Казаки и отбитый у татар ясырь второй день шли полуночным берегом Сурожского моря. Или, как его еще теперь называют, Азовского. Слева степь, иногда небольшие лесные участки, солончаки, справа же кажущаяся бескрайней водная гладь с желтоватого цвета водой. По сравнению с Крымом, солнце жарило не так страшно – то ли сказывалась близость моря, то ли осень начала входить в силу даже здесь, на полуденной стороне.

В любом случае Семён был страшно рад тому, что солнце не изжигало русичей, а лишь мягко согревало.

Несмотря на присутствие даже маленьких детей, казаки шли неплохо. Сказывалось как отсутствие лишнего хабара (прав, прав был атаман, что приказал его бросить!), так и значительных запасов снаряжения и провизии. Впрочем, последнее было довольно сомнительным удобством… Как бы то ни было, налегке казакам было проще брать на руки малых деток и идти с ними столько, сколько было возможно, чтобы не сбить шага. После менялись. Вот и теперь Семён, чья спина уже не разгибалась, а руки буквально онемели от носимой им тяжести, передал на деле-то легкую девчушку лет шести Митрофану, с улыбкой принявшему столь драгоценную ношу.

Большеглазая девочка с застенчивой, по-детски милой улыбкой пошла на ручки к чуть рыжеватому казаку. Она была одной из тех деток, кто выбивались из сил по дороге, но еще могли идти сами после отдыха на руках казаков. Иное дело трехлетки – идти-то могут, да что толку?! Все одно же за взрослыми им не поспеть, как бы ни старались.

– Мы когда прибудем в Черкасск, Алёнка, ты ко мне в гости обязательно приходи! У меня жену Еленой покрестили, а кличу я ее Алёной, как и тебя. Так моя Алёнка такие барсучки печет с нардеком, м-м-м… Пальчики оближешь!

Девочка от восторга аж захлопала в ладоши, радостно запищав:

– Хочу, хочу, хочу!

На что оступившийся и едва не рухнувший наземь Митрофан (Семён успел придержать родича) сдавленно охнул:

– Ты меня лучше обними, Алён, и назад не отклоняйся, так все же легче тебя нести.

Испуганная девочка крошечным бельчонком прижалась к груди казака, вызвав у обоих Орловых добродушные улыбки, после чего Семён воровато оглянулся в сторону ясыря.

Как там его беглянка?

«Беглянкой» молодой казак про себя величал спасенную им девушку, едва не «сбегшую» в открытое море. Дочь татарина и русской пленницы, она единственная из всех «тумок» пошла за мамой в возрасте невесты. Ведь до недавнего Соборного уложения на селе могли отдать девочку замуж и в тринадцать лет. Правда, Соборное уложение запретило браки до пятнадцати, но все одно четырнадцать Олесиных весен считались на селе возрастом невесты, к коей уже можно посвататься.

И тем удивительнее, что Олеся не была продана татарами в гарем какого вельможи, что не стала женой-наложницей кого-то из крымчаков. Рослая даже для своего возраста, она практически догнала мать, а высокому Орлову достигала плеча. Гибкий стан девицы скрывали шаровары и татарская накидка – но копну длинных и черных, как смоль, волос, затянутых в две тугие косицы, спрятать было уже невозможно.

Но более всего Семёна зачаровало лицо девушки. Изящно изогнутые вразлет брови (словно крылья какой птицы!) и по-татарски раскосые карие глаза, но тут же чуть пухловатый славянский нос и также пухлые малиновые губы, коих не бывает у татарок. Или Орлов думает, что не бывает. В любом случае беглянка его, как кажется, вобрала в себя лучшее от обоих народов, и невольно притягивала взгляд молодого казака.

Вновь и вновь притягивала…

Впрочем, сам Семён оправдывал свое пристальное, не очень-то и скромное внимание тем, что переживал за спасенную им девушку. Но порой, оборачиваясь назад, он встречал и ее взгляд – внимательный, изучающий. А еще, как самому Орлову показалось, в глазах девушки промелькнул живой интерес к казаку. Беглянка, впрочем, тут же отводила очи, но… их взгляды однозначно скрещивались, пусть даже на краткое мгновение, и вели свой безмолвный разговор.

