– Смотри.

Митрофан замер у связки перевязанных между собой тонких прутьев, воткнутых в землю, – в связке, однако, образующих довольно прочную конструкцию. С серьезным, строгим лицом он потянул саблю из ножен, одновременно с тем начав объяснять:

– Самый сильный удар сабли – это косой удар. Умелый рубака способен перехватить им ствол молодой березки или же развалить соперника от плеча до пояса.

Семён, внимательно следящий за товарищем с обнаженным шамширом в руках, быстро кивнул, хотя и несколько усомнился насчет слов родича, а тот продолжил свой сказ, потянув саблю вверх.

– Поднимая клинок, ты тянешь рукоять ее вверх, в то время как острие сабли смотрит в землю. Когда рукоять поравняется с виском, ты поднимаешь ее над головой – но смотри внимательно! Это не только атакующее, это и защитное движение! – Митрофан вновь опустил свой кылыч, задержав рукоять у головы и целиком развернув клинок вдоль левого бока. – Коли ворог пытается рубануть тебя слева, ты, почитай, до пояса перекрылся своей сабелькой. Повтори!

Семён послушно вскинул трофейный шамшир, поставив им блок, и Митрофан тут же ударил по нему, без труда провалив защиту Орлова. Хотя и рубанул-то казак довольно медленно и совсем несильно.

– Показываешь верно, но держать клинок нужно жестче! Ладно, это мы еще поучим… Так вот, поднимая саблю над головой, ты выполняешь защитное движение от рубящего сверху удара. Но коли вражий меч уже летит к твоей голове, лучше хоть немного в сторону сместиться, а острие собственного наклонить вниз. Тогда клинок ворога соскользнет по защите вниз, а ты в ответ рубанешь по открывшейся шее или голове поганого.

Митрофан стремительно и резко повторил движение в ускоренном темпе: вначале смещаясь подшагом в сторону от удара воображаемого противника, ставя над головой скользящий блок, а после рубя в ответ. Затем, опустив саблю, он уже медленнее повторил атакующее движение: через блок слева, блок над головой, и…

– И теперь, когда рукоять сабли оказалась над правым плечом, я кистью разворачиваю ее над головой да закручиваю плечи в удар, рубя наискось! – донец для наглядности трижды повторил движение, останавливая клинок лишь у самой вязанки. – Таким образом я разгоняю саблю, даю ей требуемую силу. Чтобы она и сквозь тело прошла, и пансырь аль мисюрку разрубила.

Семён понятливо кивнул.

– Но не менее важен наклон, под которым лезвие твоего клинка встречает препятствие. Ведь даже если ты сумеешь разогнать саблю, но рубанешь ею криво иль косо, то и удара не будет – так, толчок. Попробуй пока медленно…

Семён в одночасье загорелся еще старой своей мечтой освоить клинок, и принялся покуда медленно, старательно повторять движения, что показал ему Митрофан. Поднял саблю через левый блок, вскинул в защите над головой, а после крутанул кистью, опустив под косым углом к вязанке прутьев. И еще раз, и еще! Получалось вроде нормально, но родич смотрел на Орлова с неудовольствием, наморщив лоб.

Наконец, казак махнул головой:

– Ладно, а теперь попробуй рубануть быстро. Постарайся рассечь как можно больше прутьев.

Донец не успел договорить – хищно свистнула в воздухе татарская сабля, устремившись к лозе! И вгрызшись в вязанку, застряла, перехватив примерно половину прутьев, да пронзила вдруг запястье Семёна острая боль.

– Ого-го! А неплохо-то для первого раза!

Митрофан с удивлением воззрился на разваленную до середины вязанку, после чего добавил:

– Это ты, почитай, не просто порезал ворога или оглушил – это уже, почитай, тяжелая рана! Но смотри – клинок застрял, он и в теле застрял бы. Вот как извлечь, да? А ты чуть вперед навались всем телом, да резко потяни саблю вниз, к себе, в одно движение!

Семён, стиснув зубы от беспокоящей боли в запястье, сделал все в точности, как подсказал ему родич: надавив на саблю, он рванул ее к себе и вниз. И ведь застрявший клинок довольно легко освободился, развалив еще пару прутьев из связки. На что казак довольно заметил:

– Вот ты сейчас не рубил, а почитай, резал. Однако опытные рубаки могут это все в одно движение сделать – рубануть саблей да протянуть ее по телу ворога, рассекая плоть. Называется это удар с протягом.

Семён только кивнул, замерев перед своим наставником с обнаженным клинком в руке, а тот вновь указал на перевязанные прутья, часть которых уже опали вниз после удара Орлова.

