Успех в первом столкновении с татарами придал людям уверенности, приободрил их; ратники истово благодарили Господа Иисуса Христа в своих коротких походных молитвах, да вновь просили о заступничестве Пресвятую Богородицу.

И наоборот, татары и черкасы, впервые столкнувшись именно с передвижным гуляй-городом, защищающим русских ратников не только в неподвижном таборе, но и на марше, откровенно растерялись. Молодец все же Бауман, хоть и немец, но ведь светлая голова! Потери поганых, попавших как под смертоносный огонь многоствольной артиллерии, так и под картечь тюфяков (не забываем также про залповый огонь стрельцов да мушкетеров), пошли на тысячи раненых и убитых. Можно с полной уверенностью сказать, что за потери русской рати в ханской засаде расквитались сполна!

И все же Алексей Никитич Трубецкой отчетливо понимал – самое сложное и страшное ждет его рать впереди. Когда начнется переправа, и на тот берег Сейма уйдет большая часть русского воинства, ничто не помешает врагу атаковать оставшихся, надеясь разгромить хотя бы половину иль треть московской рати. Выход, конечно, есть – возвести шанцы, посадив в них драгун и рейтаров под началом Змеева, усилить бравого полковника хотя бы тюфяками. Венедикт Андреевич – офицер надежный, должен прикрыть отступление и продержаться, покуда оставшиеся полки придут в расстройство на переправе.

И все же мрачное напряжение не покидало командующего русской ратью. Рано еще праздновать победу, впору и самому обратиться к Господу с горячей мольбой.

Трубецкой в сверкающем на солнце зерцальном доспехе мерно покачивался в седле. Составная броня его включает как само круглое зерцало, прикрывающее живот и солнечное сплетение, так и защищающие грудь, спину и ребра пластины, гофрированные и посеребренные. Веки воеводы были полуопущены, но князя не разморило, нет, он продолжал думать.

Самым тяжелым, конечно, казалась переправа – но суть в том, что татар рано сбрасывать со счетов. Наученный горьким опытом первого дня битвы при Конотопе, Алексей Никитич перебирал в голове худшие варианты. Например, татары могут спешно обойти русскую рать и первыми выйти к бродам через Сейм. А там атаковать уже переправившиеся полки на правом берегу реки, полностью парализовав переправу.

Заодно перекрыв подвоз продовольствия и боеприпасов.

Или еще хуже, если Выговский даст хану часть легких пушек, крымчаки могут закрепиться на том берегу Сейма, обстреливая вышедших к броду русских ратников из орудий.

На этой мысли воевода страдальчески смежил веки, до того страшной и пугающей показалась последняя догадка… Впрочем, не стоило сбрасывать со счетов и возможность повторной атаки поганых на марше. Алексей Никитич почти не сомневался, что прямо сейчас Выговский распаляет хана, призывая воздать урусам за поражение и понесенные потери. Хотя гетман как раз и виноват в том, что тысячи татар остались в степях под Конотопом. Но Выговский не дурак, хитрый шляхтич сумеет развернуть все в свою пользу. Вот только интересно, чем он расплатится с Гиреем за помощь?

Чем – или кем…

Третий день уже солдаты топтали сапогами дорожную пыль, с завистью посматривая в сторону стрельцов, следующих на возах, да всадников, подремывающих прямо в седлах. Одни шептали молитвы, призывая Божью помощь, другие подшучивали друг над другом иль затягивали походную песнь. Третьи же просто радовались тому, что выжили, а кто-то оплакивал павших товарищей.

Вернулся посланный вперед казачий разъезд, и тотчас по полкам прокатилось: «Свободен брод! Нет татар!».

– Ну и слава Богу, – Ворона обмахивался шапкой. Солнце жарило нестерпимо. Лоб мгновенно покрывался испариной. Но больше всех страдал Жуков, чья открывшаяся рана на груди воспалилась, несмотря на все усилия стрельца. Алексея уложили на дно возка – а товарищи его следовали подле конным порядком, отдав раненому половину запасов воды.