Отчего Семён, по совести сказать, совсем растерялся. Ведь дав свой обет и замыслив уйти на Дон, в вольные казаки, он ни мгновения не помышлял о женитьбе иль детях, хозяйстве! А ведь поди же, ранила Олеся его сердце, зачаровала своей красотой, снилась прошедшей ночью…

Что делать-то?!

Впрочем, что делать, Орлов как раз знал, сперва стоило дойти до Черкасска живыми, довести полон, не попасться в лапы татар. Пока донцы в походе, все еще действовал строгий запрет на связь с женщинами, и все без исключения полоняницы спали отдельно. Как, впрочем, и шли – в центре отряда окружающих их защитным кругом казаков.

Следовательно, никакой угрозы со стороны иных мужей его беглянке быть не могло – даже если кто и положил на нее глаз. Ну, а в Черкасске… А в Черкасске у Семёна ни кола, ни двора. Хорошо, если Митрофан позволит пожить у себя, перебедовать зиму. Хорош же будет жених – нищ и гол, как сокол.

С другой стороны, он же спас ее, отбил у моря. Разве это ничего не значит? Ладно, что о том думать. Пустит к себе Митрофан товарища на первое время, а уж к следующей весне поставит свой сруб Семён, там и посватается. Да и до того можно хотя бы сговориться.

Ну, а не захочет Олеська замуж за него идти иль ветрена окажется, приняв сватовство кого из казаков, ну так и что? Как там в поговорке – баба с воза, кобыле легче?

Семён грустно усмехнулся, отвернувшись от беглянки, бодро шедшей наравне с прочим ясырем. На краткое мгновение, правда, промелькнула глупая мысль – если Олеська подвернула бы ногу и не смогла идти, как было бы здорово нести ее на руках! Промелькнула и пропала: ну, шагов двести, может, даже триста, а то и все четыреста он ее пронесет. Ну а дальше-то что? Нет, пусть сама идет, будет на то Божья воля, заключит беглянку в объятья.

Да без всяких хитростей и уловок, а как законный муж!

Отвернувшись, Семён раздраженно поправил перевязь с единственным полным зарядцем да пулевым дробом на один выстрел. Сам тромблон Орлов также изловчился прикрепить к перевязи на рейтарский манер, благо, что дробовая пищаль его размерами весьма схожа с кавалерийским карабином. Иное дело казаки с кремнёвыми мушкетами, они несут свое оружие на плече. И как бы ни был кремнёвый мушкет легок, ноша на марше выходит совсем немалой. С другой стороны, стрельцы не участвуют в переноске детей, как, впрочем, и копейщики со шведскими перьями.

Прохор разрешил Орлову оставить при себе дробовую пищаль, но пороха и пуль выделил на единственный выстрел. Все одно ведь стрелять из тромблона накоротке, а если конные татары подберутся на столь близкое расстояние к казакам, то и пальнуть получится всего разок. Второй раз пищаль перезарядить не успеешь, придется рубиться.

Вот сабля у Семёна осталась, в отличие от кинжала, смытого морем. У Митрофана всего оружия также сабелька – родич хоть и опытный казак, но в числе ловчих, способных попасть в дичь даже на слух, никогда не ходил. А уцелевшие исправные мушкеты Прохор повелел отдать именно лучшим стрелкам. Какое-то время родичи шли молча, но когда вышли к очередному солончаку, открывшемуся у самого берега (не иначе как море за лето отступило, чуть обмелев), Семён не удержался от замечания:

– Второй день идем, а вокруг – ни души! Что же выходит – никто здесь и не живет?

Митрофан, как видно, обрадованный возможностью отвлечься и поговорить, бойко ответил:

– Здесь земли ногайцев, но когда большинство воинов их уходят в набег с ханом, стойбища откочевывают подальше от моря. Вдруг казаки? От устья Дона до здешнего берега куда ближе, чем до Каффы. Да и чабаны скот иль лошадей к морю не водят, водопоев здесь нет, а животина, коли что напутает и в воду бросится, так может и сгинуть.

