В шатре командующего русской ратью было не протолкнуться – Алексей Никитич собрал всех старших офицеров, включая голов стрелецких приказов, солдатских полковников, а также приближенных казаков гетмана Беспалого. Ну и, естественно, соратников-князей. Так что, хоть ночь и была прохладной, в шатре было душновато и мрачно, несмотря на множество лучин, чей мягкий свет танцевал на стенках из плотной ткани, отбрасывая причудливые тени, будто бы оживающее в полумраке.

– Ну что, братцы? Надо решаться.

Только что царивший в шатре разноголосый гомон стих, и вперед вышел князь. В походе Алексей Никитич предпочитал простую и удобную одежду, не отличаясь богатством выделки и кроя кафтана от других офицеров. Но командующего было сложно с кем спутать, в Трубецком чувствовались особая внутренняя сила и отточенный опытом множества сражений ум полководца. А еще воля человека, способного принимать сложные решения в сложных обстоятельствах.

Взгляды присутствующих обратились к Трубецкому, и каждый офицер отметил про себя, как почернел, осунулся воевода в последние дни. Несмотря на успешно проведенное с мятежными черкасами сражение, завершившееся едва ли не полным разгромом Выговского, князя сильно подкосила весть о казни увечных русских пленников и Семёна Пожарского. Горечь о гибели вверенных ему солдат и верного соратника наслоилась на чувство глубокой вины, ведь Трубецкой сам поставил во главе сводного кавалерийского полка двух наиболее жестких, агрессивных и деятельных воевод. А значит, и вся вина за разгром и гибель множества ратников и полон выживших – на Трубецком.

Еще горше было осознавать, что главной причиной разгрома русской кавалерии стало отсутствие правдивых сведений о численности войска мятежного гетмана, о присоединении к нему главных сил крымской орды. В том, что он не сумел наладить разведку в достаточной степени для того, чтобы выявить приближение многочисленной татарской конницы, Алексей Никитич также винил лишь себя.

Ведь знай о хане, то ведь и сражение провел бы иначе…

Иного другого совестливого человека эти мысли бы привели к черному унынию, самокопанию, бесконечной скорби, затмевающей разум и лишающей способности здраво мыслить. Но, похоже, истинная сила и истинный талант полководца проявляются именно в поражении – Трубецкой не позволил себе раскиснуть, потерять бразды правления ратью. Да, сердце его невыносимо скорбит! Но острота ума, как кажется, приобрела так и вовсе бритвенную силу.

Первым голос подал князь Куракин, озвучивший очевидные, в общем-то, вещи:

– Царь-батюшка послал нас на мятежного гетмана усмирить правобережных черкасов да лишить изменника булавы. Покуда ничего этого мы сделать не смогли.

Уже преклонных лет воевода с неодобрением взглянул на князя Трубецкого из-под седых кустистых бровей. Окольничие Пожарский и Львов служили под его началом, и когда обоих воевод бросили на татар, Григорий Семёнович был против подобного назначения. Был против, но ничего не сказал Трубецкому, за что ныне также винил себя.

Вот только разные люди справляются с чувством вины по-разному. Кто-то усилием воли заставляет себя действовать и хоть что-то исправить, а кто-то ищет себе оправдание и спасается от угрызений совести тем, что перекладывает чувство вины на других.

Вообще-то, князь Куракин был заслуженным воеводой. Он лично принимал участие в приведении к присяге сибирского царевича Алгина Кучумова и касимовского царевича Сент-Бурхана Араслановича, и много лет неустанно трудился над защитой южнорусских границ-украин от набегов крымских татар. И ведь с каждым годом он все более укреплял как Белгородскую засечную черту, так и Слобожанщину, возводя крепости, засеки, валы.

Ведал князь и распределением детей боярских, стрельцов да городовых казаков, помогал формировать драгунские полки в порубежье. Он любил своих воинов, берег их как зеницу ока, в боях предпочитал действовать осторожно, наверняка, сберегая жизни ратников. И, пожалуй, именно поэтому так остро воспринял потери рейтаров, тульских да рязанских детей боярских. Ведь князь также хорошо понимал, что нехватка опытных кавалеристов оголит границу, позволит татарам действовать куда более уверенно и нагло. И, пожалуй, был совершенно прав в подобной оценке.

