Дети боярские успели развернуться лицом к врагу, не позволив смять себя фланговым ударом, кто-то, в том числе Жуков и Ушаков, разрядили в поганых пистоли – с двадцати шагов ведь не промахнешься! Большинство же ратников схватились за сабли, солнечный свет заиграл на клинках русских воев. Но также засверкали на солнце и кривые татарские шамширы, да полетели в детей боярских степняцкие стрелы, точно разящие их в открытые лица.

– Ура-а-азь!!!

– Алла-а-а!!!

Бурмистрову повезло – развившаяся за последние дни чуйка завопила об опасности, и Пётр успел припасть к холке коня, пропустив над головой сорвавшийся с тетивы срезень. А распрямившись в седле да крутанув кистью саблю для разгона, он с яростью обрушил ее на татарина. Легко развалив как вскинутый для защиты лук, так и набивной халат, служащий степняку единственной защитой. Рубанул Пётр согласно отцовской науке, с протягом, перехватив грудину и живот крымчака наискось, но едва успел вскинуть клинок, спасаясь от удара налетевшего слева татарина.

Знатный степняк чуть припоздал на помощь товарищу, но тяжелый удар с легкостью смахнул бы голову Петра с плеч, сын боярский только и успел подставить боковой блок, направив острие дедовской сабли вниз. Звонко лязгнул металл, выбив искры при столкновении! А наточенные лезвия клинков вгрызлись друг в друга, расцепить не так-то просто. Пётр оказался столь близко к налетевшему на него слева татарину, что услышал несвежее дыхание крымчака, буквально выплюнувшего ругательство:

– Ур-р-рус, падаль!

Явно непрост сей нукер – видно, приближенный самого мурзы, раз облачен в дорогущий панцирь-юшман и мисюрку; широкоплеч степняк и высок. А удар его столь силен, что елмань дедовского клинка звякнула о трофейную кирасу Бурмистрова, ибо клинок его тут же повело назад. Но Пётр удержал блок, тотчас рванув из-за пояса рукоять пистоля да впечатав локоть левой в оскаленное лицо крымчака. Голову взревевшего от боли и ярости ворога отбросило назад, давление на саблю Бурмистрову ослабло и, направив дуло пистоля к животу татарина, Пётр хладнокровно нажал на спуск.

Больно здоров татарин, да наверняка опытен в рубке, попробуй одолеть такого в пляске клинков!

Ударив в упор, пуля пробила железные пластины вражеского юшмана, и мгновенно побледневший всадник с протяжным стоном вывалился из седла. Но тотчас справа свистнул вражеский клинок, свистнул, рассекая воздух в опасной близости от Петра. Сердце молодого ратника зашлось отчаянным боем, спину обдало холодком – не успеть подставить блок! Но прежде чем Бурмистрова сразил бы налетевший справа татарин, позади грохнул выстрел, и степняка, уже вскинувшего саблю для удара, буквально вынесло из седла. На мгновение обернувшись, Пётр успел благодарно кивнуть Прохору, выручившему товарища. Но Ушаков уже бросил пистоль в седельную кобуру-ольстру, перехватив левой кавалерийский топорик-чекан. Послав коня вперед, дворянин скрестил саблю с очередным ворогом, облаченным в неожиданно дорогую для татарина броню. Но приняв клинок степняка на блок, Прохор тотчас рубанул чеканом по вооруженной руке противника, завопившего от боли и выпустившего рукоять сабли из пальцев. А следом еще один, уже добивающий удар, и вновь чеканом. Словно Ушаков гвоздь молотом забивает.

Конечно, кольчужные кольца мисюрки не смогли остановить узкое лезвие малого бойка, концентрирующего всю силу удара в одной точке. Но каков Проша, а? Видать, дворянина по молодости крепко готовили отцовские рынды!

Звякнул о кирасу наконечник стрелы, срикошетившей от надежного доспеха, сам же Пётр вновь послал коня вперед, выискивая противника. Между тем сеча вокруг только набирает обороты! Пусть дети боярские и не обучены караколю иль сохранять равнение в полковых рядах, но уж к бою на саблях будущих поместных ратников готовят сызмальства! А лучшая, чем у множества степняков, броня дает московским воинам преимущество в ближнем бою, кипящем вокруг Бурмистрова.

Он успел разглядеть Алексея, отбивающегося сразу от двух татар; Пётр хотел было прийти ему на помощь, но тут же звонко лязгнула татарская сабля, встретившись с русским клинком. Верхняя треть шамшира полетела в сторону, оставив обескураженного крымчака с обломком клинка в руке, а Жуков тотчас отпрянул назад в седле, уворачиваясь от удара второго степняка. И уже на излете собственного удара самым кончиком елмани достал кисть второго ворога, незащищенную гардой.