Чуть переведя дух (все же ноша Митрофана уже не кажется ему столь легкой, пять сотен шагов позади!), родич продолжил:

– Однако у ногайцев есть свои рыбаки, балыкчы. И хотя самое время рыбной ловли у них начинается позднее, на листопад, да все одно ведь можем повстречать рыбаков. Конечно, ежели те уйти не успеют, мы разживемся свежей рыбкой. Но коли успеют, то уже нам встречать непрошенных гостей.

Родич не подрассчитал, все же сбил дыхание, натужно выдавив последние слова. Семён жестом предложил ему забрать ребенка, хоть спина его болезненно ныла, но Митрофан отрицательно мотнул головой.

Дальше шли молча какое-то время. Но тут Орлов живо представил себе, что попалось им по пути ногайское кочевье, и казаки без особых потерь разжились лошадьми! А там, разорив еще пару стойбищ (так же, как и в Крыму), донцы сумели снабдить лошадьми весь отряд, да еще и полон.

Последними мыслями он поделился с товарищем вслух, однако тот отрицательно мотнул головой:

– Слишком далеки мы от границы донских владений. Ты не забывай, что и большой ратью мы покинули Крым, не дожидаясь, когда татары соберутся с силами и задавят нас числом, прижав к морю. Так вот, скажу тебе, как на духу, коли встретят нас рыбаки ногайские иль засечет какой дозор, то татарва, конечно, навалится. Но получив по зубам разок-другой, поганые могут и оставить в покое. Ну, идем и идем, никого не трогаем, никому зла не творим…

Митрофан глубоко вдохнул свежего морского воздуха полной грудью, после чего продолжил:

– Однако же, если мы разорим два-три кочевья, то и силы ногайцев по наши души явятся несоизмеримо большие. И бросаться в бой татары будут, покуда всех казаков не перебьют, не считаясь с потерями. А у нас, как ты помнишь, пороха кот наплакал. И даже на конях от татар все одно не уйдем! Татары бросятся в погоню одвуконь, нагонят. Тем более с полоном!

…Остаток дня казаки и бабы с детками шли без всяких столкновений и происшествий. Более того, уходящий день попрощался с путниками красивейшим морским закатом, когда небо подсвечивает нежно-персиковыми и золотистыми тонами, медленно перетекающими в рябиновые оттенки, а солнце словно бы погружается в воду.

Недалеко от береговой линии казаки под руководством Прохора стали копать даже не колодцы, а неглубокие ямки-лунки. В последних постепенно скапливалось немного пресной воды, но потому-то и копали неглубоко, чтобы не добраться до соленой морской.

Сама вода из этих колодцев также солоновата и чуть горчит – но все же пригодна для питья… Ну а кормчий, Никита Болдырь, умудрился даже устроить рыбный лов! Для чего казаки вырыли у берега этакую просторную чашу с довольно широким горлом. А затем все вызвавшиеся на лов охотники, построившись полукольцом напротив чаши, со смехом, криками и плеском, ударяя перьями по воде иль загребая ими по дну, погнали рыбу в саму чашу. Когда же полукруг казаков, привычных к ловле острогами (а привычны среди донцов если не все, то многие) сомкнулся в горле чаши, мужики принялись сноровисто, уже без всяких шуток и улыбок бить рыбу. Тут ведь особая сноровка нужна, чтобы и морскую живность добыть, и товарищей не поранить.

Вот где пригодились перья свеев!

Самые же опытные били рыбу в стороне, зайдя чуть подальше в море. И ведь набили же, и те, и другие набили знакомой уже Орлову тарани, сельди, а еще неизвестной ему плоской рыбы-калкана. Весь улов тут же поспешили распотрошить в чаше, углубив ее и одновременно сузив так, чтобы горлышко стало совсем узким. Это была ловушка на местных морских раков, рассчитанная на то, что привлеченные запахом рыбных потрошков, они зайдут в чашу, а вот выбраться из нее сразу не смогут.

Семён не участвовал в забавах бывалых рыбаков, в отличие от Митрофана, но чуть позже окунулся в еще теплую на закате воду, совсем непохожую на ту ледяную, коей она была во время шторма. Забрался на глубину, окунулся с головой, испытав совершенно детский восторг от того, что море приняло казака в свои ласковые объятья. Момент слияния со стихией был настолько ярким и незабвенным, что Орлов задержался в воде, насколько смог, покуда воздух не кончился в легких!

