Степь… Пожухлая, выгоревшая на солнце травка да редкие рощицы-колоки. И зной, словно давящий на плечи зной под жарким крымским солнцем. Жарким по-летнему, хотя уже и вересень наступил.

Это на морском бережку хорошо да в тени местных холмов. Там от моря свежесть и прохлада, там можно окунуться в воду, наслаждаясь восторгом единства со стихией! А здесь? Стоило солнцу набрать силу, как халат с чужого плеча словно веса набрал, стал тесен. А с потом, видать, вышел весь жир съеденной вчера шурпы.

То ли дело было на рассвете! Лазоревое, подсвеченное царственным багрянцем небо, свежий и чуть даже прохладный, бодрящий воздух, наполненный ароматом луговых трав и цветов. Какая же красота! Думал Семён, что весь день так проведет, ан нет, позабыл уже, как тяжко бывает на открытой местности под палящим крымским солнцем.

Впрочем, более всего Орлова тяготил даже не зной – тяготило его одиночество. Признаться, когда был он рейтаром и только получил Огонька, когда учил его различным полковым командам и учился им сам, заодно приучая конька к себе, Семён нередко разговаривал с казенным мерином. И, говоря по совести, всякий раз было у него чувство, что животное разумеет человеческую речь, понимает своего всадника и даже общается с ним коротким всхрапом или игрой, или просто дав погладить себя по холке. С трофейной татарской кобылкой у бывшего рейтара такого общения не случилось. Протянутое ей кислое, незрелое еще яблоко та благополучно схрумкала и погладить себя дала, и даже движений всадника слушается вроде неплохо, реагируя хоть на натяжение поводьев, хоть и несильные толчки пяток Семёна.

Да все одно – пробуешь поговорить вслух, словно бы поделиться думами… А кобыла татарская никак не реагирует, словно неживая! Может, потому, что не знает она русской речи?

Но вернее, все дело в том, что привычному к присутствию товарищей по гребной скамье и общей скученности людей на галере, остаться одному впервые за многие месяцы Орлову было невероятно скучно! Вот и тяготился он невольным одиночеством, волею есаула отправленный вперед головным дозором.

У самого Семёна, правда, были некоторые сомнения на счет того, что он сумеет провести крымчаков. И дело даже не во внешности, так-то он вполне мог сойти за татарского отпрыска от русской женщины, «тума». От природы чернявый (в порубежной Рязанщине издревле мешались с местными степняками), в предложенном ему одеянии Орлов действительно смахивал на татарина. И даже борода его, при ближнем рассмотрении более светлая, чем волосы на голове, да местами рыжая, с изредка встречающимися седыми волосками, издали все одно казалось темной. Тем более Митрофан старательно выбрил ее именно на татарский манер.

Гораздо больше рейтара пугало то, что солдатская посадка в седле отличается от степной, и наметанный взгляд бывалого наездника наверняка обратит внимание на сие обстоятельство. Впрочем, Орлов, как мог, старался подражать именно степнякам, сидя на коне, а Прохор успокоил его тем, что и среди крымчаков встречаются принявшие ислам пленники, принесшие ханскую присягу.

По крайней мере про ляхов, отатарившихся в полоне и последовавших путем предательства веры и своего народа, он точно слышал.

В любом случае, когда солнце взошло в зенит, Семён был бы рад встрече даже с татарским дозором! Но покуда не встретилось ему ни единой души. От нечего делать Орлов отрезал от половины колбасного круга тонкую скибочку, ровно в рот кинуть, и как следует рассосав мясную жвачку, уже без всяких усилий ее проглотил. Вяленая татарская казы очень твердая, но вкус у нее, конечно… Солоноватый, острый от специй, насыщенно мясной! Недавнему пленнику она показалась бы первейшим яством, если бы не успел уже попробовать бараньей печени с курдюком на вертеле или наваристой шурпы. Однако из-за отсутствия последних казы вышла на первое место!

Еще бы не хотелось после нее так сильно пить… Семён с сомнением посмотрел на бурдюк, заполненный кислым и шипучим татарским напитком, приготовленным из кобыльего молока. Поначалу-то он показался ему очень даже недурственным, и Орлов успел уже опустошить половину бурдюка, да только ныне солнце согрело содержимое бурдюка, отчего последний как-то страшновато вздулся. Прокис напиток аль забродил? Проверять не хотелось, хотелось чистой ключевой воды, да только не так ее и много в татарском кочевье, питаемом всего парой колодцев.

