Митрополит Вениамин вернулся в Россию 17 февраля 1948 года. О своем возвращении на Родину он писал: «Когда я в 1948 году приехал из Америки в Советский Союз для жительства в Риге, то прибыл через Финляндию, в Ленинград. И здесь попросил митрополита Григория [Чукова] дать мне машину для посещения часовни блаженной Ксении и о. Иоанна [Кронштадтского] на Карповке». Карповка — один из рукавов реки Невы. Здесь святым праведным Иоанном Кронштадтским был основан Иоанновский женский монастырь, названный в честь его небесного покровителя — преподобного Иоанна Рыльского. В усыпальнице монастыря Всероссийский батюшка завещал себя похоронить. После закрытия обители в 1923 году весь монастырский комплекс был передан советским учреждениям. Митрополит Вениамин встретил здесь уже военных. «У дверей стоял солдат с ружьем, — пишет он. — Я попросил его доложить начальству о моем желании узнать об о. Иоанне: где его тело? Здесь ли? Или перевезено в иное место? Он ушел внутрь здания и скоро оттуда вышел с разрешением. Меня провели в большую комнату. Здесь я увидел четырех офицеров за письменными работами. Все они встали. Отрекомендовавшись, что я — приехавший из Америки митрополит, хочу узнать о погребенном здесь в 1908 году о. Иоанне: здесь ли его останки? На это один из них, вероятно — старший, деликатно ответил: "Не знаем!" Я оставил комнату и снаружи, у того окна, где, предполагалось, лежат останки, стал тихо служить заупокойную литию. Скоро ко мне присоединилась из соседнего дома, бывшего монастырского корпуса, какая-то пожилая богомолка, потом подошла бедно одетая старушка. И мы втроем потянули заупокойную. У окна, — оно наполовину было ниже уровня земли, — был насыпан чистый сухой песок. Как сказали мне эти женщины, отсюда приходящие почитатели с благоговением берут понемногу песку. Взял и я».

Владыка еще не знал, что такое поведение в Советском Союзе было недопустимо. По законодательству проводить религиозные обряды и церемонии в государственных и общественных учреждениях запрещалось, а за пределами храмовой территории допускалось только с письменного разрешения местного советского органа. На Смоленском кладбище, куда митрополит Вениамин направился дальше, в часовенке на могиле блаженной Ксении Петербуржской уже несколько дней непрерывно служились заупокойные панихиды. «Отстоял одну и я», — пишет он. Посетил в этот раз и места захоронений блаженной Анны и блаженной Ирины. А вечером того же дня выехал на поезде в Ригу.

В пути митрополита Вениамина сопровождала монахиня Анна (Обухова), приехавшая вместе с ним из Америки. Матушка была его духовной дочерью и «состояла» помощницей. Когда кто-нибудь спрашивал о ней, то владыка обыкновенно отвечал: «Если министр сам будет печь пирожки, то дела в министерстве запустеют!» В эпоху гонений такие «жены-мироносицы» часто помогали священнослужителям по хозяйственным нуждам. В пути из Ленинграда они вели интересные разговоры с пассажирами: «Хороший народ, — продолжал владыка. — Во время пути угощали нас чаем и проч[им]. Две проводницы были вес[ьма] любезны. Не скрывали своей веры».

19 февраля митрополит Вениамин прибыл в Ригу. На вокзале его встречали уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви в Латвийской ССР Никита Павлович Смирнов с духовенством и простые рижане. В ходе короткого и теплого приветствия владыка отметил, что прибыл в Латвию не только по административному распоряжению, но и по воле Божией. Те же слова он произнес в Рижском Свято-Троицком Сергиевом женском монастыре, где был уже вечером. О своих первых впечатлениях митрополит Вениамин писал: «Все было хорошо… Народ на станции больше нерусский, вероятно. Провезли мимо собора кафедрального: среди парка величественнейшее сооружение — 5 глав и колокольня. В византийском стиле… Красота… Вот где я буду служить, даст Бог. Потом женский монастырь, Троице-Сергиев. В храме — встреча… Речи… Я говорил о благодарении Св[ятой] Троицы, — в Которой вся наша жизнь. — А на перроне ст[анции] говорил, что верую в назначение Духом Святым сюда».

Митрополиту Вениамину были предоставлены покои в одном из монастырских корпусов с домовой церковью во имя преподобного Серафима Саровского. «Вчера в монастыре все было готово к моим услугам, — записал он на следующий день. — Инокини — умилительны. Как всегда, был после молебна обед для главного духовенства и игумений [бывшей настоятельницы схиигумении Евгении (Постовской) и нынешней Тавифы (Дмитрук)]. Все они произвели хорошее впечатление: солидные, достойные сотрудники». В монастыре ему предстояло провести чуть более года. Прежний архиерейский дом, находившийся ранее в Алексеевском Рижском мужском монастыре, в 1923 году был отнят у православных и передан католикам. Латвия сохраняла свою многоконфессиональность, и, помимо православных, здесь имели свои представительства и католики, и лютеране.

