– Жри, урус!

Ахмед немного знает язык московитов, ведь большая часть рабов на галере с Руси Московской да Малой Руси. Жилистый и сухощавый турок с гнилыми зубами и поганой такой ухмылкой (да вечно блуждающим взглядом заядлого курильщика мака) бросил перед Семёном сухую лепешку. После чего все же смилостивился и поставил перед гребцом также глиняную чашку воды, заполненную едва ли до половины. Не расплескав ее содержимого и даже не плюнув внутрь.

Возможно, впрочем, его «милость» связана с тем, что Юсуф – молчаливый здоровяк с цепким, холодным взглядом матерого душегуба – внимательно следил за раздачей пищи. Юсуф, он из числа погонщиков, тех, кто беспощадно сечет гребцов плетью тогда, когда туркам нужно, чтобы галера шла быстрее. Ну, или же в любом случае неповиновения галерных рабов. Спина Семёна Орлова познала плеть как крымских татар, гнавших урусов на невольничьи рынки, так и подручных жидовских купцов, осуществляющих перепродажу рабов в Каффе. И он мог с твердой уверенностью сказать, что Юсуф знает свое кровавое дело лучше прочих. К слову, самому погонщику было наплевать на рабов, при случае он мог запросто засечь незадачливого гребца до смерти, рассекая его плоть до костей умелыми, точными ударами кнута. Но при этом Юсуф очень сильно недолюбливает Ахмедку, изредка подворовывающего у команды, чтобы купить мака. Последний вроде бы увел у Юсуфа пояс, но свидетелей тому не было, и капитан корабля, Миран-бей, не выдал вора на правеж, по каким-то своим мотивам оберегая Ахмеда.

Впрочем, разве есть в том большой секрет? Любитель мака докладывает господину и покровителю о всех настроениях в команде, о чужих проступках, а заодно уж и о нечестивцах, посмевших пусть даже словом оскорбить его капитанскую милость.

К слову сказать, вода, судя по затхлому запаху из чашки, явно застоялась и зацвела, но в море галерным рабам редко давали свежую. Свежую не всегда наливали и самим туркам… Так что Орлов, звякнув кандалами, в одно мгновение осушил чашку, после чего вернул ее Ахмеду. А пока тот наполнял ее для соседа по гребной скамье, Семён принялся быстро и жадно поглощать скудную пищу. Утолив жажду, рядом принялись столь же жадно жевать сухое тесто Петро и Дарган. Черкас из числа казаков Тимофея Цецюры, преданный под Чудново своим вождем, и горец-черкес, коему не посчастливилось угодить в аркан татарина-людолова… Несчастные рабы, злая доля которых свела их на одной гребной скамье турецкой галеры.

…Битва при Конотопе дорого обошлась рейтару Орлову. Да, он не погиб, не был сражен татарской стрелой или посечен саблями. Даже павший Огонек, придавивший левую ногу, не сломал ее, а лишь отсушил, ушиб; более того – именно павший со всадником конь, как видно, его и спас. Спас от жестких копыт степняцких лошадей, что неминуемо затоптали бы потерявшего сознание солдата.

Но поле боя в месте засады крымского хана осталось за татарами, что позволило им собрать пленных урусов. Изувеченных, не имеющих товарного вида ратников буднично зарезали, как больную скотину, разве что мясо не срезали и не сожрали. А вот всех тех, кого можно было бы продать, пусть даже на галеры продать за бесценок, их собрали, привязали живыми «гроздями» к телегам. И после бесславного для гетмана Выговского окончания битвы погнали полон в Крым. Чего только не натерпелся в те черные дни Семён, чего только не насмотрелся…

Орлов был уверен, что живым до Крыма не доберется – татары посматривали на него с кровожадным интересом, словно делая ставки, сможет ли идти дальше хромающий урус, или нет. Но Семёну повезло: больно жадный крымчак нашел его на поле боя да уперся, желая довести до невольничьих рынков, а уже там продать на галеры. По-своему берег, лишний раз кнутом не полосовал, какие-то объедки подкидывал. И Семён брел в неволю, брел, сцепив зубы, не имея решимости просто взять и умереть, оборвав свои страдания. А ведь таких много осталось на плодородном черноземе древнего Переяславского княжества. Тех, кто отказались брести в полон. Тех, кто решился принять смерть как избавление от мучений и будущего рабства.