К скуке добавились усталость и сильное желание спать – неспешная езда убаюкивала, а ведь встали казаки еще до рассвета. И как бы ни пытался Семён держать глаза открытыми, но сытая тяжесть в животе и размаривающий зной сделали свое дело: веки рейтара сами собой сомкнулись, и стал он клониться все ниже к холке коня, подрагивая всем телом. Эх, если бы не полдень, то хоть какую-то тень можно было бы найти у подошвы соседнего холма, прикрывшего обзор всаднику. Даже легкая, едва уловимая свежесть взбодрила бы русского воина.

И хотя спать в седле Семёну ранее не доводилось, но некрепкая эта дрема сильно смахивала на сон, что настигал невольника на беспокоемой легкими волнами галере. Но все же очередной сильный толчок – то ли кобылка кочку перепрыгнула, то ли оступилась – заставил Орлова открыть глаза…

Мама дорогая! Да впереди ведь татары показались, выехав навстречу русичу из-за склона холма!

У бывшего рейтара от изумления округлились глаза, и тотчас он бросил вороватый взгляд назад, в сторону казачьего разъезда, держащегося в сотне шагов позади. Но десяток донцов, следующих в дозоре, как назло, скрыл холм. А ведь они должны были прийти ему на помощь при необходимости!

Вообще, по замыслу есаула, Семёну поручалось изобразить бегство от якобы преследующих его донцов – как только сам Орлов заприметит татар. Однако же путь, общее направление которого указал Прохор, лег сквозь холмистую местность, и увидеть крымчаков заранее не удалось. Тех скрыла возвышенность, а сами степняки наверняка заметили, что всадник дремал в седле; ну какая теперь погоня?

Тотчас понял сметливый крестьянский ум и иное – одинокий всадник, в загорелом лице которого вблизи легко узнаются славянские черты, все же может сойти за «тума» и не вызовет у ворога особых опасений. Но как только из-за изгиба холма покажется неспешно идущий казачий разъезд, татары все поймут.

И быть тогда Семёну Орлову нашпигованным стрелами, словно подушке для иголок.

– Салям алейкум!

Вскинув правую руку вверх в приветственном жесте, рейтар улыбнулся насколько возможно широко, бросив коня вперед – но не галопом, что могло бы насторожить татар, а легкой рысью. Степняки, как один, вскинули правую руку в ответном приветствии, нестройным хором провозгласив:

– Алейкум салям…

Пятеро. Всего пятеро… Или целых пятеро?! Держат путь от одного кочевья к другому к родне? Или же передовой дозор следующего позади отряда, все еще скрытого холмом? Сабли в ножнах, к седлам приторочены саадаки с луками и колчаны со стрелами. Но точно такое же оружие прикреплено к седлу бывшего рейтара, это лишь обязательное снаряжение степняка для любого похода. Что важно – татары не спешат хвататься за клинки; да и в любом случае поздно бояться! Пусть даже это и дозор большого отряда, Семён хотя бы успеет предупредить своих.

Татар и русского всадника разделяло всего с полсотни шагов, и Орлов успел сократить его до двадцати, когда лицо ближнего к нему крымчака вдруг настороженно вытянулось. Тотчас он вскинул руку, указав в сторону рейтара:

– Гяур! Гяур!!!

Только теперь татары потянулись к саадакам с тугими степняцкими луками, к колчанам со стрелами. Семён собрался было закричать «тум, тум!», но догадался обернуться назад и тотчас разглядел показавшихся за спиной казаков.

– Гяур!!!

– Эге-ге-гей!

Орлов что есть мочи закричал вслед за татарином, лихорадочно ударив пятками по бокам кобылки. Давай, родная, давай… Закричали вдалеке казаки, а крымчаки уже вскинули луки со стрелами, наложив те на тетивы. В кого только бить собрались? До донцов далековато, а вот рейтар под самым носом.

Недолго думая, Семён рванул дробовую пищаль из колчана, послужившему ему ольстрой, одновременно с тем заворачивая кобылу вправо от степняков. Три стрелы, скрывавшие тромблон от лишних глаз, полетели на землю – а рейтар мгновенно вскинул пищаль, утопив приклад ее в плечо. Нацелив же широкое дуло тромблона на татар, осознавших обманку и мгновенно развернувших луки в его сторону, Семён поспешил нажать на спуск, опередив крымчаков всего на краткое мгновение.

