Первым вопросом в 1949 году был вопрос о ските. Еще в апреле 1948 года митрополит Вениамин отмечал: «Читал вчера свои записи об Искуплении… Много материала! Главное: только во Христе Искупителе — надежды на спасение. Он снял преграду ("примирил") между Отцом (Троицею-Богом) и грешным миром. Отсюда — все прочие блага, кончая устроением благодатной Церкви (Пятидесятницы)… Тогда понятным становится центральнейшее значение в Дневниках о. Иоанна Кронштадтского Христа ("Моя жизнь во Христе")… Как полезно возобновлять знания…» В январе 1949 года владыка продолжал свою мысль в письме к духовной дочери старца Нектария Оптинского Надежде Александровне Павлович: «Вчера, под [день памяти] о. Иоанна Кроншт[адтского], горели в сердце и уме мысли: дачу обязательно нужно! и переселиться мне туда для покаяния и писательства: ведь я могу же это делать лучше иных: дар Божий. А вместо себя — поставить бы викарного и отдать ему всякую "администрацию"… Но о будущем не решать окончательно… Года на 2–3 этого хватит (если проживу: кажется теперь: проживу, по Божией неизреченной милости!)».
После ряда безуспешных попыток найти подходящее место для скита владыка Вениамин решил открыть архиерейское подворье на Рижском взморье в Дубултах, где имелись «бесприходская церковь и церковный дом». 29 марта он подал уполномоченному «письменное отношение для оформления-разрешения скита и его последующей регистрации». Владыка сообщал: «Осмотрев здания в Дубултах, я нашел их вполне подходящими для первоначального устройства архиерейского центра вместо погибшей [сгоревшей] дачи на Кише. Но мне несравненно более хотелось организовать при архиерейской даче и маленькую группу сотрудников и сомолитвенников из монашествующих лиц. Так обыкновенно было всегда на архиерейских дачах. А в Латвии особенно было важно иметь особое место для монахов, чтобы они являлись некоторым резервом для замещения болящих или умерших священников по епархии». Уполномоченный на это возражал: «…нахождение скита (по сути дела маленького монастыря) среди санаториев и домов отдыха я считаю недопустимым». Все же владыка смог оформить храм в Дубултах как архиерейскую домовую церковь и уже в воскресенье 15 мая 1949 года переехал сюда на постоянное жительство, назвав скит дачей. Скит-дача представляла собой территорию неподалеку от Рижского взморья с храмом в честь святого равноапостольного князя Владимира, архиерейского дома, братского дома и маленького домика для послушника. Помимо молитв, митрополит Вениамин, как и говорил ранее, предполагал здесь уделять «больше времени для письменных работ». «Это дело, полезное и мне сподручное… Это — мое служение людям, если Бог даст», — писал он. «Со мною приехал игумен Сергий, наместник Псково-Печерского монастыря…, — добавлял владыка. — Все были в дружеском настроении. Пили чай. Все — вместе, без различия и положения… И было это и просто, и отрадно: как и в Америке был у меня обычай. К вечеру разошлись…»
Всегда чуткий к неслучайным событиям, митрополит Вениамин отмечал в дневнике: «Почему служил "посланник" из Псково-Печерского монастыря? После я подумал, что наш скиточек точно отродие от старинного Богородичного Успенского Псковского монастыря… Он же служил и во вторник… И уехал… И в зависимости от этой думы я написал "отцу" игумену Псковского монастыря, епископу Владимиру [Кобецу] с просьбой считать нас "духовной ветвью" их обители, или "своими", а не "чужими". И просил подумать о присылке нам иеромонаха-духовника от обители, хотя бы временно…»
Через год, в мае 1950 года, в Дубултах снова гостил насельник Псково-Печерского монастыря — иеромонах Киприан (Новиков), а летом того же года останавливался епископ Гавриил (Огородников) и вместе с ним уже совсем ослепший профессор Московской духовной академии протоиерей Тихон Попов. В октябре 1950 года владыку в Дубултах посетил епископ Таллинский Роман (Танг). Как сообщал уполномоченный, целью визита епископа Романа было получение совета у митрополита Вениамина в ведении епархиальных дел. Вместе с епископом Романом к владыке в Дубулты прибыл и новый наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Пимен (Извеков), будущий Патриарх Московский и всея Руси. Скит-дача действительно явилась на какое-то время «духовной ветвью» древней Печорской обители. Помимо постоянного состава насельников, в летнее время здесь проживали семинаристы из Ленинграда.
