Через день после своего приезда в Ростов митрополит Вениамин посетил уполномоченного Совета по Ростовской области Григория Дмитриевича Амарантова. Тот докладывал в Москву: «После сообщения своей биографии (а это продолжалось не менее часа) митрополит Вениамин заявил, что он возмущен поступком своего предшественника епископа Николая, который транжирил епархиальные средства. <…> Далее сказал, что он таких ненужных и вредных перебросок духовенства, какие делал епископ Николай, производить не будет и что [епископ] Николай неправильно поступил, распустив Епархиальный совет. Он его сейчас же восстановит, т. к. он без совета работать не может».

Епархиальный совет действительно был вскоре восстановлен. Духовенству Ростовской епархии владыка сообщил, что не будет перемещать священнослужителей с прихода на приход даже по собственному желанию, если те прослужили на одном месте менее 3-х лет. 20 апреля 1951 года владыка вновь посетил уполномоченного и сказал, что устроился хорошо, город ему нравится и он уже начинает входить в курс дела. Амарантов добавлял, что «обращений (письменных) к верующим митрополит не делал».

По приезде в Ростов владыка, по своему обычаю, поспешил разузнать о местных подвижниках и почитаемых святынях. «С первого же дня узнали мы, что здесь глубоко чтут местного угодника, протоиерея отца Иоанна Домовского, — пишет он. — Поэтому в самом начале жизни своей здесь я посетил его могилу на так называемом армянском кладбище и отслужил панихиду по нем. И потом все пять лет приходилось слышать об этом имени; почти нет православного человека, который бы не знал его, и мало кто не посещал его могилку».

Когда к святому праведному Иоанну Кронштадтскому приезжали с юга России, батюшка говорил: «Зачем вы приезжаете ко мне — у вас свой Иван есть», имея в виду отца Иоанна Домовского. Митрополит Вениамин стал по крупицам собирать сведения о нем и узнал, что в 1916 году отец Иоанн ушел на покой, оставив должность настоятеля. Последние годы жизни митрофорный протоиерей намеревался провести в монастыре, но старцы не благословили его, говоря, что нужно быть в Ростове — утешать людей. Святые прозревали скорое закрытие и разрушение православных обителей, а потому отец Иоанн до самой кончины оставался в Ростове. Дом его стал своего рода «монастырем в миру». Здесь он принимал всех, кто нуждался в пастырском окормлении и наставлении.

Владыка не раз задумывался о Промысле Божием, попустившем разрушение обителей. Он замечал: «Прошла у нас эпоха монастырей… Больше 1000 лет они существовали и светили не только Церкви Божией, но и миру русскому… <…> Будем смиряться! А все же — чрезвычайно знаменательно, что монастыри (их были сотни, сотни у нас) были закрыты, разорены, уничтожены! Почему? Отчего? Для чего? Мысли приходят разные… Лучше не думать… Попущено это Богом! Значит, нужно в путях Промысла Божия! Нужно смириться. Так и по Писанию следует ожидать».

Митрополит Вениамин и сам всегда стремился к уединению и уходу в монастырь. Но Промыслом Божиим ему было суждено продолжить служение в миру. Еще на Валааме, будучи студентом Духовной академии, он получил от старца Никиты завет быть в миру: «…вы — нужны миру! <…> Не смущайтесь: Бог даст сил. Вы — нужны там». Служение в миру, во Христе стало подвигом многих подвижников XX века. Владыка писал: «…крещеный живет "во Христе", — или Христос в нем: все равно. А если Он живет, то Дух Христов говорит в нем (человеке): как нужно мыслить и действовать». Это главное. И это нужно было являть миру. Вместе с тем главным попечением и заботой митрополита Вениамина оставалась Церковь Христова. Теперь он был поставлен стражем Дома Господня в Ростовской епархии.