Выстрел!

Бахнуло неслабо – все же дробовая пищаль есть дробовая пищаль; приклад лягнулся крепко! Тотчас завопили раненые животные, а облако порохового дыма пронзила выпущенная в ответ стрела, свистнувшая чуть в стороне от Орлова. Всего одна… Однако и тромблон уже не перезарядить, теперь только клинок может выручить новоиспеченного казака!

Семён ударил пятками по бокам гнедой татарской кобылы, одновременно с тем рванув саблю из ножен, чтобы тотчас отвести ее назад, к левому плечу. Все, как учил Митрофан! Краткое мгновение, всего удар сердца, и еще не развеявшееся облако порохового дыма осталось позади, а взгляду Орлова предстали два тяжелораненых татарина, рухнувших наземь без чувств. Третий, уже развернул лошадь, зажимая рукой плечо да стиснув зубы от острой боли. Эх, удалось бы подобраться поближе, так накрыл бы дробом весь отряд, ведь пальнул же с фланга, силясь разом побить поганых!

А так четвертый крымчак не пострадал и, сжав лук в левой руке, правой он вновь потянул стрелу из колчана.

– А-а-а!!!

Дико закричал Орлов, вспомнив, как разили татарские стрелы его товарищей рейтар. Да живо представил, как железный наконечник вонзается в его тело, рассекая плоть и разрывая внутренности. Не иначе, от страха удар Семёна, подскакавшего к степняку, был столь резок и страшен! Сабля перехватила и древко тугого составного лука, прочного самого по себе, и дотянулась-таки до шеи ордынца, самым острием чиркнув по горлу.

Добрый удар, Митрофан остался бы доволен своим учеником!

Но едва сразив ворога, Семён только и успел вскинуть шамшир над головой. Какой там скользящий блок – едва-едва перекрылся, спасаясь от рухнувшей сверху сабли. А степняк – пятый татарин! – стремительно отвел клинок назад, чтобы тотчас рубануть слева.

Едва ли не в последний миг успел перекрыться Орлов. Ведомый воинскими инстинктами (проснувшейся «памятью казаков-пращуров»!), он изловчился подставить под удар клинок, вспомнив единственный покуда урок родич. А стоило степняку отвести саблю назад для очередного удара, Семён поспешил рубануть сам, от левого плеча наискось, через основание шеи к ключице поганого.

Покуда тот открылся – пусть всего на мгновение, но все же открылся.

Вновь острой болью пронзило запястье, но невзирая на нее, Семён рванул шамшир на себя и вниз, с протягом. И захрипевший степняк (вполне молодой еще парень) завалился набок, а после рухнул наземь, неловко вывалившись из седла. Орлов же, покуда не успевший даже поверить, что сумел провести последний удар, оглянулся по сторонам. Рейтар предполагал, что раненый в плечо татарин обнаружится где-то сбоку или сзади, готовясь нанести коварный удар в спину иль под ребра.

Но татарин обнаружился уже в полусотне шагов от места короткой схватки, скачущий во весь опор в сторону ближайшего кочевья.

Семён хотел было послать свою лошадь вслед, но правую руку вдруг свело сильной судорогой; припав к холке степной кобылицы, Орлов молча перетерпел боль, не сумев даже бросить клинок в ножны. А когда судорога отпустила, подранок уже успел удалиться на расстояние, что рейтар никак не смог бы покрыть за время погони… Да тут с ним поравнялись и казаки:

– Ушел, ушел, гад!

– Упустил, тудыть тебя раскудыть!

– А ведь я говорил, неча гребца на коня сажать да впереди дозора пускать!

Раздосадованные донцы хотели было и сами рвануть за беглецом – но Прохор, также следующий в головном дозоре, остановил их жестом руки. После чего характерник хоть и строго, но внимательно посмотрел на Семёна, спокойно вопросив:

– Вестимо, татар от тебя сей курган скрыл? В последний миг разглядел поганых?

Орлов молча кивнул, обрадовавшись в душе, что Григорьев не наседает за упущенного подранка, но есаул тотчас добавил:

– Что же выходит, задремал в седле?

