Звезды… Звезды в ночном небе над морем (коли не штормит) – вот одна из немногих отдушин для Семёна, что позволяют ему держаться, не скатываясь в черную, безразличную скорбь. Ведь ночью гребцов заставляют работать веслами лишь в исключительных случаях, в основном же галерные рабы по ночам спят… Но если стоит ясная погода, Семён всегда пытается урвать хоть небольшой кусочек ночи прежде, чем провалиться в морок сновидений.

И сегодня именно такая ночь – ясная, теплая, без всякой качки. Разве что луна отправилась на перерождение, но это и к лучшему, «солнце мертвых» Орлов никогда не жаловал.

А вот когда смотришь на непроглядно черный небосвод, украшенный лишь серебром звезд, россыпь которых столь ярко светит в небе именно над морем… В эти мгновения душу невольно наполняет благоговейный трепет перед величием Творца, создавшего столь совершенную красоту! В эти мгновения можно даже позабыть, что угодил в неволю, что вся твоя жизнь – на гребной скамье, прикованным к галерному веслу. И в эти мгновения кажется, что твоя молитва, устремленная к Небесам, все же достигнет Создателя, и всемилостивый Господь ответит не нее, дарует освобождение от рабских оков и спасение из полона магометан.

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…

Семён с детства знал совсем немного молитв – но теперь с жаром повторял их одну за другой каждую ночь. Чтобы после сбиться на столь же жаркую мольбу, обращенную к Богу, – когда слова идут из самого сердца, а ты сам словно бы беседуешь с Творцом. Вот и теперь, отчитав все, что помнил, Орлов горячо взмолился:

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных! Помоги нам с Петром и Дарганом, и прочими полоняниками освободиться из полона турецкого! Помоги обрести свободу! Помоги, пожалуйста, помоги…

В очередной раз в голову закралась мысль дать обет – если Господь освободит его, то постричься в монахи. Федор когда-то слышал о том, что оказавшиеся в самых безвыходных ситуациях воины давали такие обеты – и ведь выживали! Как, например, во время «Азовского сидения» казаков, когда турки обложили крепость несметным войском и разрушили все ее укрепления из больших пушек и мортир. Так, что от старого замка фрязей остались лишь каменные завалы да наспех насыпанные донцами земляные валы. Многие казаки тогда дали обет постричься в монахи, коли уцелеют. И ведь не было среди них малодушных, кто отказался от своих слов, когда турки все же сняли осаду.

Но сам Семён все никак не решался дать подобный обет, ведь однажды он уже пообещал себе воздать поганым за все те лишения и скорби, что натерпелись русские люди от татар и турок! Впрочем, разве можно просить Господа о помощи и милости, коли сам замыслил месть? Нет, это лицемерие и обман… А потому, в очередной раз обратившись к Богу с горячей мольбой, Орлов по наитию попросил:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго! Господи, помоги мне освободиться из полона. И тогда я положу жизнь свою на то, чтобы выручать добрых христиан из полона магометанского! Буду выручать из неволи подобных мне несчастных. И не пожалею живота своего за то доброе дело! Услыши мя, Господи, и помилуй! Обет даю – коли выберусь из турецкой неволи, буду спасать полоняников, покуда жив!

– Что, опять молишься, урус?!

Ахмед подкрался к Семёну едва слышно – так, что погрузившийся в молитву гребец не смог заприметить турка. Впрочем, вору и положено красться так, чтобы его не слышали.

Орлов, не желая обострять, коротко и правдиво ответил, надеясь, что вредный осман от него отстанет:

– Молюсь.

Но похоже, надежды Семёна были напрасны. Неестественно веселый (неужели еще не все запасы мака выкурил в плавании?) Ахмед коротко хохотнул – после чего ядовитым, полным презрения голосом принялся напыщенно вещать:

– Ты неправильно молишься, урус, потому-то Аллах тебе и не помогает. Тебе нужно принять ислам, вот тогда твои страдания окончатся. Думаешь, Ахмед всю жизнь был Ахмедом? Нет! Я родился в валашском княжестве, и родители крестили меня, нарекли Александром. И я также был галерным рабом, так же, как ты! Но теперь я свободен, и жизнь моя напоминает сладкий мед. По сравнению с твоей участью, урус, так точно сладкий мед!