– Я, может, чуть толстоватой сделал вязанку, так ты сейчас попробуй рубануть повыше. Если сможешь развалить хотя бы половину ее…

Митрофан вновь не успел закончить, ибо вновь свистнула в воздухе сабля, устремившись к лозе. Удар сердца – и вот уже оставшиеся прутья посыпались на землю, срезанные трофейным шамширом, словно бритвой какой.

Но вошедшему в раж Орлову все мало, вновь режет воздух его клинок, мгновение спустя вгрызшийся в вязанку в толстой, нижней ее части. Семён рубанул под нужным углом, инстинктивно приподнявшись на носочках и выгнувшись в спине перед ударом, да завернул плечи и направил вес тела к земле. А как только почуял сопротивление занывшей кистью, так сразу же рванул саблю на себя и вниз, рассекая последние уцелевшие прутья.

Родич удивленно вытаращил глаза, с изумлением воскликнув:

– Неужто с протягом рубанул? Да всего с третьей попытки?!

Семён и сам не понял, как у него так ловко получилось, а Митрофан даже обнял своего ученика:

– Ну, брат лихой, не иначе в тебе казачья кровь взыграла, память пращуров проснулась! Ты говорил, что в первой же сече смог одного татарина уколом палаша достать? Честно сказать, я тебе особо не верил… Но вот теперь верю!

Казак широко улыбнулся, на что Орлов осторожно вопросил:

– Все, выходит, закончилась моя наука?

– Аха-ха-ха!

Донец искреннее рассмеялся, аж до слез. И только протерев глаза, ответил уже более серьезно:

– Понимаешь, брат, тут такое дело… Казак сколько воюет, столько и учится владеть саблей, покуда жив.

Уже и сама тень улыбка сошла с губ Митрофана, а взгляд его стал напряженным, пристальным, тяжелым:

– Вот я разок видел, как Прохор крутит в руках две сабли разом, заворачивая перед собой круг режущих воздух клинков. Да столь стремительно он это делал, что, верно бы, и стрелу сумел перехватить в полете! Однако же такое мастерство лишь характернику и доступно. Но иные казаки могут одним ударом обезоружить противника, рубанув точно по заставе вражьего клинка. И я это умею, и тебя позже научу!

У Семёна глаза зажглись от восторга, а вот очи донца словно бы затуманились:

– А однажды польский шляхтич прямо на моих глазах столь ладно закрутил сабелькой чужую… Дело как было? Лях отбил удар черкаса, силой опустив казачий клинок к земле, да после вдоль лезвия его собственной саблей повел ловким таким, скользящим движением. А после вдруг резко вскинул свою саблю вверх, рванув заодно и чужую, – только и взмыла она в воздух, словно птица какая! А запорожец-то без меча остался…

Митрофан запнулся, видно, вспоминая ту сечу, и когда молчание затянулось, живо представивший схватку Семён с придыханием спросил:

– А дальше – дальше-то что?

Взгляд родича прояснился, и тот поспешил закончить свой сказ:

– Ну, черкаса-то лях, ясное дело, срубил. Да тут уж и я сбоку налетел, и прежде чем шляхтич успел бы клинком закрыться, я коротко и без затей ударил его по голове. Не особо-то и сильно! – тут Митрофан для верности показал рубящий сверху прямой удар, словно топором по полену. – Но рубака тот успел шелом обронить; побежала кровушка по челу, а лях замертво пал наземь. Что дальше с ним было, то мне неведомо. Вряд ли я насмерть его зарубил, но ведь после могли и лошади затоптать, и добить его какие воры. Иль от раны умер, коли воспалилась. А может, посейчас жив и здравствует, и хочет казака Митрофана Орлова живота лишить!

Семён удивленно и некоторым даже недоверием воззрился на родича – но донец как-то хищно, по-волчьи усмехнулся, словно клыки оскалил, вспоминая памятный бой. Отчего загорелое лицо его исказилось, а пшеничного цвета усы воинственно затопорщились. Но спустя удар сердца казака отпустило – и он как ни в чем не бывало продолжил наставлять Семёна:

– Ты пойми, судебный поединок или дуэль шляхтичей, где хитрые удары вернее всего срабатывают, не есть рубка, особливо рубка конная. В конной же сече, когда сошлись два отряда лицом к лицу, такая смута начинается… Успей первым ударить – будешь жив! Успей ворога первым заметить, перекрыться от его клинка – будешь жив! Рубани супостата по спине иль голове сзади – и выживет уже твой товарищ.

Сделав короткую паузу, Митрофан шагнул к высокой палке, единственно вкопанной в землю шагах в пяти в стороне.