– Думаете, сегодня же будем переходить реку? – Бурмистров, также нестерпимо страдающий от набравшего силу солнца, едва промокнул губы скупым глотком теплой, чуть затхлой воды из бурдюка. По советам опытных ратников драгоценную влагу он какое-то время держал во рту, стараясь смочить пересохшее нёбо и горло.

– Три дня уже следуем к Сейму скорым маршем! Руку дам на отсечение, что переходить будем, как только доберемся до реки, – устало ответил стрелец.

– Нашу сотню вроде как с рейтарами оставят, сторожить переправу, – растер запотевшую шею сильно побледневший Василий Шилов, чья рана на жаре также начала гноиться.

Пётр Бурмистров ничего не сказал, смолчал. В душе он давно уже возненавидел и эту войну, и татар, и предателей-черкасов, и саму землю Малой Руси, столь щедро политую кровью русских ратников! Из головы никак не шел Прошка Ушаков, наверняка уже сгинувший в татарском полоне, и вместе с тем его терзала страшная мысль – кто следующий? Кто поймает вражескую пулю иль стрелу, кого зацепит татарская аль казачья сабля? Не он ли, Пётр Бурмистров, еще не успевший ни разу даже с девкой побыть, ляжет в землю на левом берегу Сейма?

Впрочем, с девкой еще ни разу не бывал, а вот ворогов на тот свет отправил без счета. Даже тех, кого в сече срубил, и тех всех не сосчитать. Только по ночам снятся да пытаются вновь с Петром сабли скрестить, жизнь отнять.

Но то есть ночные кошмары. А вот что будет, когда начнется переправа и когда татарва да черкасы всей силой навалятся на рейтаров Змеева и прочих приданных славному полковнику ратников? Что ждет Бурмистрова, удастся ли ему уцелеть да, вернувшись домой, взять в жены глянувшуюся девицу, продолжить род? Не мог Пётр этого знать, мог лишь молиться, чтобы хоть на сей раз Господь сохранил и позволил продолжить род.

А уж если сын родится, то дал сын боярский зарок наречь его Прохором.

– Река! Вижу реку!

– Ура-а-а!!!

Сложно описать то волнение и радость московских ратников, что охватили их при приближении к Сейму. Но также изменился и мир вокруг воев, солнце скрылось за серыми тучами, налетел прохладный ветерок, дарующий столь долгожданную свежесть. Однако опытные ратники посматривали на небо с легкой опаской. Маленький дождик – ничего, он только взбодрит людей. Но ежели зарядит затяжной ливень, как тогда стрелять из пушек да пищалей?! Порох наверняка отсыреет, а уж татарва своего шанса не упустит, всей массой полезет на русскую рать.

Впрочем, у солдат пики, у стрельцов бердыши, а все русские конники вооружены клинками для ближнего боя. Худо-бедно, но отобьются!

Особенно ежели успеют поставить гуляй-город у берега реки.

Впрочем, князь приказал начать переправу без промедлений. Через брод проследовал казачий отряд, следом один из поредевших драгунских полков, солдаты которого вооружены тяжелыми немецкими мушкетами. Последние тотчас начали окапываться на том берегу реки, а к броду уже повели телеги с прикрепленными к ним пушками.

– Сюда! – указал верховой.

Оставляя глубокую колею в накаленном солнцем речном песке, к Сейму потянулись тяжелогруженые возы. Но вот колеса первого из них уже погрузились в черные речные воды, скрывшись вначале по ось, а потом погрузившись еще ниже. На середине брода телега замерла – но подступившие к ней стрельцы принялись упрямо толкать ее вперед, и река поддалась, выпуская свою жертву из ловушки. А как только первый возок с пушкой вытянули на противоположный берег, по рядам русской рати покатилось громогласное, раскатистое:

– Ур-р-ра-а-а!!!

Увы, сей клич тотчас перебил отчаянный возглас дозорных:

– Татары! Татары к нам идут!

Никакой паники, впрочем, в русском войске не случилось – навстречу показавшимся вдалеке поганым тотчас двинулся арьергард Баумана с до боли знакомыми степнякам «сороками» да «органами». В свою очередь фланги солдатских полков прикрыли рейтары и дети боярские, строясь ровными рядами конных стрелков.