Ахмед с издевкой хохотнул, легонько пнув Семёна в плечо носком загнутого тапка-бабуши. Орлов даже не заметил – в неволе чувство собственного достоинства давно уже перестало его волновать, и гордость осталась позабыта. А пинок – что пинок? Это не удар кнута, плюнуть и растереть!

Зато признание Ахмеда крепко разволновало Семёна. Последний, к слову сказать, внешне вылитый осман – чернявый и кареглазый, столь сильно загоревший на солнце, что от природного турка и не отличить. Конечно, Орлов знал, что среди осман на флоте хватает и принявших ислам греков, и албанцев, последние особенно охотно шли в абордажные команды, тот же Юсуф – албанец. Бывший рейтар даже как-то предположил, что этот народ имеет особое расположение к мореходству – и был весьма близок к истине: горцы-албанцы сохранили древние пиратские традиции иллирийцев, будучи их потомками. Знал Семён и о янычарах – отборных пешцах османской рати, воюющих в правильном строю и сильных огненным боем. Да и в ближнем бою, говорят, янычары яростно рубятся с врагом, не считаясь с потерями.

В сече с отборной турецкой пехотой Орлову сталкиваться не доводилось, не успел. Но во время перехода через Перекоп видел их. Вроде вои, как вои, разве что облачены в одинаковую одежку (ровно стрельцы, ага), и сабельки у них странные – короткие и с изогнутым внутрь лезвием, да без гарды, ятаганами называются.

Но главная особенность турецких янычар заключалась в том, что корпус их изначально набирался из детей-христиан покоренных народов, и что долгое время последним запрещали иметь детей. Вот сам Семён только диву давался: неужто те еще, прежние янычары могли позабыть о доме и родных, о семьях, с коими их разлучили? Неужто смогли простить туркам, что их силком обрезали, заставив отказаться от света истинной христианской веры? Сам Семён на месте такого янычара развернул бы оружие против осман при первом же удобном случае.

Но, в конце концов, то дети, ну а что же взрослые мужики? Нешто турки могли довериться тем, кто уже однажды предал отцовскую веру, подобно Ахмеду? Так ведь предавший раз предаст и снова… И все же на совсем краткое мгновение слова валаха внесли смуту в сердце бывшего рейтара: ну а вдруг получится, вдруг это тот самый знак свыше, путь к спасению? Какая разница, в конце концов, примет новую веру Семён или нет, если в душе он останется христианином и будет молиться Пресвятой Троице? Вон, станет турецким водоносом вместе с Ахмедом, а как подойдет галера к Азову (ведь уже вошли в Сурожское море!), так раздобудет Орлов ключи от кандалов, освободит соратников по несчастью. Да вместе на осман-то ночью и навалятся! Гребцов на галере все одно ведь больше, чем албанцев абордажной команды.

А ежели не сложится, и будут турки пуще прежнего сторожить невольников… Так хотя бы самому уйти с проклятой галеры в Азове и податься к казакам донским, да покаяться у батюшки за то, что для спасения жизни земной совершил грех ложного вероотступничества.

Словно угодивший в путы заяц, забилась в голове Семёна отчаянная надежда, заставив его замереть соляным столбом с выпученными глазами. И Ахмедка, правильно оценив состояние Орлова, с едкой усмешкой вопросил:

– Ну что, урус? Готов к обрезанию?

– Нет.

Семён ответил твердо и однозначно. В одно мгновение все встало на свои места – с Ахмедом Господь послал ему вовсе не возможность обрести свободу, а испытание на прочность, на верность истинной христианской вере. Вере отцов. Коварный Ахмед наверняка подговорит капитана на всякую подлость, например, чтобы перед обрезанием Орлов выкинул нательный крест иль плюнул на него, наступил. Попрал! Такая подлость ведь вполне в его духе.

А может, замысел коварного валаха, чей разум извратило курение мака, еще черней и вероломней? Может, помимо топтания креста он предложит Семёну доказать свою верность новым господам и, к примеру, запороть того же Петра, бывшего соседом по гребной скамье? Да не просто всыпать тому плетей, а запороть до смерти, пролив христианскую кровь. Тем самым прочно привязав Орлова к османам и навеки отвратив его от недавних товарищей по несчастью.