Спустя два дня митрополит Вениамин вместе с архиепископом Виленским и Литовским Корнилием (Поповым), временно управляющим Рижской епархией, посетили Латвийского уполномоченного. Рассказав о своем служении в Америке, владыка поставил перед ним вопрос об архиерейском доме, поскольку жить в женском монастыре ему было неудобно. Также он высказал желание купить домик-особняк, где можно было бы иметь свое подворье, имея в виду обустройство там в дальнейшем мужского скита. Интересовался митрополит Вениамин и возможностью пригласить в Латвию для работы своим личным секретарем архимандрита из Африки или из Парижа, а также вызвать из Москвы Надежду Соболеву, прибывшую недавно из эмиграции. Владыка просил содействовать ему в посещении официальных лиц Латвии и нанесении визитов католическому и лютеранскому архипастырям в Риге. В отчете Латвийского уполномоченного при упоминании этого факта председатель Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карпов на полях заметил: «Конечно, Вениамину не следует этого делать». Деятельность нового Рижского архипастыря была сразу же поставлена в определенные рамки.

В должностных инструкциях уполномоченного Совета по этому поводу говорилось: «Для того, чтобы иметь правильные взаимоотношения с епископом, уполномоченный не должен обещать епископу того, чего он не знает или не может сделать. А раз обещал, надо исполнить». И далее, «чтобы не портить взаимоотношений с епископом, уполномоченному следует в тех случаях, когда у него нет полной уверенности в возможности удовлетворения ходатайства епископа, или сказать ему, что ответ будет дан в следующий раз после консультации с соответствующими инстанциями, или же прямо ответить, что удовлетворить просьбу нет возможности». В итоге рижский уполномоченный руководствовался именно последней формулировкой — «удовлетворить просьбу нет возможности». Тем не менее владыка был доволен первой встречей с представителем власти и в дневнике записал: «Умный, сдержанный и деловой. Его мнения были разумны».

Наконец 24 февраля состоялось торжественное заседание Епархиального совета под председательством архиепископа Корнилия в присутствии владыки, на котором ему было официально передано управление епархией. На следующий день митрополит Вениамин служил Божественную литургию в Рижском кафедральном соборе. В этот день совершалась память Иверской иконы Божией Матери и святителя Алексия Московского. «Было все духовенство, — писал он. — Я говорил проповедь о почитании "отцов"… Но и о несении ответственности пред "чадами": обыкн[овенно] об этом забывают». Своими «чадами» владыка мог по праву теперь назвать всю латвийскую паству. А про «отца» тоже вспомнил не случайно, говоря больше не о самом себе, а об имениннике дня — Святейшем Патриархе Алексии I.

Еще во время своего визита в Москву в 1945 году владыка Вениамин пришел к выводу, что будущее мировой жизни теперь принадлежит советским народам. «А потому, и прежде всего, необходимо здесь внутреннее утверждение благих основ жизни, — писал он. — И тут (для меня очевидно) так же очень важно и поведение Церкви: и для нее на первом плане должно стоять внутреннее духовное устроение». Поэтому особенно важно было и «маленькое (но для меня нужное) дело благоустроения епархиальной жизни в Латвии». В связи с этим необходимо было иметь добрые отношения и с представителями власти. Следовательно, всем православным верующим нужно было искренне подчиниться ей «не ради политики, не по гражданской лишь обязанности, а для собственного же спасения, для "тихой" христианской жизни, для пользы Церкви — прежде всего». Вопрос о лояльности и покорности властям оставался для митрополита Вениамина актуальным и здесь и воспринимался как прямая заповедь, данная апостолом Павлом и вошедшая в одно из прошений на богослужении: да тихое и безмолвное житие поживем (1 Тим. 2, 2).

К такому отношению обязывало и сложившееся положение в пограничной республике, вошедшей по итогам Второй мировой войны в состав Советского Союза. В некоторых районах еще продолжали действовать так называемые лесные братья (Meža brāļi), которые представляли собой партизанско-диверсионное националистическое движение за освобождение Латвии. Среди местного населения, в том числе и среди духовенства, сохранялись антисоветские настроения. Свежи были воспоминания о деятельности экзарха Московской Патриархии митрополита Сергия (Воскресенского), возглавлявшего Псковскую миссию и убитого неизвестными по дороге между Вильнюсом и Каунасом. Количество репрессированных и депортированных латвийцев перевалило к этому времени за 200 тысяч человек. В то время как около 800 тысяч русских переселенцев прибыли в Латвию из центральных пределов Советского Союза, чтобы восстанавливать республику. Не случайно митрополит Вениамин замечал, что «народ здесь молчалив и невесел», а в дневнике писал о «не симпатии латышей к русским…»

Главной задачей нового управляющего епархией было не только сохранить мир и покой в душах верующих, но обратить их в «горнее», к Богу. «Нужно утешать людей!», — писал он. И при этом владыка не мог не отметить общий положительный настрой верующего народа. «Сравнивая с моей жизнью в Америке: какая разница! — записывал он в дневнике. — Здесь торжество. Отношение — любовь. Город чистый, но после Америки и Европы — незначителен, конечно. Народ — серьезный. И в храме — такой же». А в телеграмме, посланной в США, добавлял: «Доехали хорошо. Встречены с любовью. Народ — кроткий. Кафедральный собор — великолепный, на три-четыре тысячи человек. Духовенство — серьезное. Здоровье — удовлетворительное. Сердечно вспоминаю всех».