Нет, Алексею помощь не нужна.

Также на глазах Бурмистрова схватился в ближнем бою с татарином Фанронин; ротмистр действовал прямым клинком и без затей вонзил острие райтшверта в лицо крымчака, покуда тот замахивался для удара. После чего рейтар молниеносно выхватил пистоль из нагрудной кобуры, разрядив его в татарского лучника. И тотчас принял шамшир налетевшего следом ворога на блок тяжелой шпаги.

Ну, или легкого меча, тут кому как удобнее называть. Загремели клинки, встречаясь в воздухе, Александру достался опытный рубака в кольчужном пансыре. Но уклонившись от очередного рубящего удара, рейтар сделал резкий выпад, направив меч в лицо татарина. А когда тот попытался парировать его саблей, одним движением кисти изменил направление атаки, обрушив лезвие райтшверта на левое плечо врага. Удар был настолько неожиданным, что татарин не успел среагировать. И тут же добивающий укол в живот; узкое острие рейтарского клинка не встретило никакого сопротивления и с удивительной легкостью пронзило и пансырь, и плоть врага.

– А-а-а!!!

Чуть в стороне раздался отчаянный крик, а следом выстрел. Пётр обернулся на знакомый голос и тут же толкнул пятками бока Ветерка, поспешив на помощь Ваське Шилову. Последний из-за ранения в руку не мог толком отбиваться саблей и предпочел действовать пистолями. Но судя по бледному лицу товарища и застывшему в глазах ужасу, он только что разрядил в одного из степняков второй самопал.

В то время как другой татарин уже налетает на Ваську, отведя кисть с саблей к самому уху. Сокрушительный рубящий удар, что ворог готовится обрушить на сына боярского, с легкостью смахнет голову товарища с плеч.

– Вася-я-я!

Пётр отчаянно закричал, понимая, что не успеет помочь товарищу, но последний успел вскинуть карабин, подставив деревянное ложе под вражеский клинок. Сила удара последнего была такова, что оружие выбило из пальцев Шилова, но прежде, чем татарин успел бы рубануть вновь, налетевший сзади Бурмистров перетянул степняка саблей от шеи до пояса, наискось. Развалить ворога до седла, как это умеют опытные рубаки, молодой русский ратник не смог, но это и не столь важно; выгнувшись в спине, крымчак с протяжным криком рухнул на конский круп.

– Спасибо, Петруха!

– Сочтемся!

Бурмистров кивнул Шилову, спеша развернуть коня к очередному ворогу. Но тут же раздался отчаянный крик Фанронина; ротмист сумел вырваться из круговерти сечи и осознал, что отряд крымского мурзы окружает его сотню.

– Назад, дети боярские! Назад, к солдатам отходим, к табору! За мной!

Вскинув райтшверт над головой, чтобы его видели, рейтар пришпорил скакуна, увлекая поместную конницу за собой. Но как выйти из сечи, если татары наседают со спины? Васька успел развернуть коня, покуда Пётр прикрыл его, скрестив сабли с очередным степняком, однако последний, сблизившись с Бурмистровым, вдруг схватил его за пояс свободной рукой, рванув парня из седла. Уступая ворогу размахом плеч и весом, Петька едва не свалился под копыта лошадей. Наездника спас Ветерок, неожиданно вставший на дыбы, он не только помог Бурмистрову удержаться верхом, но и ударил передними копытами в лоб татарского коня, свалив последнего наземь.

– Батька… Батька, спасибо тебе за подарок! А тебя, Ветерок, никому никогда не продам – ни за какие деньги!

Восхищенный своим скакуном, Пётр погладил того по шее, припав к самой холке жеребца. Очередная стрела, впрочем, все одно врезалась в шишак, от сильного толчка заныла шея, загудело в ушах. А распрямившись, Бурмистров сквозь хаос сечи услышал вдруг приглушенный вскрик:

– Петя! Помог…

Закончить Прохор уже не смог; накинутый на его шею аркан сдавил горло ратника так, что и слова не вымолвишь. Отчаянно пытаясь удержаться в седле, Ушаков подставил лезвие черкана под веревку, пытаясь перехватить ее у шеи над левым плечом. Но на сей раз малый боек кавалерийского топорика подвел дворянина, оставив хороший надрез на аркане, он все же не сумел его перехватить.

А вот саблю товарищ где-то обронил…

В следующий же миг набок завалился конь Ушакова, мертвой хваткой вцепившегося в седло. Увы, в падении Прохор уже не смог удержаться, и заарканивший русского ратника татарин потащил его за собой. Все это происходило на глазах Бурмистрова, отчаянно рванувшего за другом прямо в гущу татар. Да тут и надрезанная чеканом веревка наконец-то лопнула, даруя шанс на спасение Ушакова! Но путь Петру преградил злобно скалящийся всадник, один из многих, наседающих на отступающую сотню:

– Грязный урус срубил брата мурзы Нареддин-бея! Он умрет. Как и ты сдохнешь от моей руки, пес!

