…– Суши весла! Весла суши!!!

– Нас на камни несет, Митрофан! Нужно выгребать!

– Весла сломаем!!!

В подтверждение слов бывалого казака по левому борту с оглушительным хрустом сломались три весла разом. А следом послышался треск дерева на корме. С ужасом оглянувшись назад, Семён полагал увидеть брешь – и стремительно заливающую струг воду. Но увидел лишь кормчего, Никиту Бондаря, соляным столбом замершего с обломком рулевого весла в руках.

Да очередная порция соленых брызг хлестнула Орлова по лицу.

У Арбатской стрелки жесточайший шторм встретил казачьи струги, следующие с освобожденным полоном и добрым татарским дуваном. Ревущее, потемневшее едва ли не до черноты море, словно великанская рука, разбросало суда донцов в разные стороны, с пугающей легкостью подхватив семь из них и погнав к берегу.

И вот теперь струг Орловых, потеряв рулевое весло, уже не способен бороться со стихией – ныне он оказался в полной ее власти.

Или нет?! Во весь рост поднялся над казаками есаул, могучую фигуру которого не могли поколебать ни сильный ветер, ни страшная качка. В блеске молнии Семён увидел перекошенное лицо Прохора с насквозь мокрой бородой и яростно сверкающими глазами:

– Молитесь! Молитесь, греховодники! Нешто я один за вас должен Бога просить, за души ваши пропащие? Где двое собрались во имя Его, там и Он посреди них! Молитесь – вместе со мной молитесь, и Господь пребудет с нами, и выведет нас из шторма, как апостолов своих! Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…

– Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Казаки нестройным поначалу хором подхватили молитву, но голоса их стали крепчать с каждым произнесенным словом. Повторял ее вслед за всеми и Семён, впрочем, он и до того пытался молиться; безрезультатно. Торопливая мольба его прерывалась при каждом крике, при каждом сильном толчке воды, а известные с детства слова путались и мешались что в голове, что на губах молодого казака. В конце концов, он просто замолчал, столь чудовищной ему показалась мощь и величие стихии, что он потерял всякую надежду!

С ужасом – и каким-то даже восхищением перед разбушевавшимся морем, что вот-вот уже должно было забрать его жизнь.

Но пример характерника, напомнившего всем Евангельские истории об Иисусе Христе, неизменно выручавшем своих учеников во время штормов, укрепил сердце не только Орлова, но и многих других смалодушничавших казаков. Более того: слова есаула о Боге, находящемся среди хотя бы двух молящихся Ему, молящихся с искренней верой и открытым Господу сердцем, – эти слова зажгли в воинах Христовых поутихшее было пламя их веры. Ведь ежели сам Спаситель среди них – то неужто не выручит, не защитит казаков?! И при мысли о том, что Господь стоит подле них, видит их страдания и слышит их мысли, что пребывает с ними на одном струге прямо сейчас, при этой мысли у большинства казаков отступил страх, а на смену ему пришло чувство вины перед Богом за малодушие и маловерие. Отчего молитва их набирала силу с каждым произнесенным вслух словом!

Более того – когда «Отче наш» поплыла над морем со струга Григорьева, звеня все сильнее, так что отглас ее докатился сквозь рев моря до соседних казачьих судов, на них также запели молитву. А затем и на кораблях уже их соседей, подхваченная, словно по цепочке.

В эти страшные мгновения бедствия струг Прохора стал словно бы маяком – вернее сказать, огоньком лампады, что зажегся от пламени христианских душ. И этот огонек повел за собой всех казаков, чья судьба должна была уже вот-вот решиться…

Неисповедимы пути Господни, а постичь Божий промысел человеку не дано. Он может лишь пытаться понять и как-то для себя объяснить случившиеся события, найти ответ в своих поступках иль поступках окружающих его людей. Вот и теперь Семён не мог наверняка знать, избавит ли Спаситель их от кончины в пучинах морских, иль казаки сделали достаточно для того, чтобы войти в Царство Небесное, а дальнейший их земной путь лишь завернет донцов в сторону. Отчего Господь и решил забрать их уже сейчас, до естественного окончания краткого, как миг, земного пути. Однако же страх, терзавший сердце молодого казака, отступил, а на смену ему пришла твердая уверенность, что так или иначе, все будет хорошо.

