицеры выбьюсь!

Пётр лишь согласно покивал – в душе, впрочем, немного огорчившись тому, что проверенный в бою друг может покинуть сотню. Но… Это его воля. А стольник Змеев действительно известен в войсках. Отличился рейтар еще в самом начале ратного пути под командованием Исаака ван Бокховена. Да и под рукой самого царя-батюшки Алексея Михайловича Змеев храбро бился со шведами и науку воевать верхом на иноземный манер выучил безупречно.

К слову, ныне полковник ехал рядом с князем, негромко переговариваясь с последним. Не иначе обсуждали вдвоем прошедший бой, но ведь все одно же верный признак расположения к Змееву!

– Уже близко совсем… – выдохнул Василий усталым голосом, и ему поддакнул держащийся вблизи товарищей худосочный парень, практически мальчишка. – Смотрите, встречают нас!

Парня кличут Прохором, Прохором Ушаковым. Также из дворян, и род его достаточно богат, чтобы младший сын мог щеголять в добром бахтерце, а в довесок к карабину имел пару рейтарских пистолей.

А русские ратники действительно вышли встречать отступающее войско князя Ромодановского, впереди послышался одобрительный гул. Воины уже знали, что Ромодановский и его люди не дали труса и целый день сражались с втрое превосходящим их числом ворогом. Как и то, что сумели вырваться из татарского аркана, едва не задушившего полк на берегу Куколки. Впрочем, крымчаки и так собрали богатый полон в прошедшем бою. Конечно, князь Трубецкой попытается выкупить своих людей и цену наверняка предложит большую, чем османские купцы в Каффе да Керчи, но тут весь вопрос в том, удастся ли договориться с татарами о выкупе полона, пока идет брань.

Пока шел бой у брода, пешие ратники время даром не теряли. Соединившийся воедино русский лагерь превратился в мощное полевое укрепление: земляные шанцы на пушечных батареях, противоконные рогатки, прикрывшие пустующее пространство промеж шанцев. Ну и конечно, единое для всех полков кольцо гуляй-города, защищающее позиции русского войска как с тыла, так и от внезапной ночной атаки. Перед всадниками убрали рогатки, раздвинули в стороны телеги, прикрывающие «ворота» русского табора, и вереница конных воинов Ромодановского втекла в лагерь Трубецкого, словно огромный полоз.

– Думал, конец мне, когда лях саблей замахнулся… – Бурмистров и Жуков помогли Шилову слезть с коня, после чего тот без сил завалился прямо в траву, устало добавив: – С головой попрощался.

– Ну и зря. Голову бы снесли разом, тут же и отмучился. А вот страдальцы, кому ногу оттяпали или руку с концами, тем куда хуже… – Алексей не преминул подшутить над товарищем, в то время как Пётр с надеждой осмотрелся по сторонам. Должны же их покормить, али как?! Живот уже сводит от голода.

– Очень смешно, Леша, – негромко, но вполне четко произнес Шилов. – Вон, лучше воды дай увечному ратнику, да пожрать что раздобудь!

– Ну, это мы мигом…

– Кто там пожрать просит? – из темноты вдруг показался чернявый, чуть смахивающий на татарина стрелец лет тридцати с лихо заломленной набок шапкой. Дети боярские разом жадно втянули воздух, уловив добрый аромат наваристой каши.

– Сюда иди, к нам иди, служивый!

– Иду, братцы, иду… Только котелок на четверых, вас же трое.

– Прохор! Ушаков, Проша! К нам иди быстрее!!!

Жуков заорал так, что заржали в стороне лошади, коих Пётр отвел к коновязи, стрелец же лишь широко, чуть насмешливо улыбнулся, после чего вопросил:

– Увечные есть? Могу раны обработать.

– Мне помоги, браток… Да вон еще, тезку твоего, Петра Бурмистрова, пулей задело. Как величать-то тебя, мил человек?

Ратник вновь улыбнулся, одновременно с тем сняв с шеи шнурок с болтающимся на нем берестяным чехлом.

– Ворона. Пётр Ворона меня кличут. Со стрелецкого приказа я Матвея Спиридонова, в полку окольничих князей Семёна Пожарского да Семёна Львова мы служили. Теперь же наш приказ под начало князя Ромодановского передали. Вот и послали к вам с едой, покормить да увечным чем помочь.

Дети боярские угрюмо замолчали – даже всегдашний балагур Жуков не нашелся, что сказать, вспомнив о всадниках, попавших в засаду крымского хана. Между тем стрелец, чуть намочив наспех наложенную на руку Шилову повязку, с высунутым от усердия языком снял ее, а затем ловко достал засапожный нож и в два счета смахнул рукав Васькиного кафтана. Резал с необыкновенной сноровкой, не оставив даже царапины. Шилов да подошедший к товарищам Ушаков успели лишь вздрогнуть от удивления. А Ворона уже начал натирать края не успевшей толком схватиться раны мазью, пахнущей березовым дегтем, медом и какими-то травами. После чего достал из сумы чистые по виду лоскуты нательной рубахи и, также намазав их своим снадобьем, принялся быстро и сноровисто перевязывать Шилова.