С первых дней своего пребывания в Латвии митрополит Вениамин особое внимание обратил на состояние латышских приходов: «Остатки протестантизма в них. Иные думают: ничего не поделать! Так ли? И безденежье у них». Из 133 приходов в епархии 66 были латышскими, а остальные — 8 единоверческих и 59 русских. После национализации положение Церкви оставалось тяжелым, так как общины лишались своей приходской собственности, которая раньше как-то поддерживала их существование. Из-за миграции населения в города практика самообложения прихожан сельских приходов если и существовала, то весьма слабо, а в некоторых местах и вовсе сошла на нет. Таким образом, латышские и единоверческие приходы по своему составу являлись самыми малочисленными и в материальном отношении самыми бедными в Латвии. Состояние храмовых зданий также оставляло желать лучшего. Многие из них не ремонтировались десятилетиями, а иные были значительно разрушены войной. 4 марта владыка замечает: «Читаю, читаю. Вопрос о латышских приходах все сильнее выступает на первую очередь. Нужно что-то предпринимать!» Собственными силами решать эти вопросы было непросто.

По его инициативе была создана комиссия по улучшению обслуживания латышских приходов. На епархиальном собрании обсуждалась целесообразность создания мобильных церковных трио или квартетов, которые могли бы выезжать на приходы. Инициатива должна была носить не только просветительский, но и миссионерский характер. Кроме того, для подготовки будущих клириков через настоятелей церквей решено было собирать сведения об имеющихся на местах кандидатах, которые могли бы подготовиться к занятию священнических мест в латышских приходах. Еще 2 марта владыка отмечал в дневнике: «Я написал бол[ьшой] доклад о Латышской Церкви. Патриарху мною были посланы доклады по разн[ым] вопр[осам]». Это вскоре дало свои результаты. Из Патриархии на ремонт храмов и на дотации духовенству стала выделяться финансовая помощь. В 1949 году размер ее составил 100 тыс. рублей.

На свои личные средства, которые митрополиту Вениамину были пожертвованы еще в Америке перед отъездом в Россию, он приобрел легковой автомобиль «Победа» для поездок по епархии. Владыка утверждал, что «автомобиль при Епархиальном совете — не роскошь, а необходимость». Уже в апреле, на пятой седмице Великого поста, он совершил поездку в центр единоверия в г. Резекне, где служил в соборной церкви и Николаевском единоверческом храме. В дальнейшем такие поездки стали осуществляться им регулярно.

Ознакомившись с общим состоянием дел в епархии, митрополит Вениамин принял решение о сокращении и даже аннулировании многих церковных долгов различных приходов. Взносы с церквей были также понижены. На собрании благочинных, состоявшемся 4 августа 1948 года, было принято решение и о вдовствующих латышских приходах. Отцам благочинным предлагалось посещать эти и другие приходы не менее одного раза в год и ревизовать не только кассовую книгу, но также материальную отчетность, богослужебный журнал и исполнение всех распоряжений епархиальной власти.

Кроме текущих административных дел, назначений, перемещений и различных хозяйственных распоряжений, без которых правящему архиерею невозможно управлять епархией, владыка Вениамин обращал пристальное внимание на духовное состояние своей паствы. Прежде всего его заботой стало духовное устроение самих служителей Церкви. В каждом благочинии он предлагал священнослужителям избрать себе духовника. А если такой возможности не было или встречало затруднение из-за нехватки опытных священников, то разрешалось духовенству являться на исповедь к рижскому духовнику или духовнику соседнего благочиния, представив затем справку об исповедании своего христианского долга благочинному. В обращении к духовенству митрополит Вениамин так объяснял свое распоряжение: «Напоминая об этом решении, я, как архипастырь епархии, прошу вас, братия, отнеситесь к этому со всей серьезностью. Что же? Других мы учим о важности говения, исповеди и причащения; говорим теплые проповеди о великом значении покаяния в грехах (чем особенно отличается от других исповеданий наша Св[ятая] Православная Церковь); даже радуемся, когда наши духовные дети каются, иногда со слезами, — сами не делаем того, чему учим других? Какой мы подаем им пример? Да и неужели на нас нет грехов? Конечно есть, и немало. Между тем мы не прибегаем к духовному лечению благодатию Божией и ходим со своими язвами не только год, но и более».

Обращал свое внимание митрополит Вениамин и на опасное «сектантское, противоцерковное настроение» групп верующих, которые ожидали близкого «конца мира». «Эти люди воображают себя избранниками Божиими, — писал он, — которым "бог" сообщает свои откровения непосредственно ("дух говорит", "бог сказал мне", "Божия Матерь открыла" и т. п.). А Церковь — особенно в лице духовенства — по их воззрению, уже погибла. Поэтому они не приобщаются Святых Таин, не подходят ко кресту для прикладывания, не принимают благословения от духовенства, критикуют, "обличают" церковные порядки; собираются в частных домах на свои моления, поучают народ; запугивают покорных слушателей бедствиями и своими "откровениями", беседами, "пророчествами", "прозрениями" и т. п. Исходным психологическим пунктом у них служит советская власть с ее отношением к вере: "гонения", "антихристово пришествие", "предательство Церкви". А если так, то нужно спасаться в одиночку или единомышленными группами, — говорят они». Владыка называл это ложной «ревностью» по Богу, которая давно известна в духовной жизни. Еще в 1925 году этот вопрос он разъяснял в переписке с одним священнослужителем из Парижа. И к ожиданию «конца света» уже тогда был настроен скептически, говоря при этом, что даже святые ошибались в этом вопросе.