Стремительный вражеский удар провалил блок вскинутой над головой сабли, но Пётр исхитрился подставить под рухнувший сверху клинок прочный шишак. В глазах на краткое мгновение потемнело, но потеряв силу при встрече с клинком Бурмистрова, татарский шамшир не смог разрубить доброго шлема. А Пётр, завернув кисть к себе, хитрым внутренним ударом зацепил вооруженную руку противника – елмань глубоко рассекла плоть степняка с внутренней стороны предплечья.

И еще удар… Крутанув дедовскую саблю над головой, Бурмистров обрушил ее наискось, сверху вниз, рубанув от самого уха. Татарин попытался вскинуть клинок, защищаясь, но из-за ранения уже не успел. А наработанный на лозе и молодых деревьях удар Петра с легкостью перехватил предплечье крымчака, достав также голову поганого.

И ударивший по ушам крик увечного мгновенно оборвался.

– Прошка!!!

На выручку Ушакову рванул и Жуков, но, не успев проскакать и пары саженей, он пронзительно вскрикнул, на сей раз в плечо его ударила стрела с граненым наконечником, пробив броню. Алексей едва не вывалился из седла, и лишь придержанный вовремя подоспевшим Петром, остался на коне. А сам Бурмистров уже и потерял Прохора из вида, пленника заградили десятки татар, прущих вперед, большинство их схватились за луки. Ясно осознав, что выручить товарища не удастся, только сами напрасно сгинут, Пётр решительно схватил скакуна Жукова под уздцы, увлекая его за собой.

– Выкупим его! Обязательно выкупим, слово даю!

Алексей с отчаянием оглянулся назад, безуспешно пытаясь найти Прохора взглядом, на что Пётр помертвевшими губами едва слышно вымолвил:

– Не выкупим… Татарин наш язык разумел, сказал, что Ушаков брата мурзы сразил в сече.

Жуков, впрочем, так и не расслышал признания Бурмистрова, а впереди уже грохнул выстрел Шилова, силящегося прикрыть бегство друзей:

– Скорее, братцы, скорее! Уходим!!!

– Уходим… – словно эхо повторил Пётр, но после твердо добавил: – Я запомнил твое имя, мурза Нуреддин-бей, запомнил!

…Уцелевшие дети боярские ворвались в гуляй-город на скаку, припадая к шеям лошадей и жадно глотая воздух. А вслед за ними под прикрытие солдатских полков откатились и рейтары, и прочие драгуны, покуда русская рать временно замерла на месте, дав Змееву время перестроить всадников и подготовить их карабины к стрельбе.

Самого Петра вновь выручил Ветерок – да и не только Петра. Бурмистров всю дорогу до лагеря придерживал коня Лёшки, и скакун последнего отчаянно тянулся за быстроногим арабским жеребцом, в конечном итоге оторвавшись от преследователей. Но сам Жуков при этом был крайне плох: бледный, осунувшийся, с закатывающимися глазами; неужели столь сильна боль от увечья, оставленного стрелой?

– Лёшка, ты как? Болит так крепко?!

Но дворянин отрицательно покачал головой:

– Прежняя рана… открылась.

Шилов, заслышав разговор товарищей, мгновенно воскликнул:

– Нужно Ворону искать!

– Нужно… Да все в дыму ведь – как найдешь?!

А ведь действительно, как? Крымские уланы да следующие с ними ляхи из панцирных хоругвей попали под шквальные залпы мушкетеров и косящий все живое ливень свинца, исторгнутый «сороками» и «органами». После чего откатились назад с огромными потерями. Но, дождавшись отступления рейтар, прочие татары и ногайцы, а также конные черкасы попытались было обойти табор, проверяя передвижную русскую крепость на прочность.

Благоразумно остерегаясь теперь даже приближаться к полку Баумана.

Замерший на возу десятник Ворона мог командовать лишь вставшими подле него стрельцами, но ведь весь его десяток на одном возу и поместился! При приближении татарской лавы (сотен пятьдесят, не меньше!) к правому крылу гуляй-города у Петра заныло в груди. Но бояться было поздно. Упрямо сжав зубы, он коротко приказал, меряя на глазок приблизительное расстояние до врага:

– Целься, братцы.

Впрочем, еще прежде, чем десятник успел бы отдать приказ, гулко, пусть и немного вразнобой загремели гаковницы. Но подле стрельцов Вороны не было возов ни с пушками, ни с затинными пищалями. Так что и враг упрямо попер вперед на участке поредевшей стрелецкой сотни, усиленной, впрочем, драгунами.