Бурмистров же, наскоро промыв царапину на щеке и покрывшийся коростой кончик уха, самостоятельно втер в кожу пахучую мазь.

– Деготь воспаление уберет и заразе никакой не даст в рану зайти, а мед вытянет то, что уже попало. Завтра должен уже на ноги встать, у тебя ведь не столько увечье, сколько глубокий порез. Но и про молитву, конечно, не забывай!

– Спаси тебя Бог, братец! – Васька крепко сжал руку стрельца. – С нами отведай кулеша!

– А это вовсе и не кулеш, – улыбнулся Ворона. – Это полбяная каша с солониной – наша, стрелецкая!

– О-о-о! Вот это дело, сейчас отведаем… Ты, Пётр, с нами повечеряешь?

– Вечерял уже. Да и в бою я не был, а вам силы восстановить надобно.

Повторно приглашать никого не пришлось. Достав ложки, дети боярские, включая повеселевшего и заметно взбодрившегося Шилова, принялись по очереди запускать их в котелок, сноровисто извлекая на свет Божий крупную, хорошо запаренную крупу, перемеженную небольшими кусочками размякшей в вареве, а от того куда более мягкой солонины.

– О-о-о, вкуснота! Сюда бы еще сальца топленого с мясными прожилками, да лучка, на нем жаренного, чтобы золотистый был, прозрачный.

– Ну, ты замашки-то свои дворянские брось, сын боярский. Я же тебе говорю: каша стрелецкая, из того хлебного да соляного довольствия, что нам царь-батюшка выделил! – на сей раз Ворона даже не улыбнулся, а недобро так оскалился. – А если серьезно, сало копченое да сухари мы впрок оставили, на завтра. Кашу, что могли бы утром поснедать, вам отдали, а как сеча начнется, так уже не до горячего будет, когда варить? Так хоть будет чем силы подкрепить.

– Умно…

Бурмистров же остро так посмотрел на стрельца:

– Что думаешь, тезка, уже с утра все начнется?

Ворона пожал плечами:

– Татарва сразу после намаза на нас полетит – ни свет, ни заря. Но в гуляй-городе нам крымчаков опасаться нечего, из пищалей да тюфяков живо степняков отвадим! Но покуда поганые перед табором кружить будут, отвлекая, ляхи да черкасы могут уже и на штурм пойти.

– Приходилось с погаными биться?

– Да было дело… Поснедали, братцы?

Прохор, зачерпнувший последнюю ложку полбы, молча кивнул, быстро пережевывая кашу, а Шилов с чувством повторил:

– Спаси тебя Бог, братец! Особливо в грядущей сече.

– Не переживайте, братцы, сдюжим! Да и завтра, небось, еще свидимся. Так что не прощаюсь.

Стрелец шутовски поклонился товарищам, подхватив пустой котелок, после чего стремительно исчез в ночи. Детей же боярских после еды явственно потянуло в сон. Благо что ставшие где-то неподалеку донские казаки затянули явно старинную и немного тоскливую песню. Полные одновременно и горечи, и любви к родным краям да к казачьей воле слова разнеслись вокруг, баюкая уставших от брани воев… А с другой стороны лагеря в рейтарском стане вдруг послышался струнный перебор, родивший мелодию, дивно и непривычно перекликающуюся с песней казаков.

Некоторые воины развалились без подклада прямо на сухой земле и уже уснули. Другие, подобно товарищам Бурмистрова, разложили на земле конские потники, укрыв их сверху подседельными чепраками да примостив седла под голову. У кого имелись плащи, тот дополнительно накрылся плащом иль сменным кафтаном. Пётр же Бурмистров лег на подстилку прямо в тягиляе, сняв с себя лишь кирасу.

Но вот уснуть сразу он так и не смог, несмотря на то, что парой мгновений ранее мечтал лишь как можно скорее прикрыть глаза и провалиться в спасительное забвение… Но вроде бы и баюкающая казачья песнь разбередила душу, и сон отступил, стоило лишь поднять глаза к усеянному звездами небу. Перед внутренним взором вдруг стали мелькать смазанные лица тех, с кем он сегодня рубился, а в ушах зазвучали бесчисленные «Пали-и-и!». И даже обоняние вроде как вновь уловило запах сгоревшего пороха.

Стоило лишь усталости отступить, как весь ужас прошедшего дня навалился на Бурмистрова – и еще страшнее стало от осознания того, что ничего не кончено, и новый день принесет еще одну, возможно, даже более тяжелую сечу.

Пётр раздраженно повернулся на бок, надеясь отогнать от себя пугающие мысли, разом полезшие в голову. Вон, Проша и Василий уже вовсю храпят! Но тут же послышались шаги, и из темноты показался Алексей, несущий с собой связку бурдюков.

– Не спишь? А я думал, что уже уснул. С собой бы позвал! Ведь никто же не вспомнил, что воды практически не осталось! А когда я спохватился, все уже вроде как прикорнули. Хочешь пить? Холодная, родниковая, аж зубы ломит!

– Не откажусь!