Подобные движения «ревнителей благочестия», повторял митрополит Вениамин, возникают периодически и бывают обычно связаны с какими-либо политическими потрясениями, катастрофами, войнами и притеснениями. Характеризуются они общим ощущением уныния и неизбежности конца. Владыка предостерегал свою паству от этого искушения. Он вспоминал, что подобные движения широко распространились и после революции 1917 года во многих местах России: «в Воронежской губернии были "федоровцы", многие иосифляне (последователи митр[ополита] Иосифа Ленинградского) и доселе живут этими чаяниями». Митрополит Вениамин считал, что необходимо бороться с этой «язвой духовной». И причину ее видел не в существующей власти, а в неверном духовном настрое. «В Латвийской епархии, — замечал он, — было время (1933 г.), когда сектанты возбудили это движение среди широких масс. Многие распродавали свои дома, готовили белые одежды для встречи "на облаках" Господа Иисуса Христа… Это мне рассказывали здесь многие — в частности, участник этого ожидания, хотя тогда не было здесь советской власти — во времена Ульманиса. Когда эти ожидания рушились, некоторые (потеряв дома) покончили самоубийством»… Владыка Вениамин признавался, что бороться с этими движениями трудно. «Все это — "прелесть", а с ней — как говорит опыт — трудно бороться… Я видел в Риге женщин, которые с упрямством отстаивали это». Однако в основной своей массе православные верующие в Риге были духовно трезвыми и с воодушевлением встречали владыку в храме, внимая каждому его слову. «Стоишь в соборе и удивляешься, и умиляешься вере и молитвенности народа! — отмечал он. — Проповедовал об о. Иоанне Кронштадтском: о жизни, о чудесах, — а вчера о зле: диаволе и грехах. Осталось — о вере и молитве (с Литургией) и о богатых и бедных. — Люди готовы слушать о нем [отце Иоанне] часами… А народ в соборе умиляет меня смирением и молитвенностью».

Владыка с самого приезда в Латвию был открыт для всех прихожан. Настоятель Дзинтарской церкви свидетельствовал: «Как только митрополит приехал в Ригу, он принимал всех и всем сочувствовал. Доходило до того, что какой-нибудь старушке стоило увидеть плохой сон, и она спешила к митрополиту за советом». Монахиня Никона (Циро), постриженная митрополитом Вениамином в ангельский чин в Свято-Троицком Рижском монастыре, вспоминала: «При каждой встрече он имел обычай — особенно если просили советов, — прежде, чем начать беседу, обратиться к Богу с молитвой. Уходит [владыка] в угол к иконам [на молитву], а потом уж усадит тебя и начнет беседу. Объяснял это так: "Даже святые ошибались, когда хоть вмале надеялись на себя"». Описывая облик святителя, она продолжала: «Служил он с глубокой сосредоточенностью, со слезами. Среднего роста, волосы седые, глаза чуть выцветшие из голубизны. И как будто не видит нас — весь он в молитве отдавал себя Богу, а лицо сияло, как солнце <…> Владыка с людьми разговаривал по-разному: с одними строго, с другими чрезвычайно ласково. Объяснял он это тем, что у всех разные болезни, и потому требуется разное лекарство».

Богослужебная жизнь шла своим чередом. Владыка почти каждое воскресенье читал акафист перед иконой Божией Матери «Иверская» в монастырской церкви, после чего проповедовал при многочисленном стечении молящихся. В великопостные дни 1948-го года он записывал в дневнике: «Хотя и неохота вставать в ½ 5 утра /4.30/ (по солнечному) на полунощницу и утреню, но полезно и умилительно. Пустынно в храме: одни монахини… Стоишь во тьме. Служба идет от 6 до 12 (с перерывом). Ныне кончил в соборе Канон св. Андрея Критского. Как молится народ… Только стыдно видеть нищих: наша общая вина…» В этот год на скудные монастырские средства в обители был произведен необходимый ремонт храмов и строений, а летом утвержден новый устав. Владыка старался пополнять монастырь новыми труженицами, потому что большинство насельниц были преклонного возраста. В послевоенное время народ стремился в храм, и на его первую Пасху в Латвии 2 мая 1948 года в Рижском соборе собралось до четырех тысяч молящихся. «Да на улице осталось до 5-6000, несмотря на дождь, моросивший немного. Как радовался народ!», — радовался с ними и владыка Вениамин. Но радость эта вскоре сменилась новыми заботами, печалями и скорбями.