В своем письме Надежде Павлович владыка писал о Ростове: «Народ-то хорош… Но есть "православно-сектантские" группировки "ревнительниц". А среди духовенства есть такие типы, что умолчу… Решили посвятить целый месяц (15.05–15.06) кадрам … А народ просит, умоляет: "Дайте священника" (только не пьющего… Ох!). …Церкви (городские) превращаются в театр (пением)… Остановлюсь… А деньги?! У-ж-а-с!!! Назначил проверочную комиссию… Если так пойдет дело, то нужно для Церкви ждать больших скорбей…»

Для «исправления» епархиальных дел владыке пришлось первое время работать ежедневно по 12 часов и больше. «Я ныне на работе с 7 часов утра до 8 часов вечера, без перерыва. Сейчас уеду часа на два, а потом ночь опять писать (деловые бумаги), иначе я затянусь в работе…», — писал он в августе 1951 года. Несмотря на уверения в том, что он не будет перемещать духовенство, как это было при предыдущем архиерее, владыка все же был вынужден в первые три месяца переместить 20 священников на другие приходы и заменить настоятеля кафедрального собора в Ростове. Все эти действия митрополит Вениамин мотивировали необходимостью «умиротворения приходов», так как многие священники не ладили с церковными органами, а иные непристойно себя вели, и потому их нужно было срочно переводить. В редких случаях такие переводы случались по просьбе самих священнослужителей.

С уполномоченным складывались отношения «деловые и вполне нормальные». Митрополит Вениамин по-прежнему считал своим долгом относиться к представителю власти «с должным почтением, христианским смирением и личным доверием». И в Патриархию писал: «По многим моим принципиальным соображениям я считаю необходимым относиться к советской власти с полным послушанием в государственных вопросах; ибо верую, что она тоже исполняет некую волю Божию, для нее Промыслом предназначенную в мире. И даже, хотя бы иногда правительственные меры и распоряжения советской власти казались нам и трудными, и болезненными, но их нужно принимать нам смиренно и послушно, как распоряжения власти (не касающиеся веры); а иногда и как Божие для нас испытание в поучение и проявление нашего христианства. Иное отношение к власти являлось бы грехом для Церкви, знаком нашей духовной "несвободы" (1 [послание апостола] Петра, 2 гл[ава], 12 с[тих]) и нелюбви, и просто скажу — нехристианской установки. И хотя бы мы в таком случае "прикрывались" мыслью о Боге, о Церкви, о "свободе", это было бы прикрытием "зла" в нас [самих] (ст. 16)».

С апреля по июнь 1951 года митрополит Вениамин пять раз посещал уполномоченного. Последний об этом писал: «Особо принципиальных вопросов передо мной не ставил, говорил о текущих делах в епархиальном управлении, отмечая, что в Латвии ему было "работать" легче, там не было столько жалоб верующих на духовенство, сколько здесь, что там почти не было склок и дрязг между духовенством, а здесь их приходится разбирать чуть ли не каждый день. Поэтому в силу необходимости приходится перестанавливать духовенство с одного место на другое, а раз это так, то уже появились недовольные, появились жалобы на него. "Ну, — говорит, — ничего, я человек терпеливый и никаких жалоб не боюсь"».

В октябре 1951 года митрополит Вениамин в своем дневнике записал: «Уже почти 6 месяцев я здесь… Так много дела, что не до дневника… Епархия потихоньку исправляется. Кадры наполняются (еще нужно человек 10–12 вместо прежних 25–30). Буйные приходы успокаиваются; осталось таких еще 3–5, принимаем меры. А что пережито — долго писать… Но теперь уже не страшно».

Пережито было действительно много. Владыка не распространялся о всех тех угрозах и оскорблениях, которые регулярно поступали в его адрес. Умалчивал он и о хулиганских выходках против него. Только значительно позже стало известно о некоторых фактах. Например, в дверной звонок его дома ежедневно, а иногда и по несколько раз в день, звонили мальчишки. Замазывали звонок густой черной краской, вставляли в него спички, чтобы он безудержно звенел. Когда в 1955 году дошло до того, что ворота архиерейского дома в Ростове оказались вымазаны дегтем, митрополит по требованию уполномоченного написал ему об этом: «Бедные, испорченные дети! И я не жаловался 4 года! Теперь Вы затребовали подать письменный доклад, — что и делаю. Кто это делал, — не знаем. Начали с соседней парадной; потом — перешли к воротам нашим. Господи! помилуй нас и их!»