– Я тебе показал самый сильный рубящий удар. Показал, как разгонять саблю и как защитить себя от удара слева или сверху. Теперь же смотри: коли я подниму рукоять сабли над правым плечом, развернув лезвие ее вбок, да острие вниз направив, то закрываюсь от удара справа. А ежели лезвие развернуть назад, за спину, то я приготовился рубить. Удар не таким тяжелым выйдет, но и его можно протянуть, бросив тело вперед и вниз. А вот наклон клинка к преграде здесь тот же. Повтори за мной медленно, пока не руби.

Казак показал Семёну как защитное, так и атакующее движение и, посмотрев, как тот неспешно повторяет их, удовлетворенно кивнул:

– Молодец, быстро схватываешь. Но знай – чтобы ударить побыстрее, и черкасы, и татары с ляхами в сечу скачут, уже вскинув саблю над головой. А как я уже сказал, выживает тот, кто первым рубит. Потому-то донцы и держат клинки иначе!

Митрофан тотчас поднял саблю параллельно земле, после чего отвел ее назад; рукоять клинка замерла над левым плечом казака, в то время как согнутая рука целиком закрыла его шею.

– Этот рубящий от себя удар тем хорош, что быстрее достанет ворога, поднявшего клинок над головой. Но все одно важно успеть рубануть вовремя – не раньше, чем сблизитесь, и не позже того, как сабля татарская тебе на голову рухнет!

Семён кивнул, соглашаясь с родичем, а тот продолжил:

– Рубишь от себя, чуть выгнувшись в спине иль чуть приподнявшись в седле, руку в удар бросаешь резко, чтобы именно срубить. И заметь, клинок должен пройти сквозь препятствие, а не просто уткнуться в него. Смотри!

Свистнула казацкая сабля, поймав на лезвие солнечный блик, и тотчас смахнула верх палки, словно бы и не встретив сопротивления. После чего Митрофан сказал Орлову:

– Удар, как правило, нацелен в горло. Но можно сечь и по глазам, и по животу, и через грудину. Пробуй!

Семён кивнул, с воодушевлением шагнув вперед, отвел руку за левое плечо и рубанул, как показали.

Увы, вышел лишь толчок, наклонивший к земле вкопанную в землю палку.

– Резче! Резче должен быть удар! Сабля сквозь препятствие должна пройти, а не в нем застрять. Еще удар, с тем же результатом, да и по косой поверхности рубить куда сложнее. Но прежде, чем Митрофан успел бы одернуть ученика, Орлов рубанул уже куда быстрее и резче, всерьез разозлившись на склонившуюся к земле палку! И на сей раз верхний кончик сабли срезал добрый вершок дерева. Казак счастливо засиял:

– Молодец! Вот когда молодец, тогда молодец!

Хлопнув Семёна по плечу, донец продолжил:

– Конный и пеший бой все же сильно различаются. И хотя удары одни и те же – да ведь все одно… Вот вскинул, к примеру, спешенный лях саблю, чтобы по голове твоей ударить сверху вниз. А ты присядь да резко рубани от себя навстречу, по животу ворога! Да с протягом, чтобы пупок располосовать.

Казак наглядно продемонстрировал, в общем-то, не особо и хитрый, но явно действенный, эффективный прием, после чего добавил:

– Сейчас же дважды рубани косыми от правого плеча, а после ударишь, заранее вскинув саблю над головой. И коли все получится, покажу тебе рубящий наискось удар слева.

Шурпа у казаков получилась невероятно жирной и наваристой, это несмотря на то, что баранина местами не успела толком развариться и осталась чуть жестковатой. Просто ее столь много было в котлах, что чуть подвыкипевшее варево оказалось жуть каким ядреным! Впрочем, его густо сдобрили мелко порубленной черемшой и найденными у татар специями, так что получилось все одно вкусно.

– Господи, спаси! Да я такой вкусной похлебки никогда и не едал!

Казак добродушно усмехнулся в густые усы, словно в том, что шурпа столь пришлась по душе его родичу, была и его заслуга.

– Это еще что! Вот на Дону, коль мы варим шурпу, то мясо в похлебке так развариваем, что сразу рассыпается, лишь надави ложкой, и от костей, ясное дело, само отходит.

Петро, усевшись за соседним костром с освобожденными с галер черкасами, с интересом спросил:

– А что же, брат Митрофан, часто вы варите чорбу на Дону?

Чуть поморщив лоб, казак степенно ответил:

– Не чорбу, а шурпу. И варим мы ее, конечно, не слишком часто. По большим праздникам, да и то! А вот ежели отобьем отару овец у степняков иль в походе, подобно этому, захватим у татар скотину – вот тогда варим, сколько можно, не жалея. Да и что ее жалеть – все одно ведь на струги же овец не посадим! Также и солить, и вялить мясо никакого смысла нет – времени не хватит, а у крымчаков мы и татарской солониной разживемся.