В июле 1948 года митрополит Вениамин был вызван в Москву, где принял участие в Московском Совещании глав и представителей Православных Церквей. Совещание было приурочено к 500-летию автокефалии Русской Православной Церкви и включало в себя большой состав зарубежных гостей. Владыка замечал: «…обличение папизма, экуменистов, и проч[ее], — поверьте, не принесло большой пользы [на этом Совещании]…» И недоумевал, почему в Москве не был поднят целый ряд насущных церковных вопросов, разрешение которых способствовало бы «духовным улучшениям» в различных сферах жизни в самом Советском Союзе? Но дело было в том, что главной повесткой Совещания оказалось международное положение и угроза новой войны. Тем не менее в Москве он имел возможность ближе познакомиться с духовенством и архипастырями из различных областей Советского Союза, пообщаться с ними. Не смог только встретиться владыка с архиепископом Симферопольским и Крымским Лукой (Войно-Ясенецким), так как святителя не пригласили на Совещание, опасаясь его «беспокойного» характера и незапланированного выступления. Чуть позже владыка Вениамин все же напишет святителю письмо с намерением лично посетить его в Крыму. Архиепископ Лука на эту просьбу откликнется и даст распоряжение своему секретарю о подыскании владыке Вениамину временного жилья, добавляя: «…причем возможно, что и я буду жить вместе с ним во время летних каникул, месяца два. Митрополиту, конечно, не обязательно быть вблизи моря, но, главное, он хочет жить изолированно от “советских людей”, чтобы иметь полный отдых». В докладной записке по этому поводу начальник Управления МГБ СССР по Крымской области генерал-майор Кондаков сообщал: «Вследствие того, что митрополит Вениамин во время пребывания белых в Крыму служил в крымских церквах, выступал с контрреволюционными проповедями, имел большие связи с антисоветским элементом, с которым он снова может восстановить связи, нам крайне нежелателен его приезд в Крым на отдых». Вопрос с посещением Крыма на неопределенное время был отложен. С архиепископом Лукой владыка встретится чуть позже. Тем не менее он продолжал вести обширную переписку с многочисленными корреспондентами как в Советском Союзе, так и за рубежом. И, по свидетельству рижского уполномоченного, в течение года отвечал более чем на 1500 писем.

Возвратившись из Москвы, митрополит Вениамин на собрании благочинных Рижской епархии обратился к духовенству с особым посланием. В нем он говорил: «И из писем, и из бесед в Москве в моей душе остался один довольно печальный след: это — жалобы мирян на духовенство. Эти жалобы шли по двум линиям. И прежде всего — с материальной. Многие искренно верующие, — как высоко интеллигентные лица, так и простецы, с великою скорбью жаловались, что с них много берут за требы». Приведя несколько примеров, владыка увещевал отцов-священнослужителей: «Конечно, на это можно возразить, что подобные факты являются исключением. И бесспорно, что другие лица свидетельствуют о добрых примерах. Вероятно, последних больше. Этому хочется верить. Но у меня целый ряд писем от архиереев разных областей, в коих святители, притом достойные, жалуются на состав духовенства. Не дай Бог, чтобы подобные примеры были широким правилом. Что касается нашей епархии, — то я лично мало еще знаю состав провинциального духовенства; а то, что приходилось слышать, слава Богу, не заставляет беспокоиться о нем. И лишь в немногих случаях доходили до меня сведения или жалобы. Поэтому в Москве, при подобных беседах, я обычно с радостью свидетельствовал, что у нас этот вопрос стоит благополучно; однако я счел нужным поделиться с вами, отцы, печальными разговорами и письменными — на случай будущего: Боже, нас сохрани от подобного искушения и в будущем! Горе тому, через кого соблазн приходит». Владыка и здесь заботился о нуждах простого народа. По итогам собрания он писал: «Впечатление от благочинных удовлетворительное, кроме одного, который с самого первого знакомства был не по душе мне…» В дальнейшем будет понятно, о ком идет речь.

Для активизации церковной жизни митрополит Вениамин решил издавать епархиальный информационный бюллетень «Вести». И, кроме того, способствовать возрождению монашеской жизни в Латвии путем дальнейшего обустройства Рижского женского монастыря и организации отдельного мужского скита. «Самое главное — “капелька” монашества. В лучшем случае — послужу будущим искателям иночества», — писал он в дневнике. Однако попытки создать «ячейку мужского монастыря» на месте бывшей архиерейской дачи, где в свое время подвизался священномученик Иоанн (Поммер), не увенчались успехом. Со стороны местных властей архипастырь получил на это категорический отказ. Отказано ему было и в издании епархиального бюллетеня. Все начинания владыки наталкивались на прямые запреты со стороны власти. К тому же все свои просьбы он был вынужден передавать через епархиального секретаря — протоиерея Николая Смирнова. Владыка докладывал об этом Патриарху Алексию с копией в Совет по делам Русской Православной Церкви: «По вопросу о ските в Совете дано мне было понять, чтобы я этого дела и не начинал по полной безнадежности его (так объяснили мне в Епархиальном совете); хотя есть специальная архиерейская дача, в 10 минутах езды от Риги, и притом я имел средства свои на оборудование скита. А на мои просьбы о 2[-х] монашествующих лицах я после, через того же секретаря, получил от Уполномоченного отказ». Не было дано владыке разрешения и на «создание дополнительных приходских центров» (открытие новых приходов). Нельзя было приглашать новых трудниц в женский Рижский монастырь и совершать новые постриги. Наконец, не позволили ему пригласить нескольких мирян (старост городских храмов) на съезд благочинных 4 августа 1948 года. Это участие старост в благочинническом съезде предполагалось им для обсуждения общеепархиальных и практических вопросов: о плате за свечи, за просфоры, об организации курсов для псаломщиков. В конце концов, даже принять на работу нового шофера, как его о том известил тот же протоиерей Николай Смирнов, владыка без разрешения уполномоченного не мог. Это был настоящий тупик.