Куда более серьезными были доносы и анонимки, посылаемые на митрополита Вениамина в Москву. В этих кляузах его называли «проамериканским» и «пробандеровским», «фашиствующим», «уродом в семье», «серым волком» в овчарне, «позорищем, отжившим из ума» и т. д., и т. п. Владыке приписывались какие-то немыслимые «гнусные выходки в храме», «неподобающее поведение для пастыря и вообще христианина», антисоветские речи и антисоветская пропаганда и многое-многое другое, что было откровенной ложью. Впрочем, для него это было не ново. В Америке владыка уже сталкивался с подобными наветами. К этим письмам он относился спокойно, с христианским смирением. Анонимки продолжали поступать на имя Патриарха, председателя Совета Карпова и даже на имя К.Е. Ворошилова. Владыка не боялся: «Делаем, что можем, — писал он, — то лаской, то строгостью и угрозами… Бог послал: Он и поможет».

С теми священнослужителями, которые выходили за рамки должного канонического поведения, митрополит Вениамин поступал решительно. Так, в начале 1953 года Ростовский уполномоченный свидетельствовал о нем: «За последнее время со стороны священнослужителей, которые были у меня на приеме, нет высказываний о недовольстве действиями митрополита, как это было раньше. Нужно полагать, что многих "недовольных" он уволил за штат, отпустил в другие епархии, а некоторые просто притихли. Нужно прямо сказать, что за мою работу уполномоченным священнослужители не боялись так ни одного епископа, как боятся Вениамина (за мою работу это пятый епископ)».

Владыка в короткий срок сумел поправить не только материально-финансовое положение епархии, но и привести в порядок духовно-нравственный облик ростовского духовенства. Хотя ему было и нелегко применять строгие меры. О себе он говорил: «Я ведь не строгий и не судья <…> Трепок не любил и не люблю». И признавался, что «многократно в молитвах получал ответы, что нужно идти путем "милости", любви, а не борьбы (хотя бы и скрытою в сердце)». «И всегда ощущал мир и радость от этого». Патриарх Алексий I приводил владыке в пример строгость святителя Филарета (Московского). Но митрополит Вениамин задавался вопросом: «Смею ли я строго относиться к другим, когда сам постоянно нуждаюсь в милости Божией?» Впрочем, он не видел в этом противоречия. «Вы, как глава Церкви, писали общий закон для всех, — отвечал он Патриарху. — А мое переживание имеет личный характер, индивидуальный — приспособительный ко мне, грешнику… А может быть, здесь сказывается и различие нашей индивидуальности? Кажется, и это — возможно, насколько я привык думать, по святоотеческим книгам… А какая разница между М[итрополитом] Филаретом и мною! Он — святой, сильный, судия! А я?! Да разве я мог бы написать такие правила, как он?! Никак!» Вспомним и строгость святителя Луки (Войно-Ясенецкого) по отношению к епархиальному духовенству. В этом действительно проявлялся индивидуальный характер святителей.

Владыка Вениамин склонялся больше к иному пути: «Жалеть бедных, немощных грешников, каков и я сам». В «Записках епископа» он приводит следующий случай: «Однажды я лег спать около трех часов утра. И уже в постели, лежа в темноте, я стал просить Матерь Божию: как же поступить мне: по правде или по любви? И я "увидел" Ее (не спал ничуть еще) сидящую, нагнувшей голову набок… И Такая Она была смиренная! От всей ее фигуры веяло поразительным смирением, какого я не видел в мире! Она была необычайно, дивно смиренна, такого мы не можем и представить! Она ничего не говорила, не настаивала, не упрекала; а только всем Своим существом и фигурой говорила о крайнем смирении. И я понял: нужно быть христианину смиренным ко всем… Здесь — высота! И я решил поступать смиренно с секретарем [епархии]… Вообще, нужно быть смиренным». «Тогда что же? Может быть, мне нужно уходить с поста епископа, который обязан быть и строгим? — вновь задавался вопросом владыка. — Пожалуй, да! Но это уж дело Высшего начальства <…> Но снова повторяю, что мне более посильно указание (если дерзну так сказать), решение утреннего "созерцания"… Оно мне представляется более отрадным! И более смиря<ю>щим меня (иногда мне хочется пролить покаянную слезу от этого). И более полезным для епархии (иногда ревность по правде "подменяется гневом")». Гневаться владыка не хотел. Он по опыту знал, что этим отгоняется благодать Божия.

Наведение порядка в рядах духовенства митрополит Вениамин сопровождал поиском новых достойных кандидатов в священнослужители. «Если митрополит Вениамин во II квартале за два месяца рукоположил во священники 3-х человек (еще не успел осмотреться), — сообщал в отчете Амарантов, — то в 3-м квартале во священники рукоположил 17 человек. [Наблюдается] усиленная попытка не иметь ни одной церкви и молитвенного дома, находящихся на регистрации, без священника. Если раньше в отдаленные от городов и железной дороги церкви священники ехать отказывались, то митрополит Вениамин в такие приходы рукополагает священников из местных жителей, независимо от его грамотности, лишь бы церковь не оставалась без священника».