Вот только столь непривычное для осторожного воеводы желание разгромить Выговского и крымского хана за компанию никак не увязывалось со здравым смыслом и реальными возможностями русской рати. Прошедший до того вечерне-ночной бой завершился победой во многом потому, что сами крымчаки в сече не участвовали. В противном случае удалось бы разве что отбросить черкасов от стен лагеря, но и только. Случись сражение днем, и пеших преследователей татары загнали бы обратно в гуляй-город. А оставшейся еще русской коннице так и вовсе грозила бы участь ратников, угодивших ранее в засаду крымчаков.

На что тотчас обратил внимание князь Ромодановский, негромко, но веско бросивший:

– Григорий Семёнович, мы все скорбим о потерях, а Семён Пожарский был не только твоим другом, но и моим. Но действительность такова, что перейти реку и разбить врага в поле мы не сможем, да и ворог не дурнее нас. Больше через броды не пойдут. Те броды, что мы прикрыли. А так татарва сейчас найдет еще какую переправу в верстах десяти-пятнадцати от нас, зайдет нам в тыл, отрежет поставки пороха, пуль и еды – и все. На этом русская рать кончится.

Князя Ромодановского, героя первого дня битвы, собравшиеся в шатре офицеры поддержали одобрительным гулом, но Григорий Семёнович не удержался, вспылил:

– Так что мы теперь, сбежим, поджав хвост?! Нужен бой, нужно разбить врага еще раз! Если сами черкасы реку не переходят, нужно заманить их на брод ложным ударом и ложным отступлением!

– Григорий Семёнович, а кого на убой отправим, а? Ты назови сразу имя полковника, чей шквадрон пойдет через реку под огнем с шанцев Выговского. Сразу назови, да не забудь в глаза посмотреть! Ибо его шквадрон сгинет за просто так, не дурнее нашего ворог, все правильно Григорий Григорьевич сказал. Не поведутся татары да черкасы на ложное отступление, не полезут под огонь наших пушек.

Трубецкой осадил князя Куракина – после чего, как на духу, выпалил:

– Я считаю, нужно отступать. Григорий Григорьевич также все правильно сказал про то, что крымчаки могут нас обойти и отрезать от поставок продовольствия и пороха. Но, кроме того, чем дольше мы стоим у реки, тем выше вероятность распространения болезней среди воинов от мертвой воды. А сейчас любая хворь, пусть даже если у ратников просто животы расслабит, на руку именно врагу. Пытаться взять Конотоп теперь также не вижу никакого смысла. Мы при первом штурме свыше двух тысяч стрельцов да солдат потеряли, пусть большинство ранеными. Но нести сопоставимые потери, когда в спину дышит вся крымская орда, считаю бессмысленным. Тем более, что запертые в Конотопе черкасы будут рубиться до последнего, зная, что гетман рядом.

Князь Ромодановский молча, хоть и хмуро кивнул, Куракин на сей раз лишь промолчал, внутренне соглашаясь с двумя другими старшими воеводами. Большинство офицеров замерло, ошарашенные приказом об отступлении, они не нашлись сразу, что сказать. Хотя ведь к этому все и шло… Лишь Венедикт Змеев, еще один герой первого дня битвы, веско бросил:

– Полностью одобряю. Сейчас только отступление позволит нам спасти войско.

– А что же тогда Малороссия? Что же наши дети да бабы, что же наша земля?! Выходит, царева рать бросает казаков одних против крымского хана и предателя Выговского?

Вперед подался Иван Беспалый, поддерживаемый запорожцами. В отличие от русских воевод, наказной гетман выступал от лица верных черкасов, а ведь им было что терять! Враг топтал родное Левобережье Днепра, старый и смертельный враг – крымские татары.

Вообще, малоросское и запорожское казачество – это не совсем одно и то же. Ведь на Сечь, за Днепровские пороги уходили самые буйные, самые независимые и непокорные казаки, чаще прочих срывающиеся в набеги на турок да татар. Важно отметить, что это были неженатые казаки, – ведь женщинам на Сечь, изначально основанную Дмитрием Байдой Вишневецким по образу и подобию братства рыцарей-иоаннитов, был ход заказан, – и жили они в казармах-куренях, покуда не сгинут в походе или не женятся. Но женатые казаки уходили в города. В отличие от простых малоросских черкасов, коих ляхи медленно, но верно закрепощали, обращая в бесправных крестьян или же реестровых казаков, вынужденных служить панам, запорожцы ни от кого не зависели и никому не подчинялись. Ну, до недавнего времени, когда сечевики присягнули русскому царю. А еще запорожцы превосходили рядовое малоросское казачество как боевыми качествами, так и лучшим оружием.