На просьбы митрополита Вениамина лично встретиться с уполномоченным для разрешения накопившихся вопросов тот ему передавал, что в этом «нет нужды» и следует по-прежнему все решать через епархиального секретаря. «С тех пор более полугода я не посещал его [уполномоченного], не желая нарушать данного указания, — сообщал владыка в докладе Карпову. — И только недавно я был вызван уполномоченным по особому делу, где необходимо было мое личное присутствие. И теперь я снова не позволяю себе посещать его согласно прежнему распоряжению».

Особое дело, о котором упоминал владыка, касалось написания им специальной статьи, предназначенной для заграничной прессы, а также соответствующего текста для выступления по радио. 7 сентября 1948 года митрополит Вениамин был вызван к уполномоченному и после короткой «вводной» дал свое согласие на выступление, попросив помочь ему только в подборке материала («фактов»). Через десять дней он представил готовый текст статьи, куда после замечаний уполномоченного внес дополнительные правки.

В представленной статье митрополит Вениамин обращался к «братьям за границей» с призывом возвращаться на Родину. Он говорил: «Вы, ушедшие отсюда, лучше меня знаете свою родную страну, — особенно те, кто вынужденно или добровольно оставили ее во время последней войны или же попали в плен. Но вы еще не знаете вполне заграницы, как узнал я. Только объехав почти весь свет и живши в 13 странах, я давно уже понял: какая огромная разница между чужими землями и Отечеством. Где я ни жил, везде я чувствовал себя чужим. Да, именно — чужим. И только теперь, возвратившись домой, я чувствую себя не чужим, а своим. Знайте и вы: куда бы ни поехали, нигде вы не будете родными. И вас ждет судьба постепенно забывать свое родное, пока наконец не сольетесь с чужим миром; но и тогда вы все равно не будете там своими, а останетесь чужими для других, а они — чужими для вас. И только в своем отечестве вы можете чувствовать себя своими; только тут вы поймете и скажете, что такое “моя страна”, “мое отечество”. Это я понял на своем опыте, когда впервые возвратился в 1945 году в Москву. Никакими словами не рассказать: как трепетало сердце от всего своего. Как мне хотелось почти всякого встречного приветствовать, и больших и малых. Как мне хотелось даже детям сказать хоть одно слово: “здравствуйте”, чтобы и от них услышать хотя бы только одно это слово. А за границей этого вы не почувствуете».

Первое, что удивило владыку в России и о чем он говорил дальше в своем обращении, — это наличие у власти «простых» людей, которые действительно являются «людьми из народа», из сел, из рабочих городов. «За границей, — это очень легко видеть везде, — народа у власти нет, — свидетельствовал он. — И вы, в особенности люди рабочие, трудящиеся, не променяйте настоящего народного правления, народа у власти на власть меньшинства». И далее митрополит Вениамин говорил о красоте и силе этого простого народа. «Несмотря на наши недостатки, — продолжал он, — все же лучше нашего народа, слава Богу, нет во всем мире! С этим и вы, братья, скоро должны будете согласиться, живя в чужих странах. Вы не увидите там ни такой задушевности, ни такой искренности и простоты, ни такой жертвенности, ни такой даже деликатности и тонкости чувств и ни такой широты духа, размаха и силы, как в своем народе. Не увидите и такой способности жить не только для себя и для своей лишь родины, а и для других, для служения иным народам, скорбеть и радоваться со всем миром. Я это видел здесь. А вы убедитесь, живя там. Не уходите же от душевного богатства народа! А если родной народ постигнут какие-либо скорби, тем более надо любить, ценить и помогать такому народу и в этом находить еще большую радость и долг». Статья владыки так и не была опубликована. Не прозвучало выступление и по радио. Как и не сдвинулось с мертвой точки решение многих насущных вопросов епархии, на что искренне надеялся владыка Вениамин. Все зримее становился его конфликт с уполномоченным.

6 октября 1948 года митрополит Вениамин готовит докладную записку на имя Карпова с копией Патриарху и сопровождает ее кратким письмом, написанным тремя днями позже: «Обращаюсь с просьбой об урегулировании в нашей епархии гражданско-церковных отношений, — о чем я написал и прилагаю ниже особую докладную записку на основании фактического материала. А перед нею представляю Вам “Беглые заметки об общих вопросах церковно-общественной жизни” в Союзе и за границей, — как вводный принципиальный материал к докладной записке».