Но схватки не случилось – только завидев многоствольные орудия, попытавшиеся сблизиться с русской стоянкой татары тут же сбавили ход. В то время как стрельцы и драгуны принялись ловко и сноровисто, со знанием дела возводить гуляй-город, выстраивая укрепление полукольцом у входа на брод, а подле возов, прямо перед ними принялись спешно рыть шанцы запорожцы.

Последние, впрочем, предназначались вовсе не им, а воинам Змеева.

– Слышишь… Поумнели-то татарове, с нами больше не связываются! – с коротким смешком Шилов огладил недлинную окладистую бородку пшеничного цвета.

Пётр также чуть приободрился, но улыбка его показалась другу излишне мрачной.

– Эти-то поумнели. А вот черкасов и ляхов еще придется вразумлять!

Перестроение русского войска, впрочем, переправы не сорвало. Перекатив через брод достаточное число пушек, усилив шанцы на том берегу реки, по приказу князя Трубецкого через Сейм начали перевозить раненых.

– Держи! – вдруг надрывно раздалось с реки.

Одна из телег, подгоняемая течением, начала заваливаться набок.

– Распрягай! Распрягай! – возница из числа верных запорожцев бросился в воду, но было поздно. Он ошибся, сошел на глубину. Течение перевернуло тяжелогруженую телегу с пожитками раненых, столкнув ее с брода, бедных лошадей потащило следом. Обреченные животные, пытаясь вырваться из постромок, рывками поднимали головы над водой и протяжно ржали, но попытавшихся броситься им на выручку казаков остановил отрывистый рык Бутурлина, руководящего переправой:

– Всем назад! Продолжать движение!

Что же, переправа продолжалась. Кончились возы с ранеными – пришел черед солдатских полков. Пикинеры и мушкетеры отступили в лагерь, как только стена гуляй-города была завершена, и теперь воины отличившихся под Конотопом соединений ступили в речную воду, дарующую столь желанную прохладу и свежесть. К тому же усилившийся ветер прогнал тучи, открыв жаркое солнце, так что вынужденное купание в Сейме пришлось солдатам как нельзя кстати.

А между тем к только что вырытым апрошам отступила поредевшая сотня Фанронина, ратники раздобыли свежей воды и солонины с сухарями, принявшись подкрепляться в прохладном ровике, схоронившись в нем от палящих солнечных лучей. Шилов, хрустя сухарем, вдруг горько вздохнул:

– Вот так нас и раскидало, да, Петь? Ворона где-то со своими стрельцами, Лёшка, вон, уже переправился с ранеными. А Прошка…

Дальше говорить Вася ничего не стал, поостерегся, за него неестественно спокойно закончил Бурмистров, мысли которого на самом деле были заняты схожими думами:

– А Прохор пал в бою. Как и многие другие наши ратники. Но татар с черкасами да ляхами мы побили куда больше! И еще побьем, а после отступим за реку.

Пётр говорил с такой незыблемой убежденностью, что Шилов не стал ему возражать, а только заметил:

– Как думаешь, скоро подойдут черкасы да ляхи? Когда на штурм пойдут?

Бурмистров пожал плечами:

– Переправа долгой будет – а пока на нашем берегу достаточно ратников, под залпы стрельцов да пушек наверняка не полезут, не дурнее нашего. Окопаются на расстоянии, может, апроши в нашу сторону поведут… Опять…

Сын боярский невесело хмыкнул, вспомнив прошлый бой в гуляй-городе, после чего продолжил:

– Но думаю, будут перестреливаться с нами из оставшихся пушек. Мортир у них более нет, прижимать нас к земле нечем, а вот когда останется в лагере совсем мало воев, вот тогда, конечно, татарва и черкасы попрут! Однако мы им теплый прием устроим, уж поверь.

Пётр Бурмистров как в воду глядел – растянувшейся на три дня переправе ворог мало чем смог помешать. Да, черкасы вели беспокоящий огонь из оставшихся у них орудий, но сумели разбить лишь несколько возов, не причинив русским воям никакого урона. Дошло до того, что князь Трубецкой, получив послание о выходе на помощь отряда путивльского воеводы, князя Григория Долгорукого, велел ему вернуться в город – своих сил достаточно!