Вон оно как! Душу бывшего рейтара Прохор словно открытую книгу читает! В горле встал ком, стиснуло так, что нечем дышать стало. И тогда Семён, потупившись, просто кивнул головой.

– Понятно… У казаков за сон в дозоре бьют смертным боем, а могут и живота лишить. Ведаешь ли о том?

Семён, неспособный и слова вымолвить под пристальным взглядом дюжего чернобородого казака, просто помотал головой из стороны в сторону. А есаул неожиданно добродушно усмехнулся:

– Вижу, что не врешь, что и вправду не знал. Выходит, и я сам не доглядел. Так что прощаю тебя, казак… На первый раз прощаю. Но учти, повторится такое – будет тебе худо, ой, худо!

Прохор строго возвысил голос под конец речи, но Орлов, чье горло чудесным образом отпустило, тотчас выпалил:

– Не усну! Вот тебе Крест Святой, батька-есаул, больше не усну в дозоре!

Прохор только кивнул, принимая обещание Семёна. Однако же тотчас возмутились прочие донцы – все, кроме Митрофана, внимательно рассматривающего павших татар.

– Ежели такое прощать нерадивым дозорным, то вырежут нас на ночном привале, как слепых котят!

– Ты, Прохор, горазд же прощать, а о нас подумал? Коли спустим такое, чем тогда сей «казак» нас еще удивит? Нежданной смертью от татарских сабель иль турецких ятаганов, нагрянувшей во сне?

Но характерник неожиданно мягко улыбнулся, разом обезоружив возмущенных казаков, а после все с той же улыбкой молвил:

– Говорю же, не знал новик наших обычаев, нашего закона. Но в бою показал себя лихо – вон, сколько поганых в одиночку побил! А ведь вперед кинулся, надеясь вас спасти от стрел татарских. Касаемо же беглеца – так что нам подранок? Ведь коли выживет да приведет за собой татар, то ведь нам благо, а вовсе не беда!

Лица вольных воинов переменились, просветлели, в отличие от Семёна, донцы поняли, куда клонит есаул. Зато Митрофан, поравнявшись с родичем, заговорщески подмигнул, после чего тихонько протянул с легкой улыбкой:

– Ну, ежели сам Григорьев тебя «казаком» величает, почитай, все для тебя устроено. Воистину быть тебе казаком, пусть и голутвенным. А я надеялся, что еще походишь у меня в товарищах, и землицы уговорю тебя распахать…

Не сразу вникший в слова родича, Орлов переспросил донца:

– Погоди-погоди. Не разумею, о чем ты говоришь?

Но казак только повел плечами:

– Не бери в голову.

– Да нет же, объясни толком, о чем речь! Ведь ежели тебе помощь с землей нужна, так я завсегда…

Митрофан нехотя признался:

– Да не в помощи дело. На Дону казакам вообще запрещено землю пахать. Так что и зерно мы берем у турок добычей или же с царским жалованием получаем. Ну, или у купцов по случаю прикупим. Да все одно ведь его не хватает, но закон есть закон! Однако распространяется он именно на казаков, а вот крестьянам, сбегшим от помещиков с Руси иль с Речи Посполитой, никто не воспрещает землю пахать.

Немного помолчав, донец добавил:

– Однако и бывшие ратники, коих мы из неволи высвободили, не сразу становятся казаками. Нет, сперва они ходят младшими товарищами у природных донцов и должны проявить себя в бою, ежели вообще на Дону пожелают остаться. И вот пока был ты мой младший товарищ, а не ровня-казак, тебе также не воспрещалось землю пахать.

Судя по голосу, родич немало пригорюнился, а в конце речи своей махнул рукой:

– Впрочем, пустой разговор. Прохор свое слово при мужах сказал, да и ты проявил себя в бою. Но отныне на ус мотай: раз ты теперь казак и снова уснешь в дозоре, так ведь действительно живота вмиг лишат.

Митрофан тронул пятками бока трофейного скакуна, коего в числе прочих донцы захватили еще у первого кочевья. А вот Орлов промедлил немного, словно пробуя на вкус свое новое положение и призвание.

Теперь он самый настоящий казак – вольный воин Христов! И хотя до того Семён думал, что уже стал казаком, как только присоединился к отряду донцов, однако теперь Орлов проникся моментом, прочувствовав все его величие и торжественность. И стало на душе его легко-легко, а сердце взыграло неожиданной радостью!

Теперь он донской казак!