Полноценного монастыря в Дубултах так и не удалось создать. Причину этого владыка видел в отсутствии «монахов и ищущих монашества», а также «в неблагоприятных условиях окружающей жизни». Вокруг были сплошные курорты и дачи. К тому же, как писал он смиренно: «И сам я недостоин для этого дела: монастыри строились на святых людях, да еще после больших подвигов их».
Не оставлял владыка своим попечением и латвийскую паству. В течение мая-августа 1949 года он совершил восемь поездок по епархии, в ходе которых посетил около 30 церковных приходов. Митрополит Вениамин обращал внимание на материальное положение духовенства. Перед отъездом из прихода в Лимбажах он даже, как признавался сам, «сокровенно вложил матушке на семью некоторую сумму денег». Особенно владыка отмечал одну деталь: «Кстати сказать, в Латвии существовал и существует хороший обычай: никогда архиерей не берет за свой визит и службу денег!» Это было ему отрадно. В своем отчете о поездках по епархии митрополит Вениамин писал, что суммы, отпущенные Патриархией, в основном расходовались «на восстановление разрушенных войной или обветшавших латышских храмов и на оплату обслуживающих вакантные латышские приходы». А кроме того, на «священников, выезжающих из мест своего настоятельства». При этом некоторым священникам приходилось окормлять по 5–6 приходов одновременно. А отдельные священнослужители Рижского кафедрального собора периодически объезжали «дополнительные» приходы и совершали в них богослужения, в основном по престольным праздникам.
В связи с нехваткой священнослужителей в епархии напрашивался один выход — искать кандидатов в священники среди простых людей без семинарского образования. «Нужно сойти с принципа образовательно-богословского на принцип морально-народный», — отмечал владыка Вениамин. Этого принципа он придерживался и после, называя таких священников по аналогии с апостолами — «рыбаками».
В ходе посещения латышских приходов митрополит Вениамин везде стремился после службы встретиться с прихожанами. «В церкви наши богомольцы обычно являются пассивными, молчаливыми слушателями: это — хорошо, — писал он. — Но еще лучше, если они к этому могут иметь время и возможность высказать и свои мысли, поговорить о своих нуждах, поделиться своими чувствами любви. Все это можно сделать за трапезой».
Он считал своим долгом посещать и местных представителей власти, чтобы «устанавливать добрые отношения» с ними. В большинстве случаев владыку ждал теплый прием, но случалось и обратное. В целом, общее впечатление, вынесенное им из поездок по епархии, было таково: «не так плохо, как говорят». Для себя митрополит Вениамин наметил несколько основных задач: «1) Храмовые здания в общем удалось и удастся сохранить и восстановить. 2) Состояние с кадрами "опасное и тревожное". 3) Не везде есть дома для клира. 4) Очень многие латышские приходы не в состоянии оплачивать расходы — нужна помощь Патриархии».
Все эти вопросы предстояло решать уже с новым уполномоченным Совета. 21 августа 1949 года митрополит телеграфировал в Москву Карпову: «Глубокоуважаемый Георгий Григорьевич! Долг имею сообщить Вам печальную новость: наш уполномоченный Никита Павлович Смирнов после долгой болезни (сердечной) скончался вчера, 20/VIII-49 г. Завтра будем на погребении его. После выяснения вопроса с ним (благодаря Вам и помощнику Вашему Белышеву) мы жили мирно и согласованно. Царство ему Небесное! Осталась большая семья от него. Ваш слуга, искренно уважающий Вас, митрополит Вениамин, Рижский и Латвийский».