Однако к третьему дню переправы ситуация на левом берегу Сейма во многом изменилась, стрельцы принялись разбирать гуляй-город, переправляя возы с турами через реку. И конечно, Выговский не мог не предпринять еще одной атаки в надежде сокрушить хотя бы русский арьергард! А то уж больно какой-то невразумительной, невзрачной вышла его «победа» под Конотопами – гетман ясно видел, что обозленные высокими потерями и малой добычей черкасы ярятся, возмущаясь своим предводителем. Ярятся, не в силах даже просто помешать переправе «разбитого» русского войска! Да еще и татары, по устойчивым слухам, уже направили во все стороны летучие разъезды за ясырем, что грабят, насилуют и убивают на их же, казачьей, земле.

Так что Выговскому требовалась победа – легкая, быстрая и убедительная.

…Полдень нового дня, как обычно, жарок, но близость воды и обжитые детьми боярскими апроши дарили столь желанную прохладу. На левом берегу Сейма – бескрайняя степь, простирающаяся до самого горизонта, где земля встречается с небом в нежных лазурных оттенках. Беспощадно жарит солнце, поднявшееся высоко над головой, под лучами его трава постепенно выгорает, сохнет. Но пока она еще недостаточно суха, чтобы зажечь степь.

Не обращая никакого внимания на жару, в небе живыми стрелами пролетают птицы, порой спускаясь к Сейму и паря над самой водой. Их крики и неожиданно накатившая духота навевают мысли о приближающейся грозе, предвещая дождь и громогласные разряды молний! Вон и облака ходят все кучнее, но дождь вряд прольется раньше вечера. А пока гонящий облака ветер лишь колышет высокие травы, словно морские волны.

Моря, впрочем, еще никогда не видели ни Шилов, ни Бурмистров…

Копаются в земле пушкари Баумана, предложившего Трубецкому очередную хитрость, но ратники полковника Змеева, перебравшись за земляные укрепления шанцев, смотрят теперь лишь вперед, на неспешно марширующих к берегу черкасов. Среди них и голытьба с боевыми косами, и куда более крепкие в сече казаки с самопалами иль копьями. Чуть в стороне кружатся и степняки. Татары, впрочем, вперед не лезут, «дозволив» черкасам и далее проливать кровь за их добычу.

– Без команды не стрелять! Ждем! – протянул Фанронин.

Все были готовы продать свои жизни как можно дороже.

– Жде-е-ем!

Команду ротмистра подхватили и в соседних сотнях, а Пётр Бурмистров лег грудью на стенку невысокого вала, бросив быстрый взгляд в сторону пушкарей, уже зарядивших тюфяки каменным дробом. Впрочем, последние пальнут по ворогу лишь в упор, стараясь нанести ему как можно большие потери.

Между тем уже отчетливо слышен задорный свист и крики черкасов. Вот только в лицах самих казаков явно угадываются растерянность, напряжение, страх… Вскоре они приблизятся на сто шагов, но как стрелять по москалям, коли те схоронились за шанцами по самую грудь? Тут нужен решительный рывок вперед. Но как же страшно бежать под пули, на верную смерть!

Однако и русским воинам страшно, да и как не бояться, коли сеча грядет? Кто-то из ратников одними губами шепчет молитву, кто-то мусолит во рту травинку, тщательно целясь во врага. Но вот, наконец, раздался отрывистый рев Фанронина:

– Пали-и-и!!!

Пётр послушно утопил спусковой крючок карабина; выстрел! А вместе с ним громыхнул слаженный залп из шанцев. Отбросив разряженный карабин, Бурмистров подхватил второй, что отдал ему Лёшка Жуков, а Васька сжал в обеих руках по пистолю, один из которых также достался ему от раненого товарища.

– Пистоли приготовить…

Дым развеялся, открыв ищущим взглядам русских ратников сорвавшихся на бег черкасов; палить в ответ по шанцам они покуда не стали, бросившись вперед с отчаянием обреченных. Надеясь, впрочем, успеть добежать до ровика и земляных укреплений прежде, чем москали смогут перезарядить пищали.

Вот только помимо последних, рейтары и дети боярские в большинстве своем вооружены пистолями.

– Пали-и-и!!!