Семён вполуха слушал родича, бросив внимательный взгляд на старого товарища по гребной скамье. Так уж вышло, что у прикованных к веслам гребцов не было людей более близких, чем те, с кем делили они «банку». Однако стоило им обрести свободу, и недавние братья словно отдалились… По крайней мере, Семён и Петро – у первого неожиданно обнаружился дальний родич среди донцов, в чем Орлов увидел не иначе как Божий промысел и благословение Господне. Ну а Петро с прочими черкасами собрались воедино, да после схватки за кочевье товарищ по несчастью вдруг выбился в старшину малороссов.

Последнее, возможно, чуть задело Орлова. Ведь именно он помог донцам еще на галере, сумев занять внимание дозора ссорой с османским прихвостнем, а после справился и с албанцем, и разрядил дробовую пищаль в турок. Но, с другой стороны, в казачьи головы иль старшины бывший рейтар и крестьянин никак не годился, а вот Петро сумел честно проявить себя в бою. Однако по всему теперь выходит, что гусь свинье не товарищ, и запорожец быстро вознесется, позабыв о приятеле.

Последний, впрочем, словно почуял, что Семён на него смотрит, и, обернувшись да встретив его взгляд, подмигнул: мол, не тужись, братец, все ведь хорошо!

И правда ведь, хорошо же… Да только Петро останется со своими черкасами на стойбище татарском, стеречь полон да струги. А вот Орлов, по всему видать, отправится вместе с казаками на татар – о чем сам Семён, впрочем, нисколько не печалился. Наоборот – не иначе как Господь посылает ему возможность исполнить обет!

Между тем Митрофан, как ни в чем не бывало, продолжил:

– У татар, к слову, солонина куда вкуснее будет, ибо они ее не только солят, но еще и пряностями обкладывают. Бастурма называется. А еще казы! Вяленая, жесткая колбаса из конины, но коли нарезать ее тонко да в рот кинуть, а там не жевать сразу, а размягчить слюной, чтобы вкус раскрылся… В походе конному – первая еда будет!

Мысли Орлова вернулись от Петро к готовящемуся походу на крымчаков – и, обратив свой взор на родича, он сразу же уточнил:

– Когда брить меня будешь?

– Сейчас, поем еще чуть-чуть…

Впрочем, закинув очередную ложку варева в рот, казак отстранился от котелка с чересчур жирной похлебкой и замер, глядя в костер:

– Ох, что-то нехорошо мне… Лучше бы щербы поел, куда как легче было бы моему животу!

Семён, от жадности смолотивший не меньше родича, ныне также почуял вдруг странное бурление в животе и последовал примеру Митрофана, откинувшись назад. Однако голод хоть и отступил, но на смену ему пришло любопытство:

– А щерба – это что, выходит, казацкая шурпа? А в чем тогда отличие? Из птицы варите?

Донец добродушно усмехнулся:

– Нет, щерба – это больше походная похлебка, и варят ее из рыбы… – мечтательно закатив глаза, родич продолжил. – Причем варят ее из любой рыбы, что в сети попалась иль на удилище, или острогой изловчились добыть. Я вот больше всего из леща ее люблю готовить, особливо, если лещ подкопченный, м-м-м… Но ведь и окунь пойдет, и плотва, и карась какой, и карп, а ежели нагулявшая жир тарань… Говорю же, что поймаешь!

Митрофан аж облизнулся при воспоминаниях, хотя ведь явно переел.

– Конечно, рыбу разделывать дольше и сложнее баранины аль конины. Вся хитрость в том, чтобы вострым ножиком срезать с костей как можно больше чистой рыбьей плоти; кости же ее с остатками мяса, кожицей, хвостами и головами отправляются вариться. Причем вариться, как шурпа – долго, чтобы все возможное от костей отвалилось.

В конце концов, донец просто лег на жесткую, вытоптанную степную землю, хорошо прогретую солнцем, и, закинув ладони под голову для удобства, продолжил:

– Ну, а как варево набрало силу, так его или вычерпывают без костей, или просто сцеживают в другой котел и бросают туда чистые куски рыбы, что ранее срезались. А также все, что есть под рукой: черемшу, пряности, соль, репу иль редьку, крупу, свежий чеснок под конец. В общем, все, что под руку попадется!

– Н-да… Вот, значит, какую рыбную юшку готовят на Дону. Вкусно звучит! А вот дома я юшку из рыбы никогда не любил – все время кости попадались, да и дух у нее так себе.

– Дух можно отбить, опустив в варево дымящуюся головешку. Или сразу варить щербу из копченой рыбы да с чесноком, м-м-м…

Казак мечтательно улыбнулся в густые усы. Но лишь стоило Семёну лечь вслед за ним на землю, как Митрофан воскликнул:

– Ну, а теперь пришла пора и бороду побрить!