В сентябре того же года владыка сам пережил микроинсульт. К декабрю он немного поправился и записал в дневнике: «Работаю над творениями о. Иоанна Кр[онштадтского]. Мне назидательно самому. И богословски полезно… Угодник Божий. Необычайный подвижник! Что еще за 1949 год? В Москву решил меньше показываться: много причин этому. Печально — но лучше так… Не с кем поговорить открыто по многим вопросам… Какая грусть! Неужели это всегда бывало так? Неверие широко развилось в стране… А что делать? — Надо самому жить благочестивее… И вообще нам, христианам. "Но вы смотрите за собою", — сказал Господь ученикам, говоря о будущих скорбях мира (Мк. 13, 9)». Скорби ждали и самого владыку.
Новый уполномоченный Александр Александрович Сахаров был настроен решительно и уже 9 января 1950 года докладывал в Москву: «Считаю необходимостью сообщить свое мнение, что содержание материалов к очередному номеру ["Вестей"], как и содержание уже изданных номеров бюллетеня, показывает об отсутствии особой необходимости в издании бюллетеня в Латвийской епархии». Решено было «Вести» закрыть.
К действиям уполномоченного добавились действия МГБ по Латвийской ССР. В апреле того же года были арестованы священник Петр Михайлов и диакон Павел Трубецкой. Сахаров докладывал по этому поводу: «…Следовательно, эти аресты показывают, что несмотря на внешне лояльные высказывания членов Епархиального совета и лично митрополита Вениамина, руководимое ими духовенство Латвии, состоящее в основном из лиц, в прошлом активно сотрудничавших с немцами, симпатизировавших немецким захватчикам или выходцев из социально чужой нам среды, — враждебно настроено к существующему в Латвии советскому строю». При этом уполномоченный отмечал, что «при всех встречах с митрополитом Вениамином доминирующей темой беседы является его подчеркивание, что он ранее был в лагере людей антисоветских, но со времени нахождения в Америке — стал просоветски настроенным». Однако Сахаров этому не верил. Он продолжал акцентировать внимание Москвы на антисоветской деятельности управляющего епархией, докладывая: «Митрополит Вениамин продолжает поддерживать активную переписку как с адресантами в Советском Союзе, так и за границей. Поддерживает переписку с духовенством, репрессированным органами Советской власти, находящимся в заключении, и оказывает ему материальную помощь. При возвращении из ссылки духовенства, отбывшего срок наказания, оказывает ему материальную помощь и назначает на доходные приходы».
С другой стороны, те лица, которые владыкой были отстранены от епархиального управления, поспешили к новому уполномоченному и стали всячески очернять деятельность управляющего епархией. Митрополит Вениамин знал об этом и прямо говорил уполномоченному, что ничего не желает против них предпринимать: «Бог с ними». Своих недругов он призывал только к христианской любви и забвению всех прежних обид. «Наличие двух группировок духовенства, борющихся за влияние и власть, — замечал Сахаров, — безусловно влияет как на состояние церкви, так и на деятельность митрополита Вениамина».
Владыка в очередной раз задумался об уходе на покой в какой-нибудь монастырь «для спасения» души. Он глубоко переживал отсутствие любви в среде духовенства и видел в этом общий церковный кризис. В Пасхальном обращении к духовенству и мирянам 9 апреля 1950 года владыка отмечал: «…если подумать вообще о Церкви, то и тут любовь, единство и духовная радость являются сущностью Ее; без этого нет Церкви, а остается одна лишь оболочка форм, — как это было и перед Христовым пришествием в лице фарисеев, книжников, или — в "церкви лукавнующих", по слову Псалмопевца. "Без любви нет Церкви"».
Он не желал видеть в своей епархии «церковь лукавнующих», а потому перед Пасхой разослал дополнительно всем своим недругам «шесть-семь просительных писем…» и после Пасхи записал: «От двух священников, коим я посылал "мирные письма", при христосовании с ними услышал такие мирные слова, благодарю Господа! На душе было не только мирно, но и сила Божия давала твердость во всем: и со всеми священниками я чувствовал духовную твердость… Уже не было мыслей "уходить"… Осталось сказать слово после вечерни… Священникам я написал особое послание на тему Евангелия: Господь нам дал власть чадами Божиими быть, или "богами по благодати"… Какая высота!»