Ударил второй слаженный залп, ударил в упор по густым рядам прущих вперед черкасов; ударил без промаха! А казаки, только-только изготовившие самопалы к бою (намереваясь разрядить их уже наверняка, с близкого расстояния), вновь оказались с носом: пороховой дым заслонил шанцы, скрыв москалей из виду.

Пётр покрепче стиснул рукоять второго пистоля, последнего из пары, переданной Жуковым своим товарищам. А оклемавшийся за последние дни Шилов уже потянул саблю из ножен, горячо зашептав:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши мя, грешного и недостойного раба твоего! Господи, в милости Твоей власти воины Христовы. Помилуй и спаси нас, имени Твоего ради!

А ведь позади все еще продолжается переправа. Впрочем, на берегу остались уже последние возы – еще немного, и сами рейтары смогут отступить за реку! Вот только для этого нужно успеть отразить вражий натиск.

– Ура-а-азь!!!

– Бей!!!

– Бий клятых москалий!!!

Отступив чуть назад от земляной стенки, Пётр вскинул пистоль и разрядил его в черкаса с самопалом, только-только показавшегося над шанцами. Но второй уже спрыгнул вниз, скрестив свою саблю с клинком Бурмистрова, да тотчас грянули тюфяки, разрядив в атакующих каменный дроб. Отвлекшись на грохот и вой раненых товарищей, казак пропустил подсечку, выбившую опорную ногу – и уже не встал, добитый быстрым ударом сабли.

– Бей!

Пётр бросился на помощь Василию – но тот уже отпихнул ворога от себя, зацепив ногу последнего обратной стороной елмани, заточенной с двух сторон. Хитрый удар, ведь Шилов рубил не от себя, а наоборот, возвращал клинок к себе. Чтобы тотчас крутануть его над головой, обрушив саблю на чубатую голову черкаса.

Бурмистров же, заметив перелезшего через шанцы ворога, шарахнулся в сторону; вовремя! Свинцовая пуля ударила рядом, утонув в земляной стенке в вершке от левой руки Петра. Казак тотчас отбросил самопал с еще дымящимся дулом, потянув клинок из ножен – поздно! Подскочивший к нему сын боярский со свистом обрушил клинок вниз. А шею очередного ворога, чья голова показалась над невысоким валом, в един миг перехватил саблей Василий – точным, страшным ударом от уха!

Срубленная голова рухнула в ровик, следом свалилось и тело незадачливого вояки.

На этом штурм рейтарских шанцев заглох, выверенная тактика стрельбы картечью в упор оправдала себя и на сей раз. Враг понес серьезные потери от дроба и гремевших до того рейтарских залпов; первыми побежала голытьба, следом потянулись и прочие черкасы, не желающие умирать за призрачную победу гетмана. Те же казаки, кто успел запрыгнуть в траншею прежде пушечного огня, вскоре «кончились» при штурме шанцев.

Немногие уцелевшие черкасы побежали назад, позорно показав спины, но вслед им уже никто не стрелял.

– Последний воз, братцы! Уходите!!!

Обернувшись, Пётр разглядел у самого берега столь знакомую фигуру десятника Вороны, а крик последнего тотчас подхватил Фанронин:

– Тюфяки заклепать! Порой отдать солдатам Баумана, и по лошадям!

Пётр потянул Шилова за рукав кафтана, заглянув прямо в бешеные, налившиеся кровью глаза товарища:

– Вася, ты цел? Не ранен?!

Василий не сразу, но кивнул, после чего Бурмистров подтолкнул его в сторону лошадей, стреноженных чуть позади шанцев.

– Отходим, братец, наш черед!

Васька только кивнул, не сумев толком отойти от короткой, но яростной сечи.

Черкасы откатились назад, но, заприметив воцарившуюся на позициях русских воев суету, вперед подались татары. А как увидели они, что пушкари просто побросали заклепанные тюфяки, так во весь опор полетели в сторону бывшей стоянки урусов. В то время как первые русские всадники только вступили на брод… Бурмистров, чья выдержка впервые за последние дни дала сбой, с горечью бросил:

– Догонит нас татарва, догонит! А так, к реке прижмет и сомнет.