– Все весла на левый борт! По моей команде гребцы – опускаем весла в воду, и сразу толчок!

Прохор все так же прямо стоял на носу струга, словно врос в корабль, пристально смотря вперед, на стремительно приближающиеся скалы, к коим и несет его судно. Голос его звучал спокойно, успокаивая и казаков, но, обернувшись назад на краткое мгновение, он зычно воскликнул:

– На корме! Подтяните канат с челном, да поскорее!

То, что тот самый канат, связывающий струг и челн с освобожденными невольниками, прежде всего женщинами и детьми, все еще держал их, было чудом само по себе. Как и то, что крохотное суденышко не затопило, попутно смыв всех полоняников! Но только казаки вцепились в канат, рванув челн на себя, как есаул закричал:

– Весла на воду! Р-р-ра-а-аз!!!

Семён послушно опустил свое весло на воду одновременно с Митрофаном и прочими казаками, и только почуял сопротивление воды, как тотчас рванул его вперед мощным гребком.

Этот рывок, впрочем, дался Орлову очень тяжело, чтобы противостоять сопротивлению волн, пришлось напрячь все силы, жилы вздулись не только на руках, но даже на лбу молодого казака. И тотчас послышался оглушительный треск – сломало не только собственное весло Семёна, но и весла товарищей…

Мерзкий страх вновь вернулся в сердце, но лишь на краткое мгновение. Проведя многие месяцы на турецкой галере, Орлов вдруг понял, что и одного отчаянного рывка казаков хватило, чтобы уйти в сторону от скопления камней, где струг неминуемо разбило бы. Теперь волны подхватили оба связанных промеж собой судна, стремительно потащив их к песчаному берегу. К песчаному берегу, а вовсе не к груде валунов посреди воды, о кои казаков разбило бы вместе со стругом. А кого не разбило, так унесло бы в открытое море…

Все еще напряженно вглядывающийся вперед Семён считал удары сердца прежде, чем корабль их воткнется в песок; но вот над стругом вновь раздался глас резко севшего Прохора, вцепившегося в собственную гребную скамью:

– Держитесь! Сейчас будет…

Глас его перебил сильнейший толчок, от которого Орлова, несмотря на все его попытки удержаться (а ведь воспитанный тяжелым крестьянским трудом парень никогда не жаловался на недостаток силы!), бросило вперед, на спину Митрофана. Оба они оказались под гребной скамьей родича.

И тотчас сзади послышался отчаянный, звонкий от страха крик:

– Доченька! Олеся!!!

И было в нем столько беспросветного материнского отчаяния и боли за родимое чадо, что Семён, во время шторма позабывший все и вся, тотчас вспомнил про обет. Заодно живо представив себе, каково это потерять ребенка в самом шаге от спасения, когда уже днище челна заскользило по песку.

Но, видно, ребенок именно от толчка и полетел за борт, не удержавшись в объятьях матери.

– Господи, спаси!

Уже не задумываясь о собственном риске, Орлов вскочил на ноги и кинулся к корме струга, все еще пребывающей в воде. Чудесное спасение казаков так укрепило его веру, что он нисколько не сомневался в том, что сумеет выручить и ребенка. Лишь бы только чуть-чуть поторопиться…

Прыжок!

И вот уже исполнилась давняя мечта Орлова – он с головой окунулся в неожиданно холодное море. Впрочем, дно у берега оказалось совсем неглубоким, едва ли по пояс – просто казак плюхнулся на спину, не удержавшись на ногах. Однако отходящее от берега отбойное течение с такой силой потащило парня в море, что он никак не смог удержаться, отчаянно барахтаясь в соленой и столь невкусной морской воде; конечно, он тотчас хлебнул… И тут же встречная волна высотой едва ли не в сажень накрыла Семёна, погрузив его в свою толщу, да неудержимо потянула назад к берегу.

Причем головы казака коснулся какой-то твердый предмет.

Орлов инстинктивно схватился за него, подумав, что это какая палка, обломок весла, но пальцы его сомкнулись на девичьей лодыжке! И окрыленный догадкой, он потянул ее за собой, пока спину его не протащило по песку. И тотчас Семён вскочил на ноги, рванув вверх и драгоценную свою ношу, подхватив свободной рукой девицу. Вовсе не ребенка, а именно девушку лет четырнадцати, не иначе.