На это обратили пристальное внимание в Москве. В информационной записке о состоянии Русской Православной Церкви на 1 января 1952 года, подготовленной Советом в Центральный комитет коммунистической партии, подчеркивалось: «Митрополит Ростовский и Новочеркасский Вениамин (Федченко И.А.), стремясь заполнить пустующие церкви, в конце 1951 года посвятил в сан священника 28 человек, среди которых большинство таких, как: Тарасов А.И., 77 лет, бывший шахтер, сейчас пенсионер; Пуркин С.З., 73 лет, быв[ший] колхозник, в последнее время находившийся на иждивении детей; Носов С.И., 72 лет, продолжительное время работавший шахтером, а с 1941 года находившийся на иждивении детей, и др.». Схожая информация давалась и в общей справке о приходском духовенстве Русской Православной Церкви, которая была подготовлена Советом в 1952 году: «Духовные учебные заведения Московской Патриархии в восполнении убыли духовенства заметной роли не играют <…> епископы вынуждены посвящать случайных людей, изъявивших на то свое согласие. Так, митрополит Ростовский Вениамин в 1951 году посвятил ряд малограмотных стариков, имеющих образование в пределах сельской церковно-приходской школы».

Вопрос нехватки священнослужителей стоял остро не только в Ростовской епархии. В 1954 году Карпов докладывал: «Число убывшего духовенства (смерть, уход за штат по старости и т. д.) составляло 700–800 человек ежегодно, окончивших же учебные заведения было всего 5 % от общего числа (выпущено 653 человека за это время), поэтому естественная убыль духовенства в большей мере покрывается Патриархией за счет посвящения в духовный сан лиц, не имеющих специального духовного образования, но близко стоящих к Церкви (псаломщиков, регентов, церковных старост и т. д.)».

Для владыки Вениамина большим подспорьем в пополнении штата был приток духовенства из западных областей Советского Союза, в основном с Украины. Сам он признавался: «На мое счастье, если можно так выразиться, из других епархий, особенно из Западных, посылались прошения о приеме их в Ростовскую епархию. Это объясняется разными причинами: большинство просителей искали более сладких мест, так как на Западе, при множестве храмов, стало скуднее, чем в Ростове; других притягивал лучший климат; третьи уходили, провинившись чем-либо пред епархиальной властью, и т. д. Но главным образом действовала первая причина — более богатая епархия. Один, например, протоиерей, увидев у себя булки и белый хлеб, дивился и радовался, что отныне можно питаться так. Многие — очень дивились богатым доходам. Таких просителей стало немало, около 40 человек "западников", и почти все они протоиереи, и даже иные с крестами с украшениями, что совсем не часто бывает в Ростовской епархии. Так, западные стали превосходить наградами местных священников».

Все это приводило к обидам и зависти среди ростовского духовенства. Отражалось это и на настроении их пасомых. Некоторые прихожане даже говорили, что «митрополит западникам дает лучшие приходы, перемещая местных священников на приходы худшие». Продолжали жаловаться на него и за то, что он посвящает в священнослужители «недостойных», по их мнению, лиц. Митрополит Вениамин на это отвечал: «…вот Вы все о чем подумайте. За этот год (с апреля 1951 года по апрель с. г. [1952]) я должен был найти 50 (слышите: пятьдесят) священников. Да, в 1951 г., при предыдущем архиерее закрыто было 18 приходов в нашей епархии за недостатком священников. И этих приходов уже не возвратить. Некоторые и просят, и жаловаются в Москву, но исправить дело невозможно: не по моей вине. А при мне не закрылось за год ни одного прихода! А почему? Потому, что я старался и стремился искать священников. Где же их было взять? Семинаристов нет. И я искал кандидатов в других епархиях, среди псаломщиков и регентов. Иначе было неоткуда! И, понятно, были и с недостатками, а иначе и при мне закрылось бы приходов, как и до меня (18). Да, были два случая, что и недостаточно подготовленных я ставил в иереи. Но доселе на них (ни на одного) никто не жаловался. Вот лишь Вы первые стали жаловаться. Неужели же нельзя Вам смириться? — Можно!…»

Священникам и церковным старостам сельских приходов, в которых ощущалась большая материальная скудость, митрополит Вениамин регулярно выделял денежные ссуды из епархиальных средств. Уполномоченный указывал владыке, что выдача таких ссуд воспрещается советским законодательством. Владыка вынужден был дать распоряжение Епархиальному совету, чтобы прекратить такую практику. Но поддержку по возможности оказывал сам из собственных средств.