Шилов только хмуро взглянул на товарища:

– Тебе карабин и самопалы на что? Заряжай, коли не успел, покуда татарва до нас не добралась!

Пётр только стиснул зубы, удержав обидные слова об Ушакове, ему-то ни карабин, ни пистоли не помогли избежать удавки на шее. Все же сдержался, но тут, как назло, послышалась команда Фанронина:

– Сотня! Лицом к ворогу в линию становись! Карабины к бою изготовить, но без команды не палить!

Ничего не поделаешь, пришлось выполнять. Краем глаза Бурмистров проследил за пушкарями Баумана, показавшимися из земляного лаза, после чего перевел взгляд на десяток насыпанных ими бугорков чуть менее человеческого роста, отстоящих от переправы шагов на триста. Русские всадники уже отдалились от них на пятьдесят саженей в сторону реки, но вот какой цели служат те самые бугорки, Пётр никак не мог взять в толк.

А татары скачут, разгоняясь перед атакой, перестроившись лавой. Скачут, не сбавляя хода, как некогда под Конотопами и Пустой Торговицей, где им удалось окружить и разбить прочие рейтарские полки. Кажется, что и сейчас поганые повторят свой успех, ведь хан бросил в атаку едва ли не всю уцелевшую орду!

Хотя, быть может, у страха глаза велики?

В любом случае число бросившихся в погоню татар куда больше оставшихся на левом берегу Сейма рейтаров да детей боярских, драгуны-то реку уже перешли. Вот уже они миновали шанцы, втянувшись в узкие проходы между земляными укреплениями, еще чуть-чуть, и придется палить. Пётр упрямо вскинул заряженный и готовый к бою карабин Жукова, но, заметив это, ротмистр зло рявкнул:

– Ждать! Без команды не стрелять!

– Да чего ждать-то… Аркана не шее или стрелы в голову?

Впрочем, последние слова Бурмистров произнес едва слышно, себе под нос, невольно прикинув оставшееся число шагов до татар. Примерно пятьсот пока. Но разделяющее противников расстояние стремительно сокращается; между тем переправа продолжается – вот уже и рейтары Змеева вступили на брод.

Что, выходит, побитая сотня детей боярских прикроет отход полка, купив своими жизнями их спасение?

У Петра все в груди аж заклокотало от такой несправедливости, невольно защипало в глазах, но линии своей сотни он не покинул. В конце концов, отдавший приказ ротмистр остается со своими людьми, может, и на сей раз сумеет их вывести из горнила сражения?

Впрочем, он ведь и в прошлый раз вывел сотню, да только без Прохора…

Вдруг чуть впереди, из самого лаза раздался отчаянный крик:

– Поджигай!

А спустя пару ударов сердца из черного зева подземного хода показались несколько пушкарей, последние рванули к своим лошадям и тотчас подстегнули их, направляя скакунов к переправе. Неужто и они бегут? Но что тогда требовалось поджечь?!

Пётр не успел озвучить свой вопрос – земля под ногами вдруг вздыбилась, задрожала… И на его глазах высящиеся впереди бугорки вдруг взорвались с чудовищным грохотом! Взорвались, когда до татар осталось чуть менее, чем сто шагов, извергнув в сторону врага не только землю, но и густой каменный дроб!

Что удивительно, в детей боярских картечь не полетела. Видно, взрыв был направленный.

Отчаянно заржал под Бурмистровым испуганный Ветерок – он хоть и слышал ранее выстрелы пушек, и не един раз, но земляные бугорки рванули с куда большей мощью, чем простые полевые орудия. И только успокоив коня, Пётр заслышал самодовольный возглас Фанронина:

– А это, господа, земляные пушки полковника Баумана! Придумка свеев, но наш мудрец сумел с успехом повторить. Отходим к броду! Бьюсь об заклад, татары к нам больше не сунутся!

И действительно, испуганные взрывами крымчаки поспешно развернули лошадей, впервые столкнувшись с неизведанным оружием урусов, да и то, не все степняки смогли справиться с отчаянно испуганными животными. А ведь досталось степнякам крепко – взрыв земляных пушек, исторгнувших весь остаток картечи, единовременно унес жизни пяти сотен татар, не менее.