На какое-то время его призыв к миру был услышан. Здоровье митрополита Вениамина продолжало ухудшаться. В письмах он оценивал его как на три с минусом — три с плюсом. И если первую половину 1950 года владыка посещал уполномоченного довольно часто, примерно раз в неделю, то уже 8 июня заболел и просил Сахарова содействовать ему пройти обследование во 2-й городской больнице. 13 июня владыка был госпитализирован. На обследовании он находился более недели. После чего возвратился в Дубулты: «Серьезно и любезно отнеслись, — писал он. — Опасного не нашли…»
В том же 1950-м году Рижская епархия отмечала свой 100-летний юбилей. Именно сто лет назад Рижское викариатство было преобразовано в самостоятельную епархию. Карпов рекомендовал Сахарову «воздержаться от присутствия на праздновании». Не был приглашен на юбилей и Святейший Патриарх Алексий I. Как считал уполномоченный, причиной этого стало «затруднительное денежное состояние» и «недостаточная работа его [митрополита Вениамина] в латышских приходах». Владыка и сам не скрывал того, что состояние православия среди латышей не давало оснований чем-либо хвалиться, так как «православие среди латышей идет на убыль». Причиной тому была совокупность факторов, среди которых главным выступала коллективизация. Латышский священник Владимир Янсон в особом докладе отмечал, что «крестьянство связано дисциплиной и интересами колхозного хозяйства, они [эти интересы] сначала мешают посещать богослужения, а потом заслоняют интересы церкви в его сознании». Кроме того, «большое значение имеет влияние культурно-просветительной работы советских и партийных органов, коренным образом изменяющее идеологические интересы трудящихся республики». Речь шла об антирелигиозной пропаганде. Указывалось и на тот факт, что полевые работы приходятся на церковные праздники и воскресные дни. В результате районирования в Латвийской ССР местные советские органы стали строже следить за жизнью районов и, в частности, внимательнее интересоваться деятельностью религиозных организаций. В ряде мест в связи с возросшими нуждами колхозных хозяйств ставился вопрос об изъятии у приходов даже некоторых строений. Уполномоченный сообщал, что «интерес местных советских органов к церковному имуществу, переданному ими же приходским общинам ранее, порождают среди духовенства разговоры о притеснении церкви путем изъятия построек, находившихся в ведении прихода». При этом сам митрополит Вениамин считал, что необходимо идти навстречу органам власти в вопросах передачи больших построек для нужд культурных учреждений, но при условии предоставления жилплощади священникам, которые там ранее проживали.
Духовенство латышских приходов продолжало жить на доходы личного хозяйства: огород, сад, поле, служба взрослых членов семьи. Богослужения в сельских приходах совершались один-три раза в месяц или по воскресным и праздничным дням при малой посещаемости. Только на семи приходах (из 123 действующих) служба проводилась ежедневно и в трех — 3–4 раза в неделю. Сказывалась миграция населения в города. Для облегчения финансового положения епархии на общем собрании духовенства в марте 1950 года было решено отменить 3 %-ные сборы на нужды центральных учреждений, а также были понижены сборы с церквей на епархиальные нужды, причем обложение было составлено по особой процентной шкале, согласно доходам от 2 % до 12 % с их валового дохода, в зависимости от доходности церкви. Но даже эти взносы поступали нерегулярно, а от некоторых приходов их совсем не было.
По просьбе сельских приходов на мартовском собрании духовенства было принято решение о снижении продажной цены на свечи с 5 до 3 рублей за штуку. Была снижена и покупная цена на свечной сгар, возвращаемый приходами на склад Епархиального совета. Дальнейшая финансовая отчетность свидетельствовала, что снижение доходности приходов происходило не только по свечной части, но и по другим статьям (например, кружечному сбору). Общее мнение духовенства о причинах снижения доходов состояло в признании общего умаления доходов, «что объясняется меньшим наличием денег у населения, а также повышением стоимости денег в Союзе».