Другой постоянной заботой митрополита Вениамина было сохранение и благоустроение существующих храмов и молитвенных зданий. В 1953 году в докладной записке Совета говорилось: «Большое внимание уделяется и созданию "благолепия" в храмах. Здания церквей ремонтируются и благоустраиваются. Для обеспечения этого укрепляется финансовое положение церковных общин, епархиальным управлением проводятся финансовые ревизии церковных сумм; церквам устанавливается план продажи свечей на год. <…> Естественно, что церковные общины принимают меры, чтобы не допустить покупки свечей верующими на стороне. Например, в Ростовском соборе висит объявление, призывающее верующих не покупать свечей вне церкви ввиду их недоброкачественности». Карпов отмечал, что «в Ростовской области ремонтируются и украшаются почти все церковные здания. Для накопления средств общинам дается план по продаже свечей, как главного источника церковного дохода, и выдаются ссуды. За 1954 год таких ссуд выдано 1.050.000 рублей».

Еще в феврале 1952 года митрополит Вениамин на приеме у Карпова поднимал вопрос о тех церковных зданиях, которые местные органы требовали вернуть в свое распоряжение. На это он получил ответ, что «те церковные здания, в которых проводятся богослужения, независимо от того, были ли эти здания до войны переоборудованы и приспособлены для культурных целей (клуб, дом культуры), отбираться у общин верующих не могут, и если такие случаи будут, то следует немедленно сообщать Совету». Он сообщал и обращался в Совет, когда такой случай произошел в станице Пролетарской, где у общины изъяли церковное здание. Однако на встрече с уполномоченным тот пояснил владыке, что «Карпов, вероятно, говорил о таких случаях, когда изъятие у общин верующих церковных зданий происходит самовольно местными советскими органами и когда уполномоченный Совета, зная об этом, не принимает соответствующих мер. Что же касается изъятия у общины верующих станицы Пролетарской здания церкви, <…> то это делается по постановлению Совета»… Тут возразить было нечего, и в подобных случаях митрополит Вениамин считал нужным просто уступить. Он объяснял общине верующих необходимость передачи здания райисполкому по закону и подыскания себе другого помещения.

В годовом отчете в Патриархию за 1952 год митрополит Вениамин так обосновывал свою позицию: «Уполномоченный уже раз-два в прошлом году говорил со мною по вопросу о передаче некоторых храмов (трех) в распоряжение местных властей. Мотивы были различны. А вместо этих храмов предлагалось устроить молитвенные дома в другом месте селения. И я принял это к послушанию. А священников их и прихожан убеждал принимать "по-христиански", со смирением, а не с протестами, обжалованиями или хотя бы с раздражением в сердце. У нас есть два "храма": один молитвенный дом, а другой — наша собственная душа, — как учит Ап[остол] Павел (1 Кор. 6, 19–20). И нам без сравнения важнее хранить душевный храм правильно устроенным во Св[ятом] Духе, чем отстаивать здание [каменное]. Я зрю с очевидностью, что такова христианская точка зрения и таков христианский дух. Противоположное настроение есть мирское, греховное отношение, притом — вредное нам самим, т. е. не лично даже, а для Церкви Божией! Вредное не с точки зрения опасности от власти (это тоже земная установка), а как духовно вредное проявление нашей страстности, зла, гордости (как говорил ап[остол] Петр), — что разрушает христианскую веру и жизнь. И наоборот, последствия от правильного отношения нашего к власти будут для самой Церкви несомненно благотворны, как результат ее духовной "здравости" (1 Тим. 6, 3). Это хорошо и полезно человекам (Тит. 3, 8). Такова есть воля Божия (1 Пет. 2, 15). Это хорошо (христианам) и угодно Спасителю нашему Богу (1 Тим. 2, 3)». Митрополит Вениамин всегда призывал заботиться только об одном — о храме своей души.