Но думать о том, кого он сейчас спасает, Орлов уже не мог – он просто рванул вперед, что есть мочи, изо всех сил пытаясь побороть сопротивление тягуна, он бежал – и упал… Но после опять вскочил и отчаянным рывком выбрался на берег прежде, чем в спину ударила бы новая волна! Волна, что вновь свалила бы казака и вновь потянула бы его в море.

Пробежав для верности еще с десяток шагов, Семён в бессилии рухнул на песок, рухнула на земную твердь и отчаянно кашляющая девчонка. Едва отдышавшись, Орлов с затаенным страхом спросил:

– Олеся?

– Д-да…

– Господи, слава тебе!

Семёну хватило сил лишь перевернуться на спину да широко перекреститься, благодаря Господа за спасение. И его самого, и вывалившейся за борт девчонки, и всех казаков да полоняников с их струга да челна.

А сбоку меж тем раздался отчаянный клич Прохора:

– Порох спасайте! Без пороха пропадем!

…Налетевшая ближе к вечеру буря гремела всю ночь, и лишь к рассвету на море стало тише, да пошел мелкий дождь. Закончившийся, впрочем, едва ли не с первыми лучами солнца.

Но обессиленные люди не могли даже толком встать с песка, вымотанные не только собственным спасением и спасением терпящих бедствие, но также и сохранением столь ценного теперь пороха. А заодно и пищалей с клинками, и остатков еще не смытой в море провизии. Прихваченной донцами вяленой рыбы, да бастурмы и конской колбасы-казы, захваченной трофеями у татар.

То, что спаслось большинство казаков с каждого из семи стругов, разбившихся о берег (как и большинство полоняников с челнов), – так это было настоящим чудом! Не иначе Господь решил закалить своих воинов новым испытанием и через характерника разбудил в сердцах засомневавшихся казаков куда более стойкое пламя веры, чем горело до того в их душах. Впрочем, это объяснение Семён Орлов нашел для самого себя, а как было на самом деле? Так ведь пути Господни неисповедимы…

Однако же стоило уцелевшим объединиться в одну группу, как тотчас разгорелся жаркий спор:

– На Сечь нужно уходить! На Сечь! Всем найдется место, братам-донцам запорожцы завсегда рады.

– Любо! Любо! От татарского берега до Запорожья всяко ближе будет, чем до Дона и Черкасска!

Петро и его черкасов также выкинуло на берег, кажется, из числа земляков товарища по несчастью никто в море не сгинул. Сам запорожец возгорел добраться до родных мест как можно скорее, благо и расстояние-то плевое! По крайней мере, от полуночного берега Сурожского моря до Сечи действительно ближе, чем до низовий Дона. И ведь некоторые донцы поддержали глас Петра, как видно, бывавшие в Малороссии и уже дравшиеся с ляхами.

Но при этом не обремененные семьями в донских городках.

Собственно, и сам Орлов был бы не против вернуться к месту старой службы, хотя и грустил от мысли, что может вновь угодить в солдаты. Нет, царская служба была ему не в тягость, но все же рейтар, пусть он даже и из детей боярских, все одно ведь подневолен. Другое дело донцы, чей промысел был куда ближе сердцу Семёна, почувствовавшего себя настоящим казаком.

Тем более что с Вольного Дона данный Господу обет куда проще исполнить, чем пребывая в рейтарском полку.

Но если Семён все одно был готов согласиться с предложением старого товарища, то Митрофан и подобные ему семейные казаки уперлись рогом:

– Нам на Сечи делать нечего! У нас у каждого семьи по донским городкам, а кто ближних убережет, когда татары в ответ ударят? Мы вам свободу от полона даровали – так и правда наша! А ежели что, черкасов никто не держит, сами добирайтесь до Сечи!

Петро и ближники его оказались в меньшинстве – но запорожец так просто не сдался:

– Ну и пусть, ну и пойдем! Порох разделим…

– Никто порох делить не будет.