Вместе с тем, по инициативе Сахарова, органы Госстраха стали требовать обязательное страхование церковных зданий в епархии. Страховые взносы и без всего прочего ложились тяжелым бременем на приходы. Масла в огонь подливало и требование Патриархии «совершать взносы в фонд облигаций госзайма». Пример такого взноса показал сам митрополит Вениамин, подписавшись на заем гособлигаций на сумму 5000 рублей, что составляло его месячный доход. Для большинства же приходов эти взносы были неподъемной ношей и способствовали дальнейшему росту недовольства среди части духовенства. Владыку это огорчало. Он отмечал стремление к «лучшей» жизни (земной) не только среди священно-церковнослужителей: «реставрация» в разных видах, настроение учащихся в духовных школах, стремление к защите своих «прав» (даже в домах), отсутствие подъема в духовной жизни и т. п. В дневнике митрополит Вениамин записывал: «…это все: старое, уже Богом осужденное; но мы возвращаемся, как пес на свою блевотину (2 Пет. 2, 22). И покаяния нет!».
По поводу же «свечного вопроса», а также касательно причин снижения цен на свечи митрополит Вениамин подготовил отдельную статью для «Вестей», где сообщал следующее: «Прежняя цена была обременительна для молящихся; и епархиальная власть считала необходимым идти навстречу интересам народа, облегчая покупку свечей. А вместе с тем желательно всякому православному человеку видеть в храме пред иконами больше свечечек, при удешевленной продаже их в церкви. Кроме того, всякому богомольцу отраднее самому поставить свою свечку, чем давать жертву на "общую", — как это практикуется во многих храмах». Однако эта статья так и не увидела свет, как и следующий номер «Вестей», а ропот среди недовольных финансовой политикой владыки только усиливался.
2/15 сентября 1950 года митрополит Вениамин отмечал свое 70-летие в узком кругу лиц. Юбилей был отмечен скромно. В кафедральном Рижском соборе было совершено торжественное богослужение, а затем организован «чай» для присутствующего духовенства. Так как 1950-й год совпал еще и со 150-летием единоверия в Латвии, то митрополит Вениамин посчитал своим долгом посетить в этом году и единоверческие приходы епархии. В период с 13 по 16 октября он выезжал (поездом) в различные единоверческие приходы. А 9 ноября разослал по единоверческим приходам свое архипастырское послание.
13 ноября митрополит Вениамин через Епархиальный совет предписал, чтобы с 1951 года в каждом приходе велась церковная летопись. Также просил настоятелей собирать факты, связанные с жизнью своего прихода, и сообщать об этом Епархиальному совету. В течение всего юбилейного года владыка не оставлял попыток возобновить издание епархиального бюллетеня «Вести». Однако сделать это так и не удалось. В итоге он стал практиковать периодическую рассылку по благочиниям своих проповедей, отпечатанных на машинке, что вызвало очередное недовольство уполномоченного.
События 1950-го года значительно подорвали здоровье митрополита Вениамина. Сахаров свидетельствовал, что тот жаловался на слабость и недомогание. По словам рижского духовенства, владыка Вениамин пережил очередной «удар». После его посещения на квартире 26 декабря Сахаров сообщал в Москву, что митрополит «чувствовал себя плохо лежал, хотя с моим приходом с постели встал, но почти не мог ходить. Жаловался на слабость, головные боли, плохо владеет ногами и руками — почти не может писать». В дневнике от 25 января 1951 года сам владыка сообщал: «В декабре (14–15) был вторичный инсульт (удар) "столбовой", т. е. в позвоночный столб. И ослабела управляющая сила нервных двигателей (ослабление ног, рук, почерка, памяти немного); голова в первые дни была горячая…»
Позднее митрополит Вениамин писал в письме Татьяне Николаевне Бегичевой: «Про себя скажу, что уже стал стариком (71-й год: 2/15 сентября пойдет — если доживу — 72-й). Посылаю тебе карточку (если не посылал)… У меня был два раза уже "инсульт" (удар), — но сравнительно легкий. Однако ноги ослабели очень сильно. А также и склероз в мозгу. Но видишь: пишу еще сносно; и занимаюсь делами епархии. На все — воля Божия: не ропщу ничуть. Смерть, вероятно, недалека. Но Бог знает: может быть, проживу еще год (или и больше). Родные мои по отцу и матери не жили дольше 71–72-х [лет]».