В своем обращении митрополит Вениамин подводил итог восьмимесячному пребыванию в качестве управляющего Рижской епархией и делал из этого неутешительные выводы. Он говорил, что декларируемые как «вполне нормальные», «установившиеся взаимоотношения между Церковью и государством» в СССР на самом деле не имеют никаких «установленных и узаконенных норм». Иными словами, «совершенно неизвестно: где начинается область “внутрицерковной жизни” и где кончается “невмешательство государства во внутрицерковную деятельность”». «Что касается Православной Церкви в Латвии, то я удостоверяю, что такой грани совершенно не существует, — отмечал он. — Какой бы вопрос я или Епархиальный Совет ни начинали обсуждать, а тем более проводить, мы почти во всех случаях прежде всего и больше всего становимся перед вопросом: “как отнесется [к этому] и позволит ли уполномоченный по делам Православной Церкви в Латвии?” И мы решительно не имеем никаких данных о дальнейшем направлении и конце наших предположений. А иногда, на основании опытов прошлых решений его, мы заранее вынуждены отказываться от проведения мер, кажущихся нам нужными для пользы Церкви. Кратко обобщая это положение, я вынужден формулировать его так: фактически главным направляющим деятелем церковной жизни является не архиерей и не епархиальный совет, а уполномоченный». Владыка обращался к председателю Совета по делам Русской Православной Церкви: «Надеюсь, что Церковь Христова, вступивши на путь искренней лояльности к Советской власти и доказавшая ее не только в мирное время, но еще больше в годину Отечественной войны, не сойдет с этого пути. И потому, проводя ту же самую линию лояльности и в Латвии, я надеюсь, что и тут буду еще более ответственным и лояльным, чем я был за границей в течение 21 года, то есть с 1927 года, когда я письменно заявил о своей лояльности через Патриарха (тогда митрополита) Сергия и доказывал ее за границей все время, а тем более во время Отечественной войны, о чем хорошо осведомлены были представители Советской власти и в Америке. И потому я желаю и прошу дать мне возможность такой же работы и здесь, на новом месте моего служения Церкви и Родине». Докладную записку митрополит Вениамин лично передал председателю Совета 22 октября и, как свидетельствовал Карпов, «в крайне возбужденном тоне высказал свои претензии» к уполномоченному Совета Смирнову.

Несмотря на вышесказанное, в «Беглых заметках об общих вопросах церковно-общественной жизни» владыка повторял, что считает важным улучшать взаимоотношения Церкви с властью: «И прошу верить, что мы искренни в своих намерениях. Мы желаем добра и Отечеству. И такая установка отношений поможет нам, Церкви, бороться против вредителей, как церковных, так и государственных». Для этого, по его мнению, необходимо было создать «нормальные» отношения государства и Церкви, которых на практике в Латвии не наблюдалось.

В Совете незамедлительно отреагировали на это обращение и потребовали от Латвийского уполномоченного объяснений, переслав ему доклад митрополита Вениамина. 16 октября Смирнов писал в Москву: «Я считаю, что Вениамин, очевидно спровоцирован или, может быть, тут что другое, но я не понимаю. Я удивлен и обеспокоен этим и поэтому прошу председателя Совета — тов[арища] Г. Г. Карпова выехать в Ригу и помочь мне разобраться в этом и урегулировать служебные отношения с архиереем. Я понимаю свою ошибку, заключающуюся в том, что с вопросами и отношениями (письменными или устными) ко мне Вениамина я принимал его посредников, в частности секретаря Епарх[иального] совета протоиерея Смирнова, который, как видно, мои ответы и разъяснения Вениамину искажал и извращал, — о чем мне сообщали в МГБ [Министерстве государственной безопасности] тт. Кузмин и Лихолет».

Тем временем Карпов направил в Совет министров СССР докладную записку на имя Клима Ефремовича Ворошилова, в которой говорил о характере визита к нему митрополита Вениамина и, «в связи с создавшейся обстановкой», предлагал «необходимым командировать в Ригу своего заместителя т[оварища] Белышева С. К. для урегулирования вопроса во взаимоотношениях между уполномоченным Совета и митрополитом Вениамином, полагая, что явится необходимость говорить не только с уполномоченным Совета т[оварищем] Смирновым, а и с руководящими лицами республики». Ворошилов, курировавший религиозные вопросы в Совете министров, на документе оставил следующую резолюцию: «Записка “преподобного” Вениамина “сдобрена” основательно современным американизмом, поэтому не только следует изучить деятельность уполномоченного Смирнова, но как следует изучить и политическую физиономию самого “святителя”. К. Ворошилов. 26/X-48 г.».

По-видимому, «американизм» владыки состоял лишь в том, что он, помимо «специально-епархиальной жизни», в докладе поднимал вопросы «более широкого круга». В частности, он писал: «Известно, как почти общее явление, что лицам, состоящим на гражданской службе, грозит опасность лишиться ее, если таковые обнаруживают свои религиозные убеждения посещением богослужений». И далее приводил конкретные примеры таких случаев. Все это выходило за рамки внутрицерковных дел. Копия доклада была направлена руководителю республики В. Т. Лацису, чтобы ознакомить его с содержанием и «дать объяснение по всем затронутым в докладе вопросам в Совет к 10 ноября».