…В конце концов, переправа была закончена; рискнувших все же подойти к броду черкасов отогнали выстрелами из пушек, а рейтары и дети боярские без сил попадали на примятую траву. Воины еще не верили, что сумели-таки унести ноги и вырваться из западни! Но Бауман, Бауман!.. Вот же голова сей полковник!

Пётр и Василий счастливо улыбались, наблюдая за бестолково мечущимися под артиллерийским огнем мятежниками, но когда последние отступили уже назад, к берегу вдруг двинулись татары, тянущие за собой вереницу связанных полоняников, числом в сотню. И тут Бурмистров с ужасом узнал в одном из оборванных пленников Прохора Ушакова. Осунувшийся, весь избитый, исподняя рубаха в крови. Но ведь живой, живой!

– Прошка!!!

– Может, торговаться будут? – с надеждой предположил Василий.

– Выкупим! – твердо откликнулся Пётр. – Все с себя сниму и отдам, Ветерка отдам! Только бы выкупить…

– Эй, урус! – закричали с левого берега. – Как думаешь, что делать будем?!

Пленников поставили на колени. Многие пытались сопротивляться, но их принялись жестоко бить и все одно поставили на колени.

– Дадим двойную цену!

Бурмистров с надеждой обернулся на зычный голос. Ведь сам князь просит за русских ратников!

– А на что нам твоя цена?! Жизнь урусов нужна! Ваша жизнь! Их жизнь!

Татарин указал саблей на пленников.

Прохор почти ничего не видел из-за разбитого лица, он лишь чувствовал тугие веревки, которыми его связали, и понимал, что шансов на спасение нет. В его голове бушевали мысли, словно ревущий поток, несущий к неизбежному финалу. Воина трясло от холода.

Возрождая в памяти свою жизнь, он видел перед глазами мелькание ярких и тусклых образов. Воспоминания о далеких днях детства, когда бегал по полям, стрелял из самодельного лука. Когда мечтал о былинных приключениях, где он всегда одолевает врагов и выходит из любой схватки победителем.

Он вспоминал своих друзей, с коими они вместе прошли множество испытаний, и свою семью, всегда поддерживающую его в трудные мгновения.

Но теперь все это казалось таким далеким и недостижимым. Нереальным…

Воин пытался найти в себе силы и решимость, чтобы противостоять неизбежному концу, а в его сердце жарко пылал огонь надежды. Нет, не надежды спастись.

Надежды уйти достойно, не дав поганым удовольствия наблюдать за побежденным и трясущимся от страха русским воином! Убить они его могут, но сломить не должны.

В заплывших от побоев глазах была лишь тьма с небольшим лучом белого света. Так что Прохор не видел, как Бурмистров со слезами в глазах прижал к земле брыкающегося Шилова, бросившегося было в реку, чтобы в одиночку спасти товарища. Не видел, как в стороне опустился на колени Пётр Ворона, также со слезами читающий молитву за обреченных русских ратников, чтобы мучения их были скорыми и безболезненными, и чтобы Господь принял души их в Царство Небесное.

– Тройную цену!!! – донесся до ушей пленников рев князя.

Но татары лишь издевательски захохотали.

Трубецкой сжал кулаки. Он спас армию, он побил татар! Но сейчас он был бессилен… Впрочем, не совсем бессилен!

– Заряжай бомбы! Палить по моему приказу – в татар целься!

Но крымский мурза из-за хохота своих нукеров уже не расслышал яростного княжеского приказа, лениво поглаживая куцую бороденку:

– Можешь обещать хоть горы золотые. Ты нанес хану оскорбление! Оскорбление, что можно смыть только кровью! – мурза кивнул палачам, замершим за спинами пленников.

И Прохор понял, что настал его последний миг, мысленно ратник поспешил проститься с семьей и друзьями, с родной землей. После чего жарко зашептал разбитыми губами:

– Господи, помилуй! Господи, душу мою спаси! Сбереги родных моих и друзей! Все Твое – ни о чем не жалею!

Когда холодная сталь коснулась его шеи, точка света в щелочках заплывших глаз вдруг загорелась золотым светом. И стало тепло…

А с правого берега загремел приказ Трубецкого:

– Огонь!!!