Так что ответ Семёна был совершенно тверд, он для себя все понял и решил. Земная жизнь и спасение из полона не могут быть выше жизни вечной и спасения бессмертной души! А раз так, нужно стоять на своем до конца, оставаясь верным христовым воином. Даже если отказ его приведет к смерти, в конце концов, смерть земная также есть путь спасения из полона… А уж если придется пострадать за веру, за Христа – то это и есть верная дорога к спасению вечному!

…Орлов едва успел закрыться предплечьями от летящей в лицо ноги Ахмеда. Закрыться не от «дружеского» пинка османа, а от крепкого, полноценного удара, способного и юшку из носа пустить, а то и вовсе потушить свет в глазах гребца. Пусть и ненадолго.

– Собака! Грязная, вонючая собака! Что думаешь, ты лучше меня, вернее меня, вшивый пес?! Я расскажу Миран-бею, что ты последними словами ругал Аллаха, и тогда… Да как ты смеешь закрываться руками, урус?!

Но Семён не просто закрывался руками, пока любитель мака хаотично бил его, бессильно пытаясь задеть его голову, о нет! Он из последних сил сдерживал себя, чтобы не вцепиться в шаровары Ахмеда, одним рывком бросив его на доски палубной перемычки, разделяющей гребные скамьи. А уж там… Там бы Семён успел призвать валаха к ответу за эти самые удары. Да за бесчисленные оскорбления и издевки, за плевки в его воду, что все одно приходилось пить, за плети. Семён бы успел, и видит Бог, он уже практически решился забрать жизнь османа, заодно пожертвовав и своей. Но тут вдруг рейтар уловил тихий, едва слышимый всплеск воды за спиной, у самого борта галеры. И словно бы дернулось его весло от легкого толчка, а затем и весло впереди, и еще одно… Крупная рыба? дельфин?! Все может быть, вот только последние, коли уж плещутся, то бьют по воде куда громче.

А еще мгновенно обратившийся в слух Семён словно бы уловил едва-едва различимый скрип уключин. И понял заодно, что все внимание ночной стражи, одуревшей от скуки и желания спать, приковано сейчас именно к валаху, подарившему часовым хоть какое-то развлечение. Вон, с носа галеры послышался негромкий смех и подбадривающий крик кого-то из осман.

Ну что, послышалось или нет?! Действительно ли казачий струг притирается сейчас бортом к галере, или Семён уже помутился рассудком, словно путник, заблудившийся в пустыне?

Ну, была не была, нужно решаться!

– Грязный пес тут один, Ахмед. Пес, предавший свой род и веру предков! Беззубый пес, способный лишь вилять хвостом у ноги господина.

Валах аж отступил назад от неожиданности, но тут же потянул из-за пояса кривой кинжал, чей клинок поймал отблеск пламени факела, горящего на носу корабля. Но ведь темнее всего ночью как раз под пламенем лучины…

– Ты заплатишь кровью за свою дерзость, урус!

О том, что галерные рабы есть собственность капитана, и что за бессмысленное убийство одного из них сам Ахмед может угодить на гребную скамью, любитель мака явно позабыл. Он решительно шагнул вперед – и невольно отпрянувший назад Орлов уперся спиной в едва слышно охнувшего Петро, давно уже проснувшегося от перебранки. Но тут Семён заслышал какой-то неясный стук с носа галеры.

Решаться!

– Погоди, Ахмед!

– Нет, грязный пес, нет тебе пощад… А-а-а!

Попытавшись отвлечь валаха (а заодно уж и турецкий дозор!) громким вскриком, Семён вдруг рванулся вперед, к самому краю гребной скамьи. И прежде, чем Ахмед успел бы отпрянуть, схватил его за низ шароваров, сильным рывком дернув ноги османа на себя. От неожиданности тот не успел среагировать и, отчаянно завопив, тяжело рухнул спиной на доски настила, уже приглушенно охнув от боли и выронив кинжал.

– Тейлике!!!