Ввиду уменьшения епархиальных доходов в 1950 году Епархиальный совет постановил сократить некоторые расходные статьи, — хотя другие (на латышские приходы), наоборот, были по необходимости повышены. В декабре было намечено «пересмотреть число приходов и некоторые закрыть, как малодоходные и поэтому не оправдывающие себя». Ко всем этим трудностям прибавилась новая беда.
В конце 1950 года Сахаров «посоветовал» министру финансов Латвийской ССР осуществить проверку «согласно существующего законоположения, факта и характера предприятия по производству свечей, существующего при Рижском женском монастыре». Эта проверка была инициирована 27 января 1951 года, и по факту ее был составлен акт, в котором зафиксирована сумма валового и чистого дохода Епархиального совета от производства свечей за 1949 и 1950 годы. Согласно этому акту с Епархиального совета необходимо было «взыскать за производство свечей в 1949–1950-х годах подоходный налог общей суммой в 258 359 рублей 40 копеек». Сумма в два с лишним раза превышала ежегодную дотацию из Патриархии, которая в 1950 году в епархию так и не поступила.
30 января 1951 года митрополит Вениамин вместе с членами Епархиального совета протоиереем Петром Берзинем и священником Симеоном Варфоломеевым посетили Сахарова по тому же неотложному вопросу о налогообложении. Вопрос о налогообложении свечной мастерской поднимался еще в 1947 году при уполномоченном Смирнове. Но тогда он признал, что данный шаг будет расцениваться как «ущемление» верующих, а потому налог с производства свечей по его указанию с епархии не взимался. Времена поменялись, и новый уполномоченный смотрел теперь на этот вопрос иначе.
Признавая в целом законность постановления, владыка Вениамин указывал на то, что своевременная неуплата налогов и такая большая накопившаяся сумма произошли не по злому умыслу, а в результате незнания им и Епархиальным советом необходимости их уплаты. При производстве свечей, которое осуществлялось силами послушниц Рижского монастыря, владыка, как только было возможно, сокращал производственные расходы. А все доходы от продажи шли исключительно на ремонт церквей. Он просил уполномоченного оказать содействие в снятии, снижении или хотя бы отсрочке уплаты. Но Сахаров оставался непреклонен: «Снижать или снимать налогов не имею права». Более того, он обещал принять все меры, «чтобы действия финансовых органов в отношении данного налогообложения строго соответствовали существующему законоположению». В Москву Сахаров докладывал, что «возможность данного налогообложения митрополитом Вениамином [была] воспринята болезненно, тем более что, как он сам высказался "финансовые органы в данном случае действуют исходя из законов и они юридически правы"». Владыка заявил уполномоченному, что Епархиальный совет в таком случае желает отказаться от производства свечей в собственной мастерской и будет покупать их в торгующих организациях. 31 января письмо с отказом от производства свечей было направлено в финансовые органы республики.
С целью урегулирования этого и других вопросов, касающихся общего положения в епархии, митрополит Вениамин с 20 по 23 февраля был в Москве, где лично посетил Патриарха Алексия I, а также нанес визит в Совет по делам Русской Православной Церкви. В дневнике он записал: «Слава Богу, все наши дела идут успешно». Итогом поездки стало пособие от Патриархии в сумме 100 тысяч рублей для уплаты налогов. Остальную часть суммы уже изыскивали из собственных средств. По приезде из Москвы 6 марта владыка записал: «Очень все хорошо устроилось; только не известно, чем кончится вопрос о 250.000 рублей свечного налога. Надежд не много. Но краха нет: остаток — 100 000 руб. от 1950 г., и 100 000 руб. от Патриархии. 50 000 руб. я получил от Епархии избытков. Через месяц или полтора — переезжать на дачу (после Пасхи на 3-й или 4-й день). Снова весна, лето. Сколько проживу там? Бог весть».
Жизнь шла своим чередом.