Впрочем, в рядовое малоросское казачество пытался записаться вообще каждый крестьянин-русин, надеясь тем самым избежать крепостного польского рабства.

Да, Иван Беспалый изначально был уманским полковником, а не сечевиком, но бежал на Сечь от Выговского, принявшегося истреблять непокорную ему старшину. А на Сечи Беспалого, старого и верного сподвижника Богдана Хмельницкого, избрали кошевым атаманом. И сейчас он был в своем праве, говоря как от лица верных царю малоросских казаков, так и от сечевиков-запорожцев, чьим близким грозила смерть от рук татар или же татарский полон.

Еще более почерневший Трубецкой не стал отвечать гетману сразу. Промолчал и Ромодановский, понимая всю скорбь простых и честных казаков, верных царю и присяге, но также осознавая всю уязвимость положения русской рати. Наконец Алексей Никитич заговорил, тщательно подбирая слова:

– Коли сгинет здесь русская рать, в том вам большой пользы не будет и вашей земле защиты не принесет. Оставаться на бродах у Куколки – гибельно. Я считаю необходимым отступить к Сейму и переправиться через реку, так нам будет проще защищать свои тылы, так мы быстрее и вернее получим все необходимое снабжение… А Сейм как водную преграду проще оборонять.

– Но тогда татары разорят всю малоросскую землю до Сейма!

Трубецкой внимательно и тяжело посмотрел в глаза наказного гетмана.

– Не надо здесь кричать, Иван, ты не на казачьем круге. Угробить царское войско я не позволю, и так достаточно пролито русской крови под Конотопами. А ты, коли так жаждешь защитить родную землю, поспеши ударить по крымским да ногайским улусам. Хан вывел в поле всю орду – но его собственная земля осталась без защиты. Разорите ее, освободите христианских невольников, тогда и татарва повернет вспять.

На сей раз не нашелся, что еще сказать, и Иван Беспалый, хмуро отступивший к казакам.

– Коли возражений или иных предложений больше нет, считаю обсуждение законченным. Слушайте приказ. За ночь подготовить все возы и телеги к переходу, собрать все запасы пороха, чистой питьевой воды и продовольствия. Легкие пушки мы сможем разместить на возах гуляй-города. Последние же соединим цепями и окружим ими русскую рать, словно стеной, прямо на марше!

Офицеры одобрительно закивали, соглашаясь с необычным предложением князя.

– Стрельцов также можно посадить на возы с турами, пикинеры же и мушкетеры будут замыкать походный строй. Ежели что, всегда успеют развернуться к врагу да встретить татарву на копья! Общее командование прикрывающими отступление солдатскими полками возьмет на себя полковник Николай Бауман.

От стенки шатра в круг света лучин выступил серьезный с виду, среднего роста немец, с достоинством поклонившийся Трубецкому. Это был верный выбор командующего – Бауман сражался еще на полях Тридцатилетней войны и знал все сильные да слабые стороны пикинерского строя. А кроме того, умело сочетал в бою действия простых солдат и артиллерии. И, наконец, это именно он предложил князю Трубецкому создать подвижное укрепление из возов гуляй-города прямо на марше.

– Вся кавалерия, включая и драгун, будет следовать в конном строю. Рейтары действуют под общим началом Венедикта Андреевича Змеева, также полковнику передаются драгуны с легкими тульскими пищалями и дети боярские с карабинами. Конные лучники из числа поместных ратников действуют наособицу, под началом сотенных голов. Ежели что, наши всадники отгонят наскоки крымчаков.

После короткой паузы Трубецкой добавил:

– Вопросы есть?

– Обоз будет какой шириной? Сможем ли мы охватить все войско? – вышел вперед драгунский полковник Мевс. Говорил он с явным акцентом, но вполне понятно.

– Телег достаточно. Отходить можем без опаски, – ответил Артамон Матвеев, высокий и крепкий телом стрелецкий голова. Приближенный самого князя, Артамон был умен, и к каждой задаче подходил со всем тщанием. – Охватим все силы. Мои молодцы починили много наших возов и захваченных у черкасов телег, – улыбнулся Матвеев.