На носу послышался отчаянный крик дозорного, предупреждающего об опасности. Вот только неясно, заметил ли тот нового врага или же причиной крика стал Семён, напавший на Ахмеда. Орлов об этом уже не думал, боясь опоздать, он рванул валаха к себе и с яростью вцепился пальцами тому в горло. Отчаяние и страх заставили бывшего рейтара действовать быстро и решительно, наверняка. А вся его ненависть к татарам и туркам, лишившим русича свободы и посадившим его на гребную скамью, вся ненависть к мучителям обратилась теперь на Ахмеда. И прежде чем вцепившийся в Семёна Петро смог бы оттащить его от османа, крепкие, жесткие пальцы галерного гребца буквально раздавили гортань валаха, сломав тому кадык. Несмотря на все отчаянные попытки последнего разжать смертельную хватку Орлова.

Да и весь бой с Ахмедом на самом-то деле длился лишь несколько кратких мгновений.

– Алла!!!

– С нами Бог!!!

Заполошный крик прозевавших ворога турок перебил дружный клич донских казаков и раздавшийся на носу галеры густой залп самопалов! Бывший рейтар по достоинству оценил слитность выстрелов, ударивших по туркам буквально в упор. Орудийную надстройку заволокло густым дымом, но Орлов был совершенно уверен в том, что сопротивление турок там уже подавлено, и схватка с донцами закончилась, не успев начаться. И если он и ошибся, то ненамного – в густом дыму, помимо протяжного визга раненых, послышалась брань, и раздался звон клинков. Но тут же к хвосту корабля устремились вырвавшиеся из дымной пелены казаки.

Их появление было столь пугающим, что иной суеверный и впечатлительный человек поспешил бы зажмуриться и в панике бежать от сверхъестественных порождений ночи. Впрочем, таковых среди албанцев не нашлось, и теперь уже донцов встретил пока еще куцый залп часовых, раздавшийся с кормы. И тут же кто-то из казаков с криком упал на помост-куршею промеж гребных скамей.

Кроме того, навстречу нападавшим метнулся здоровенный осман, в котором Семён узнал Юсуфа, с ужасом разглядев в руках надсмотрщика здоровенный тромблон. Иначе – дробовую пищаль, оружие с коротким, но широким стволом, заряженное не пулей, а картечью.

Особенно убойной на близком расстоянии.

Абордажная команда галеры Миран-бея насчитывала ровно тридцать пять человек. Плюс дюжина пушкарей, пусть еще два офицера… Пушкарей, ночующих на носу, можно уже и не считать, но опытные албанские стрелки вполне способны проредить донцов, стреляя с кормы. Хотя зарядить их мушкеты в ночи, при свете лишь факела, не так-то просто. Но ведь Юсуф же как-то смог!

Хотя, скорее всего, надсмотрщик просто припас заранее заряженный тромблон на случай внезапного восстания рабов.

Между тем один казачий струг вряд ли несет больше трех десятков воинов. А сколько их напало на галеру, один или два? Может, сразу три? Но это вряд ли – выстрелы слышатся и на двух соседних судах осман. Так что на галере Миран-бея силы наверняка равны.

И ведь на помощь гребцов казаки могут рассчитывать, лишь только если рабы освободятся. Зато картечь из тромблона одним единственным выстрелом способна переломить ход боя.

Храбрый Юсуф рванул навстречу врагу, не обращая внимания на гребцов. Семён по обыкновению своему сжался в непритворном ужасе при приближении грозного надсмотрщика, но вряд ли последний потратил бы столь ценный заряд дроби на раба именно сейчас. Даже несмотря на убийство Ахмеда. И осознав это, Орлов уже в последний миг рванулся к албанцу, едва-едва дотянувшись ладонью до его стопы. Но успел перехватить ногу, успел, очень вовремя подцепив ее на шаге, буквально подсекая османа. И потерявший равновесие турок полетел носом вперед, тяжело грохнувшись на куршею.

А вот тромблон при падении так и не выстрелил.

– Хватай его, братцы, пока не очухался! У него ключи от кандалов!

Отчаянного призыва Семёна оказалось достаточно, чтобы замешкавшиеся гребцы сразу в несколько рук вцепились в зарычавшего от ярости албанца. Как же, грязные рабы посмели напасть на грозного Юсуфа-батыра! Храброго воина и безжалостного палача, чей кнут рассекает человеческую плоть до самых костей! Но мгновение страха перед надсмотрщиком в русских гребцах сменилось отчаянной решимостью бороться за свободу, едва они услышали про ключи от кандалов. Так что Юсуфа одним могучим рывком затащили на гребные скамьи, где кнут с его пояса сорвали, стянув вокруг шеи, а собственный кинжал албанца тотчас вогнали ему под ребра.