Но Орлов оказался слеплен из другого теста. До определенного момента жажда жизни в нем была сильнее прочих чувств, на тех, кто остался лежать на земле с перерезанным горлом, он смотрел едва ли не с осуждением – как же, отказались от борьбы за себя. Но ведь Семён точно знал – были, были же те счастливчики, кто возвращался из турецкой и татарской неволи, выкупленные монахами или вызволенные из полона казаками. И твердо уверенный в том, что неволя – еще не конец, Орлов упрямо брел вперед, крепко стиснув зубы.

Впрочем, посещали его и иные мысли – бежать! Распутаться, разгрызть за ночь проклятые веревки, бежать! По пути лишив живота кого из поганых да взяв чужую лошадь. В конце концов, бывший рейтар ведь успел сразить татарина в сече, а то и двух, коли его единственная пуля нашла свою цель. Вот она бы и впредь, рука-то, не дрогнула!

Но это были лишь мятежные, тревожные мысли, бередящие душу рейтара. А вот несколько русских ратников из числа бывалых детей боярских сумели претворить сие в жизнь. Освободились ночью от пут, придушили двух-трех крымчаков, взяли их оружие и лошадей да бежали. Но недалеко бежали. Перехватили беглецов поганые, взяли одного живьем – и увечного, прямо со стрелой в боку, казнили жуткой степной казнью: разорвали лошадьми на глазах пленников, чтобы иным неповадно было.

Дикий, едва ли не звериный крик несчастного и явственный хруст разрываемой плоти… Да отчаянное ржание лошадей, коих без всякой жалости хлестали плетьми, чтобы быстрее казнили уже привязанного к ним человека. Звуки этой расправы, как кажется, на всю жизнь остались с Орловым, вселив в него буквально суеверный, ломающий волю ужас перед «степной казнью».

Впрочем, уже вскоре скудная кормежка пленников лишила их всяких сил. Их оставалось лишь на то, чтобы устало брести за телегами, из последней мощи перебирая ногами, да мечтать о коротком привале, о глотке чистой воды, о куске сухой лепешки и, если повезет, о жестких жилах на обглоданных степняками мослах.

Но, наверное, только эта вымученная усталость и тупое равнодушие спасли Семёна, когда поганые начали набирать полон среди женщин и детей. Ведь Выговский расплатился с татарами за помощь истинно «по-гетмански» – мирным населением левобережной Малороссии, которую огромная крымская орда просто затопила при отступлении. Вот оно, истинное лицо народного защитника и «казацкого героя». А отчаянные крики и плач тех девушек и женщин, коих татары из раза в раз подвергали насилию едва ли не каждую ночь, теперь снятся Орлову по ночам.

Как и безысходный крик матерей, чьих отбившихся от обоза деток татары могли походя, для смеха, стоптать конем или так же буднично резали, коли малец иль малышка не поспевали за прочим полоном. Твари, нелюди! Семён никогда не думал, что сможет так сильно ненавидеть, но в те дни он узнал, что такое лютая ненависть, с коей человек может ненавидеть лишь своего врага.

Но что до предела ослабевший Орлов мог сделать, чем мог помочь несчастным? Разве что умереть, попытавшись напасть на кого из татар. Но эта смерть, даже если бы рейтару и удалось убить кого из поганых, полоняников никоим образом бы не выручила.

А потому Семён лишь дал себе обещание – твердое обещание, что когда-нибудь он сполна воздаст поганым за те лишения, что ему пришлось пережить. За все то зло, что крымчаки принесли русским людям! Отомстит, как сможет, но для этого ему сперва требовалось выжить.