Вода оказалась действительно холодной, чистой, очень вкусной, без всяких запахов затхлости или речной тины. Увы, но питье не успокоило Петра, а лишь взбодрило.

Ночь окутала его, как черное покрывало, а направление мыслей приняло другую сторону – Бурмистров задумался о попавших в полон ратниках. Тех, кто выжил в сече и кто не был сильно изувечен, последних, за исключением богатых дворян, поганые режут сразу. Если верить слухам, конечно. За крепких мужиков в Крыму дадут хорошую цену, и не только на галерах или, там, в корпусе янычар. Ведь сами степняки дома палец о палец не ударят! Однако людоловство приносит им не только деньги, но и возделывающих многочисленные пашни и сады рабов. А коли полоняник еще и какому ремеслу обучен, так его продадут в услужение ремесленникам-туркам. Зато дворян из состоятельных семей, подобных Жукову или Ушакову, можно втридорога продать родным.

Правда, уже сам царь ввел обязательный для всех налог с каждой сохи – налог на выкуп из полона басурманского. Да и посольский приказ свой хлеб ест не напрасно, царевы посланники ведут поиск не только на невольничьих рынках. Нет, посольцы также ходят и по дворам богатых крымчаков со списками тех, кого следует выкупать в первую очередь. Вот только попадет ли простой сын боярский или солдат-рейтар в сей список? И как быть, если число угодивших в полон ратников пойдет на многие сотни?

Ну а о том, чтобы принять магометанство и через измену вере стать ханским выкормышем, Пётр даже на мгновение не задумывался.

– Не спится?

Алексей также не спешит укладываться – распластался на чепраке, укрылся добротным шерстяным плащом, да подобно Петру, лупит глаза на небо, любуясь звездами. Не дождавшись ответа Бурмистрова, Жуков продолжил, спеша выговориться и поделиться с товарищем терзающими его думами:

– Я все детство мечтал, что возьму в руки сабельку, да подобно отцу и деду, и прадеду, буду крушить ворогов царства Московского: татар, турок, ляхов, литовцев, черкасов. Прославлюсь, буду самим царем пожалован в сотенного голову, а там и в тысяцкого. И чтобы все девки рты раскрывали от восхищения при виде славного богатыря, самого Алексея Жукова!

– Хорошие мечты… Особенно про девок, – невольно усмехнулся Пётр.

– Ага, мечты, грезы… – как-то странно протянул товарищ, после чего совсем иным голосом продолжил: – Я как в черкаса сегодня впервые самопал разрядил, так весь и обмер. С пяти шагов же пальнул, видел, что жизнь отнял. И такой на меня ужас напал, такая оторопь – не пошевелиться! Так что когда второй казак на телегу-то запрыгнул и сабелькой на меня замахнулся, я и двинуться не смог. Верно ты сказал, срубил бы меня черкас сегодня, как пить дать срубил бы.

– Ну, полно, братец. Ведь и ты же меня сегодня не один раз спас.

Жуков как-то странно усмехнулся:

– Спас… Мы когда Ваську подраненного на плечах тащили, а нам в спину ляхи палили да за нами по пятам бежали, думал я, что настал мой последний миг, что конец пришел. И веришь, нет, – едва смог себя остановить, чтобы не бежать от вас, бросив Ваську! Бежать, завывая от ужаса… Едва себя сдерживал, а от страха ноги уже ватными стали, еле слушались. И не знаю я, смог бы с вами до конца остаться, иль все же показал бы спину. Откровения всегдашнего балагура и забияки, сумевшего в критический момент боя взять командование на себя и организовать отпор, застали Петра врасплох. Кто-кто, но вот Лёшка Жуков казался Бурмистрову самым храбрым и умелым воином из их товарищества… И вдруг такой поворот.

Так что и ответил он не сразу, а собравшись с мыслями, когда закручинившийся Алексей, наверное, успел уже пожалеть о том, что решился выговориться.

– Мечты мечтами, друже, кто из нас по детству не мечтал о ратной славе, да чтобы девки рты разевали, только нас заприметив, ну? И все мы в грезах были богатырями да храбрецами, да красавцами писаными, щеголяли в зерцалах с позолотой, как у князя, да шелковом исподнем, ага! Но храбрым быть легко, пока не познаешь страха, пока не побываешь в бою. А вот после ты или победишь свой страх, или нет. Истинно храбр не тот, кто ничего не боится, ибо это скорее глупость. Истинно храбр тот, кто страх свой одолел. Одна беда – не един раз со страхом придется бороться. Не един раз…

Жуков невесело усмехнулся:

– Твоя правда, Петя, твоя правда… Спать нам пора – вон, луна уже через половину небосвода прошла, не так далеко до рассвета.

Бурмистров лишь согласно кивнул, но тут Алексей негромко добавил:

– Спаси Бог, что выслушал. И что не осудил.

Пётр с неожиданным для себя сердечным теплом улыбнулся:

– Ты мне сколько раз за сегодня жизнь спас? Какие тут осуждения…

Вскоре обоих ратников сморил глубокий, без сновидений, сон. А над гуляй-городом по-прежнему плыла ранящая душу своей красотой, негромкая казачья песнь…