– Ждем…

Пётр бы уже отдал приказ стрелять, но сотенный голова молчал, так что молчал и десятник… Молчание, впрочем, надолго не затянулось:

– Пали-и-и!!!

Ворона не стал повторять команды и так громко рявкнувшего сотника, он просто утопил спусковую скобу легкой кремнёвой пищали, предварительно зажмурив глаза. Грохнул залп сотни, возы затянуло дымом, и Пётр принялся спешно заряжать мушкет.

Дым, к слову, вскоре рассеялся, стоило лишь десятнику подготовить замок к бою. А враг, словно бы и не заметивший потерь от первого залпа, обнаружился всего в полусотне шагов от гуляй-города. Эх! Вот если бы ратников хватило на смену шеренг, пусть даже на возах! Ведь стрельцы давно уже освоили караколь немецких мушкетеров и много времени на смену бы не потратили. Впрочем, когда над головой засвистели татарские срезни, вонзающиеся в землю за возами, Пётр даже порадовался, что у стрельцов нет второй шеренги, сейчас бы наверняка угодившей под обстрел!

Но радость мгновенно схлынула, как только со стороны татар вдруг загремели многочисленные выстрелы пистолей и карабинов.

– Что творят, ироды! Из трофейных бьют!

Гаврила, матерый стрелец лет тридцати пяти, отчаянно ругнулся, пуля пробила стенку тура, свистнув в вершке от виска ратника. Но выбитая ей щепа оцарапала тому щеку.

– Могут и из своих. Говорят, плененные крымчаками мастера делают хорошие самопалы в Бахчисарае.

Упорно трамбующий пулю шомполом десятник, впрочем, был неправ. Огнестрельным оружием собственного производства хан старался вооружить прежде всего личную гвардию и нукеров преданных ему мурз. На штурм же табора он бросил тех крымчаков, кому достались трофейные рейтарские карабины, а с ними и черкасов с самопалами.

И все же Вороне повезло – поцарапанная щека Гаврилы стала единственной потерей в его десятке. У соседей же справа растянулся на дне воза раненый в грудь драгун, слева замертво рухнул наземь рыжебородый стрелец. На его красном кафтане не было видно крови, но воин был тяжело ранен.

– Целься!

Ратники Петра упрямо вскинули пищали, высунув стволы в бойницы, да дружно утопили приклады в плечо. Сам десятник также наметил цель – татарина с луком да в цветастом халате, готовящегося пустить стрелу в бойницу тура. Опережая степняка, вполне способного послать срезень точно в узкий просвет, Ворона выкрикнул:

– Пали-и-и!!!

На сей раз крик десятника упредил команду сотенного головы, но последняя потонула в грохоте бомбард, огрызнувшихся картечью буквально в упор. Догоняя каменный дроб, разрядили пищали по ворогу и прочие стрельцы. Возы затянуло дымом, сквозь который раздался такой страшный вой увечных татар, что ушам больно стало.

Когда же дым развеялся, Вороне и его стрельцам предстали лишь спины крымчаков, развернувших своих лошадей, да сотни тел, усеявших все пространство перед стеной гуляй-города. Все же молодец Матвей Спиридонов, голова стрелецкого приказа, ведь до последнего запрещал открыть огонь из бомбард, покуда враг не подобрался уже вплотную.

Зато когда приблизился, картечь собрала такую щедрую дань крови, что прочие вороги устрашились воя раненых и собственного конца. С полсотни отчаянных храбрецов, правда, все же доскакали до линии возов, попытавшись проскочить сквозь бреши в стене гуляй-города. Но по совету донцов соединяющие их цепи опустили пониже к земле, на уровень колена – так, чтобы конный не сразу мог их заметить. Старая казачья уловка сработала, как всегда, безотказно – смельчаки, попытавшись на всем скаку прорваться сквозь бреши, прямо на разгоне полетели наземь вместе с лошадьми.

А после вновь запели полковые трубы рейтаров, Змеев бросил «черных всадников» вслед ворогу, покуда поганые расстроены точным стрелецким огнем. Но сотне Фанронина, попавшей в переплет и потерявшей многих воев ранеными и убитыми, дозволили остаться в гуляй-городе. И только успел Ворона вновь зарядить пищаль (на всякий случай), как со спины раздался окрик:

– Тезка, выручай! У Лёшки рана открылась.

А радостный Гаврила, еще не до конца поверивший, что вновь уцелел, счастливо затянул:

– Не робей, не грусти! Пришел домой – гуляй, гуди! А нагулявшися – беги! Бойся женкиной руки!