И он выжил, добрел до Перекопа, несмотря на хромавшую ногу, в то время как добрая половина пленников из его «вязанки» сгинули по пути. Добрел, одновременно и восхитившись, и ужаснувшись мощи укреплений турецкого вала да глубине рва, со дна которого за огромной земляной насыпью невозможно было бы разглядеть солнца. А потом снова кажущаяся бескрайней, хоть и куда более обжитой степь на пути в Каффу, крупнейший центр турецкой и татарской работорговли.

…Когда добрались до гор, стало дышаться свободнее и вольнее, изнуряющая летняя жара немного отступила – а тень, что давали каменные кручи, давала спасительную прохладу. Однажды татары сделали стоянку возле обветшалых развалин – и изумленный Семён разглядел на остатках строений искусно вырезанные на камне кресты. Выходит, здесь когда-то жили христиане, завоеванные басурманами?!

Но ведь и откуда Орлову было знать, что когда-то на юге Крыма существовали греческие, а затем и ромейские города, в коих процветало христианство? О Корсуни, где славный и мудрый князь Владимир Красное Солнышко принял христианство? Что он мог знать о былинном Тмутараканском княжестве русичей, древней границей которого обоз с невольниками следовал в Каффу? И что он мог знать о героическом сопротивлении греческого княжества Феодоро, чья столица Мангуп целых пять месяцев держалась в осаде турок-османов, похоронив под своими стенами целый янычарский корпус?

Ровным счетом ничего. Он мог лишь смотреть на руины древнего поселения и разрушенного, оскверненного нечестивцами храма, чуя при этом, как бежит по его щеке одинокая слеза.

Семён пережил переход до Каффы, выжил в тесных и душных невольничьих загонах – выжил и на галере. Точнее, выживает – вот уже два года как выживает с отчаянной надеждой, что когда-нибудь все изменится. Ведь слышал же Орлов когда-то, слышал, что русские галерные рабы сумели поднять мятеж на османском корабле, перебив всю его команду. В памяти даже отложилось, что стрельца, подбившего полоняников на бунт, звали Иваном Мошкиным… И ведь сумели же тогда русичи бежать, уведя захваченное судно к латинянам! Да по пути захватив еще один турецкий корабль. Были и иные истории – о тех пленниках, кого освободили с захваченных гишпанцами и прочими фрязями галер, вроде истории Ивана Болотникова. Вот они-то и поддерживали в иссушенном палящим солнцем и морскими ветрами теле Орлова медленно затухающий огонек жизни.

Вот только на закат, мимо Царьграда да в Срединное море, где можно было бы встретить в бою гишпанские корабли, их галера не плавала. Все в Азов, Крымские порты или Синоп да Трабзон, что стоят на противоположном берегу Кара-Дениз, то есть Черного моря.

А ведь когда-то его называли Русским…

Турецкие галерные рабы сидят на одной скамье по трое, и каждый прикован к веслу трехсаженной длины. Рукоять весла словно полирована ладонями гребцов, ставших от ежедневного труда жесткими и грубыми, словно конское копыто. От тяжелого и монотонного, изматывающего труда да скудной пищи тела гребцов словно бы усыхают; кто-то сходит с ума, кто-то просто тихо угасает, после чего тело несчастного перебрасывали через борт, отдав морю.

Впервые увидев море, Семён оказался до глубины души поражен бескрайним водным простором да лазоревым цветом волн, подивился крику невиданных им ранее чаек да солоновато-приторному, особенному аромату Кара-Дениз. Откуда же ему было знать, что крик чаек и запах моря будут сопровождать его едва ли не каждый день галерной каторги? И что восхитительная прохлада морской воды станет недосягаемым плодом для измученного жарой гребца – коварна османская пытка… Дополненная тонким кнутом, обжигающим спины гребцов, когда туркам хочется идти быстрее, впрочем, полоняников османы также безжалостно полосуют, едва заслышав чей разговор.

Боятся, ироды, что сговорятся гребцы, что взбунтуются! Хотя как бунтовать, коли руки в кандалах прикованы к веслу?