А после казаки запекали рыбу над небольшим огнем, что развели в выкопанных в песке ямках. Ямки копали сдвоенными, большую и малую, соединяя их отдельным ходом. В большой жгли весь сушняк, собранный вокруг стоянки, малая же служила и для тяги, и дымоходом. Впрочем, дыма и не было, ведь столь малого количества топлива едва хватило, чтобы кое-как допечь рыбу.

Хорошо все же, что на полуденной стороне на вересень ночи такие теплые. На рязанщине да без костров уже померзли бы в своих обносках… Поснедав свежей рыбы, казаки и ясырь легли спать вповалку, как и шли, донцы и черкасы вокруг баб да деток. Но посты на ночь Прохор выставил двойные – чужая земля!

Семёну досталась первая смена. Зарядив дробовую пищаль, он сел с незнакомым ему запорожцем, Ильей, на вершине песчаного бархана, высоты которого прилегающая к стоянке степь просматривалась, почитай, на целую версту. К тому же набравшая силу луна светила так, что казаки при желании могли бы продолжить свой путь и ночью. И даже мертвенный ее серебристый свет не казался Семёну отталкивающим.

Нет, он любовался яркими на полуденной стороне звездами, вслушивался в мерный, убаюкивающий шепот волн, накатывающих на берег и размывающих чашу с раками. Впрочем, готовить их все одно не в чем и не на чем, можно попробовать запечь на углях иль бросить в затухающий костер, но много ли добудешь мяса? Так, одно баловство за-ради удовольствия под хмельной квасок, а не походная еда.

Но море шептало, море говорило с молчаливыми в секрете казаками. Орлову казалось, что ударяя о берег, волны едва слышно шепчут ему о людях… Людях, живших на берегах Сурожского моря в старину.

Он не знал, да и не мог знать, что прежде здесь кочевали древние скифы и сменившие их родичи-сарматы. А ведь конные рати скифов громили и непобедимых персов на вершине их мощи, и молодую еще македонскую фалангу. А сарматы насмерть рубились с римскими легионерами, остановив их тяжелую поступь на полуночь.

Где их мощь, где бесчисленные конные табуны, где закованные в чешуйчатую броню могучие воины? Развеяны по миру, разбиты, легли в землю, смешались с иными народами… Быть может, горстка уцелевших скифов-сколотов смешалась даже со славянскими племенами.

Зато сильнейшие из сарматских племен, аланы, мертвой хваткой вцепились в отроги кавказских гор, сумев создать собственное царство уже в былинные времена. Оно пало под ударами татаро-монгол, как и многие русские княжества. Но кровь воинственных алан-ясов, шедших в сечу с яростным кличем «Марга!», текла во всех рюриковичах, ведущих род от Всеволода Большое Гнездо!

Ибо супругой славного князя стала прекрасная аланская царевна Мария Ясыня, даровавшая мужу целых двенадцать детей. И прославившаяся своей добродетелью и крепкой верой.

Княгиня была причислена к лику Святых, а потомками ее стали славные князья-воины Александр Невский и Дмитрий Донской, святые благоверные князья. Да избавивший Русь от златоордынского гнета Иван III и внук его Иоанн IV, разбивший гибельное кольцо татарских ханств округ Русского царства.

А заодно и все князья рода Пожарских и Ромодановских.

И вновь бьют волны о морской берег, и вновь шепчут они о тех, чьи имена преданы забвению. Но кто сражался и побеждал в этих землях, кто строил прекрасные каменные города, руины которых ныне погребены под землей? Древние греки-эллины, основавшие в Крыму и на Тамани Боспорское царство, древние римляне, укрепившиеся в Танаисе, и прямые наследники их, ромеи. Княжество Феодоро в Крыму застало уже турецких янычар и первых казаков… Бывали тут и русичи, и еще будут, обязательно будут, вернув землю древнего Тмутараканского княжества!

Но, быть может, запомнит море и поступь небольшого отряда казаков, спасающих русский полон из татарской неволи? Может, и о Семёне Орлове, вырвавшем из пучины морской красну девицу Олесю, когда-нибудь нашепчут волны, мерно бьющие о берег?

Быть может даже, кто-то услышит эту историю и осмелится о ней поведать…

Лишь бы у истории сей не было печального конца.