Не сразу Прохор встал между спорщиками, сперва послушал грызню казаков. Но когда встал, заговорил вроде негромко, но зычно – так, что поутихшие спорщики невольно вняли его словам.

– И расходиться нам глупо. Прежде всего потому, что сухого пороха кот наплакал. Да кроме того, крымская орда сейчас вся в Поднепровье – пойдем на Сечь, так вскоре уже попадемся на глаза татарскому дозору. Тогда налетят поганые такой силой, что не отобьемся. И хорошо, если сразу сгинем в бою… а ежели вновь полон?

Осекся Петро, уже готовящийся сказать что-то супротив есаула. В глазах его плеснулся дикий, животный ужас, и одновременно с тем заголосили бабы и детки, только-только вызволенные из неволи. Их тягучий, протяжный вой поумерил пыл черкасов, и тогда Григорьев подвел спору окончательную черту:

– Пойдем в Черкасск все вместе, у нас каждый казак на счету. За всех, кого мы вызволили в Крыму иль на турецкой галере, пролита кровь донцов – так что и первое слово теперь за нами. А зимой, стало быть, вернетесь вы на Сечь – татары-то редко зимой в набег ходят.

Петро поджал губы, но спорить не стал, лишь кратко вымолвил:

– Любо.

Есаул согласно кивнул головой, как равному кивнул, ответив искренне, с душой:

– Спаси тебя Господь за светлую голову!

После чего, не дав спорщикам разойтись, быстро добавил:

– Ну, а коли всем миром идем в Черкасск, потребно также выбрать на круге походного атамана. Кто кого предложит?

Первым закричал Митрофан:

– И предлагать нечего! Ты есаул, характерник, во тьме сквозь шторм вывел нас к берегу, обогнув скалы. А уж при свете солнца да по суше к Черкасску точно проведешь! Тебе, Прохор, и быть атаманом!

– Любо! Прохора в атаманы!

– Любо!!!

Семён кричал вместе со всеми. И клич большинства донцов да примкнувших к ним черкасов заглушил робкие попытки отдельных ватаг выкрикнуть имя своего головы. Тогда чуть даже повеселевший с лица Григорьев вскинул руку, призывая казаков смолкнуть, после чего заговорил:

– Стало быть, так, братья. Еды осталось у нас немного, оружия и пороха также. Значит, весь запас солонины да рыбы делим так – казакам единую долю, полоняникам половинную, включая и долю на детей. Идти нам примерно седьмицу, а значит, все, что получите, разделите на семь частей равных. И не смейте есть больше одной седьмой доли в день! Голодными вы быстро выбьетесь из сил, а тащить ослабших на плечах мы не сможем, и так раненые будут, коли с татарвой повстречаемся!

Кто-то из баб-полонянок попыталась было разинуть рот, чтобы возмутиться половинной долей – но на нее тотчас зашипели свои. У кого ум есть, те понимают, что казакам не только с полоном шагать бок о бок, но и защищать недавних невольников до самого Черкасска.

– Оружие также разделим. Кремнёвые пищали лучшим стрелкам, им же пороха хотя бы на двенадцать зарядцев. Остальные берут в руки уцелевшие сабельки иль перья свейские, ими сподручней отбиваться от конных в ближнем бою.

И это предложение не вызвало никаких вопросов. Однако после следующего казаки загудели со всех сторон.

– Уцелевший дуван оставляем здесь! Злато иль серебро, иль каменья, что захватили, их все одно немного, отдадим в жертву на строительство собора в Черкасске.

– Нет! Наша доля!

– Дуван обещали разделить!

Впрочем, закричали вслух лишь самые жадные да глупые, и на сей раз Прохор рявкнул так зычно, что недовольные тотчас затихли:

– Вы что кричите, дурни?! Забыли, Кто вас спас этой ночью, в шторм? Кому мы жизнью и спасением своим обязаны, забыли? Так я напомню! Своей рукой напомню!

Григорьев для наглядности вскинул увесистый кулак, чтобы все его разглядели, после чего уже спокойнее подвел черту:

– Кому хабар дороже жизни и свободы, те могут остаться здесь, на бережку, дожидаясь татар. А я, атаман походный, своим казакам не дозволю терять силы под весом рухляди басурманской да всякого барахла!