…Князь Ромодановский неторопливо следовал в свой лагерь верхом на коне, с тяжестью на сердце размышляя о том, что битва при Конотопе будет засчитана как поражение русской рати с самыми тяжелыми последствиями. А ведь поражением она станет лишь после отступления русской рати, хотя решающее полевое столкновение выиграло как раз московское войско. Вновь и вновь он возвращался мыслями к поддержанному им решению Трубецкого отступить, перебирая в уме возможные варианты все же дать бой и победить. Но так и не нашел решения, как не нашел его и командующий.

Наконец, Григорий Григорьевич задумался о самом Алексее Никитиче, надеясь отогнать от себя мрачные думы о поражении и его последствиях.

Князь Алексей Трубецкой, воевода и дипломат, пользовался большим уважением среди своих соратников и подданных. Да, в его жизни были темные полосы, словно тучи над горизонтом, во многом потому, что старший брат его Юрий в годы Смуты предал родину, присоединившись к польским захватчикам. В силу чего в молодые годы Алексея крепко недолюбливал патриарх Филарет, хлебнувший лиха в польском плену.

Тем не менее ранняя служба князя также была полна испытаний и свершений, доказавших его верность Московской Руси. Сперва Алексея Никитича назначили воеводой в Тобольск, где он провел два года, охраняя сибирскую украину от татар и укрепляя положение русского населения. Затем были Астрахань и Тула, а ведь Тула считалась в то время «ключами от Москвы» в случае нападения крымцев да ногайцев А чуть позже князь Трубецкой принял самое деятельное участие в создании Белгородской засечной черты в пределах линии Одоев – Крапивна – Тула – Венёв – Мценск.

Смерть царя Михаила Фёдоровича открыла для князя новые возможности. Став приближенным боярина Бориса Морозова, он возглавил личный царский полк, что стало свидетельством небывалого доверия к Трубецкому.

Также Алексей Никитич проявил себя как хитрый и умный, вдумчивый дипломат. Он участвовал в переговорах с польскими и шведскими посольствами, лично принимал гонцов Богдана Хмельницкого. И стал первым из воевод, отправленных в Брянск для сбора ратных людей, чтобы вскоре получить указание идти войной на Рославль и другие польские города.

Начало войны стало для Алексея Никитича временем свершений. Он командовал сильной ратью, успешно захватившей Рославль и Мстиславль, а в битве под Шепелевичами наголову разбил великого гетмана Януша Радзивилла! После была крепость Горы, затем Дубны.

С началом же войны со свеями Алексей Никитич успешно воевал в Ливонии, захватив крепости Нейгаузен, Ацель (Говья) и Кастер. Государь высоко оценил военные заслуги князя, отмечал наградами и доверил отбить у свеев древний Юрьев, именуемый немцами Дерптом. Что же, после четырех месяцев осады мощная крепость была захвачена, а следующее на подмогу войско свеев разбито.

Да, военного опыта князю не занимать… Но все же одно дело быть надежным, грамотным воеводой, и совсем иное – талантливым и сметливым полководцем масштаба, скажем, Даниила Холмского или Дмитрия Боброк-Волынского, не говоря уже о самом Дмитрии Донском. Тут же в памяти всплыла битва на реке Воже, когда московская рать ложным отступлением дала половине татарского войска переправиться, а после ударила с трех сторон, имея численное превосходство над перешедшими брод погаными, прижав тех к реке.

Григорий Григорьевич грустно хмыкнул. Они с Трубецким обсуждали этот план до начала общего военного совета. И если бы большинство офицеров заняли бы позицию Куракина да Беспалого, то именно его бы придерживался сам Ромодановский. Увы, слишком много было «но». Так, например, на Воже великий князь Московский Дмитрий Иоаннович Донской защищал лишь один брод, теперь же их три, и чтобы враг обманулся, пришлось бы покидать все три лагеря разом. Что, в свою очередь, позволило бы Выговскому и Гирею нанести два вспомогательных и один самый главный удар на любой из переправ. А как угадать, какой из них главный?

Другой момент – численность собственной конницы. Ведь именно ей зачинать бой и вязать врага прежде, чем поспеет пешее подкрепление. Остались бы в строю одоспешенные рейтары (и особенно копейный шквадрон!), шансы на успешный удар московской кавалерии были бы весьма и весьма высоки. Но теперь?! Нет, теперь даже и думать об этом нечего. И слава Богу, что Трубецкой продавил решение отступать!

Как Алексей Никитич сказал сегодня при личной беседе? «Сейчас главная наша победа – это сбережение войска». Так ведь на самом деле оно и есть.