И все же гребцы не могли не разговаривать – ночью, едва слышным шепотом, когда вороги дремлют, а галеру стережет немногочисленная стража на носу да в хвосте корабля. Так, от Петра Семён узнал еще об одном обидном и тяжелом поражении царских войск, случившимся примерно года полтора после Конотопа. И ведь вновь же побили царское войско из-за предательства малоросских казаков! Причем на сей раз предал сын славного гетмана Богдана, Юрий Хмельницкий.

Впрочем, это предательство можно было если не понять, так хотя бы объяснить. В целой серии сражений продвижение русско-казацкой рати под началом воеводы Василия Шереметева и наказного гетмана Тимофея Цецюры, выступивших на Львов, было остановлено объединенным войском ляхов и крымских татар. Изначально московиты встали под Любаровом, дожидаясь помощи особо-то и не торопившегося на помощь гетмана Хмельницкого. И хотя в жаркой сече под Любаровом враг не сумел победить царскую рать, но без казаков Юрия у воеводы не было необходимого для победы перевеса в людях, а татары сумели перерезать дороги в тылу, нарушили снабжение… Тогда Шереметев приказал отступать табором, и рать его отступила, прорубая в лесах просеки и сохраняя идеальный порядок, отбивая на марше все вражеские атаки. Даже ляхи подивились ратной выучке московитов и порядку их полков.

Воевода пробился до города Чуднова. Но там, к величайшей скорби, его воинов остановили ляхи, успевшие вырваться вперед, перейти речку Тетерев – и устроить на противоположном берегу ее сильный заслон с пушками. Фактически окруженная русская рать не смогла сбить заслон, атакованная также и с тыла, и оказалась блокирована врагом. Но самое страшное, что царские ратники полностью лишились подвоза пороха, пуль и еды, а ляхи с завидным упорством и скоростью окружили табор Шереметева шанцами и батареями.

Именно огонь последних не позволил русским воинам прорваться из западни, а в отсутствие припасов окруженные вынужденно взялись за лошадей. В свою очередь ляхи, окружив Шереметева, половину своего войска двинули против Хмельницкого, подозрительно не спешащего на помощь воеводе и не сумевшего своевременно остановить подход крымских татар. Хан вновь явился со всей своей ордой, благодаря чему паны получили едва ли не двукратное преимущество на поле боя. Так что и казаков гетмана Юрия ворог успешно встретил у Слободищева, где ляхи и татары разбили казаков, навязав Хмельницкому кабальный договор и службу.

А русские ратники боролись, пока не кончились уже все запасы пороха и пуль, пока уже не съели от голода всех лошадей. Тимофей Цецюра, прознав про капитуляцию гетмана, предал Шереметева и бежал с частью казаков, оставив большинство своих воинов на погибель. Как того же Петро. И в конце концов воевода, не видя выхода, решился сдаться в плен ляхам, а те потребовали сложить холодное оружие. Делать нечего, сдали, понадеявшись на честное слово польских «рыцарей». А те вновь предали – как только московские воины остались без сабель да бердышей, в табор их ворвались татары. Как сражаться с крымчаками голыми руками? Да все одно же пытались драться, но тех, кто оказал сопротивление, татары расстреливали из луков, секли саблями. И вязали всех, кого заарканили и кто сдался, чтобы после продать на невольничьих рынках.

Так Петро и стал татарским, а затем и турецким рабом.

Вот историю Даргана Семён знал не так хорошо. Горцев-черкесов на галере было заметно меньше, чем братьев-славян, а их язык практически никто не разумел. В свою очередь, Дарган также едва ли понимал русскую речь и объяснялся с товарищами по несчастью знаками. Но он был христианином – так как старался креститься во время короткой молитвы. А история рабства у всех черкесов примерно одна и та же – налетят татары внезапно на окрестности какого поселения, и всех, кто вокруг его на земле трудится, заарканят. Иль порубят, коли какой черкес зачнет драться.

Разве что горцев везут на продажу в прибрежные турецкие крепости или в Азов.