Пожалуй, самая страшная ярость – это ярость галерных рабов, вступивших в бой! И вряд ли кто умеет ненавидеть сильнее, чем гребцы, прикованные к веслу турецкой галеры, напавшие на своего палача. Но вот Семён, выплеснув на Ахмеда первый, самый отчаянный заряд злости, в убийстве Юсуфа уже не участвовал, он действовал куда более обдуманно, громко воскликнув:

– Тромблон… Самопал турецкий дайте мне, скорее!

Для верности Орлов пихнул в спину Гришку Прокофьева, сидящего впереди, и последний, смекнув, о чем просит его рейтар, дотянулся до вражеского оружия, трясущимися от возбуждения пальцами передав его Семёну. А натасканному бароном Фанстробелем солдату хватило всего мгновения, чтобы понять – албанец не успел взвести курка с зажатым в нем кремнием, потому-то дробовая пищаль и не пальнула. Мгновенно взведя курок, Орлов для верности ударил основанием приклада по скамье, наверняка ведь порох и картечь растряслись в стволе. После чего рейтар поспешно развернулся к туркам, уже ринувшимся навстречу казакам с ятаганами да саблями в руках.

Семён мгновенно утопил приклад тромблона в плечо и навел ствол по выступу-мушке на ворогов. После чего с мрачным, ни с чем не сравнимым торжеством нажал на спуск.

Как же оглушительно громко ударил выстрел дробовой пищали, с какой же силой лягнул приклад в плечо Орлова! Он аж закусил губу от боли, но хлестнувший по ушам крик увечных турок заставил Семёна позабыть о ноющем плече. Получилось! Получилось помочь братьям-казакам, теперь бой всяко легче пойдет!

– Ключи от кандалов, Семён! Давай скорее!

Бывший рейтар на мгновение замер, приняв из рук Гришки Прокофьева ключ к свободе, буквально. В глазах его помутилось от влажной пелены – миг, о котором так мечтал Орлов, миг, о котором он так долго и усердно молился, ради которого боролся за жизнь и терпел все лишения… Этот миг настал!

И когда ключ лязгнул в замке кандалов Семёна, и они рухнули вниз, когда Орлов почуял, наконец, давно позабытую, даже пугающую легкость в руках, он горячо зашептал:

– Благодарю Тебя за все, Господи! За все лишения, что открыли мне глаза, что дали познать врага! За живот, что сохранил Ты в самых отчаянных бедах и напастях! За вновь обретенную свободу из полона, за все Тебя благодарю! Вот мой обет – покуда жив, буду выручать братьев-христиан из турецкой да татарской неволи.

Передав ключ Петру и поднявшись со скамьи, Семён перехватил тромблон за ствол обеими руками, все одно ведь ни бандольерки, ни перевязи-берендейки на Юсуфе не оказалось. Вот точно дробовая пищаль была заряжена заранее. С кормы по казакам ударили вразнобой еще пара-тройка мушкетных выстрелов, после чего донцы схлестнулись с албанцами на сабельках. И Семён ринулся на корму галеры вслед казакам, туда, где гремит сталь и слышна отчаянная брань сражающихся. Лишь мельком Орлов взглянул на троих турок, насмерть побитых его картечью. Мелькнула краткая мысль забрать чей клинок, но тотчас пропала – не умеет Орлов толком драться на саблях. И уж тем более на ятаганах!

Но ему этого и не нужно – поравнявшись со сражающимися, Семён с размаху обрушил массивный окованный приклад на затылок османа, умело теснящего одного из донцов к борту и в пылу сечи не заметившего набежавшего сбоку гребца. Ворог замертво рухнул наземь с разбитой головой, и только тогда Орлов узнал Умар-бея, офицера абордажной команды.

Но с какой же силой удар тромблона отозвался в кисти! Семён невольно выпустил ствол карабина из ладоней, а казак мгновенным ударом сабли добил турка.

– Спаси тебя Бог, братец! Выживи! Меня Митрофаном Орловым кличут, и помощи твоей я не забуду.