Стоит отметить, что конфликт между управляющим епархией и уполномоченным был отражением происходящих изменений во внутренней и внешней политике СССР. Отношение государственной власти к Церкви стремительно менялось. Внешнеполитическая деятельность Московской Патриархии не давала тех результатов, которые ожидали от нее в правительстве. Кроме того, существовали серьезные опасения по поводу роста влияния и авторитета Церкви внутри самого Советского Союза. Было также очевидным недовольство Сталина результатами Совещания глав и представителей Автокефальных Церквей в Москве в августе 1948 года. Уже в сентябре была издана инструкция Совета, которая запрещала регистрировать служителей культа, имеющих судимость. Синод Русской Православной Церкви «по рекомендации Совета» также принял решение о прекращении молебнов на полях, крестных ходов и внебогослужебных уроков Закона Божия с детьми. Усиливалась антирелигиозная пропаганда. Так, 10 октября 1948 года в центральной республиканской газете «Советская Латвия» под рубрикой «В помощь пропагандисту» была опубликована обширная статья за авторством ведущего лектора Управления пропаганды и агитации Центрального Комитета партии, бывшего секретаря «Союза воинствующих безбожников» Федора Нестеровича Олещука под заголовком «Коммунизм и религия». Эта статья начиналась цитатами Маркса, Энгельса и Ленина о религии. А далее следовали тезисы о том, что коммунизм и религия абсолютно противоположны и несовместимы. Звучал призыв «развернуть широкую и всестороннюю работу по преодолению религиозных пережитков». Автор писал: «Совершенно недопустимо забвение антирелигиозной пропаганды, которое за последнее время получило такое широкое распространение в нашей стране. Тем более нетерпимо всякое “кокетничание” с религией, всякие попытки “оправдать” религию, изобразить ее “полезной” силой для коммунизма. Иные говорят, что религиозные организации, дескать, в Советском Союзе занимают сейчас иную позицию по отношению к советской власти, чем раньше. Сейчас они-де не только лояльны, но настроены вполне советски. Другие говорят о том, что якобы и сама советская власть изменила свое принципиальное отношение к церкви и религии. Нечего и говорить, что все эти рассуждения ничего общего с действительностью не имеют». Это был прямой выпад против позиции митрополита Вениамина и заявление о создании «нового человека», для которого всякая религия является «пережитком прошлого».

Дальше — больше. По мнению автора статьи, Церковь во время войны была вынуждена оказывать всестороннюю поддержку советскому государству в его борьбе с фашизмом только для того, чтобы не «скомпрометировать» себя в глазах народа. Но все это не меняло сущности религии, которая оставалась и остается враждебной марксизму-ленинизму. Публикация Олещука завершалась откровенным выпадом: «Нельзя согласиться и с утверждениями о том, будто изменилось отношение советского государства к церкви и религии. Советская власть с первых же дней своего существования провозгласила, что ее отношение к церкви и религии строится на основе отделения церкви от государства и школы от церкви, на основе последовательного проведения в жизнь принципа свободы совести. Советская власть вовсе не намеревалась ликвидировать церковь, преследовать священников, запрещать верующим отправление религиозных культов. Если советскому государству пришлось в свое время вступить на путь репрессий в отношении отдельных церковнослужителей, то это произошло только потому, что сами церковники подняли борьбу против социалистической революции, против советской власти. Когда церковники от этой борьбы отказались, поняв, что она безнадежна, советская власть отменила ограничения в отношении церкви. Церковь получила возможность восстановить патриаршество, воссоздать Синод, выпускать ряд органов печати, собирать свои соборы, съезды и т. д. Но все это отнюдь не свидетельствует об изменении принципов, на которых строится отношение советской власти к церкви. Эти принципы были, есть и остаются неизменными».

На состоявшемся вскоре после публикации статьи собрании духовенства владыка Вениамин обратил на нее свое внимание, выразив недовольство ее антирелигиозным характером. По этому поводу в «Беглых заметках» он писал: «Я не буду сейчас разбирать, что в этой статье правда, а в чем — несомненная неправда (что мне довольно ясно). Одно лишь скажу: нам, церковникам, желательно дальнейшее улучшение взаимных отношений, а не борьба; и это — не только для религии, но нужно и для блага социалистического Отечества». Владыка недоумевал: «…такие статьи, как Ф. Олещука, снова будут давать материал для заграничной пропаганды. А Церкви нужно иметь иной материал».

Ввиду сгустившихся туч 6 ноября 1948 года митрополит Вениамин начинает свой второй «сорокоуст» — служение сорока Литургий с изложением всех чувств и мыслей в отдельной тетради. Он писал: «Прошло времени 21 год после того, как я писал первый сорокоуст по однородному предмету: о родине, о лояльности. Теперь обстоятельства поставили этот (и другие) вопросы снова, но уже в реальной обстановке: я — на родине, т. е. там, о чем думалось в Югославии теоретически, а теперь это ставится практически. На душе стало беспокойно: сгустились недоумения и осложнения. И снова нужно молиться. Снова начинаю сорокоуст».

7 ноября владыка Вениамин фиксировал в дневнике: «…я все более убеждаюсь, что основное дело (моя поездка в Москву) есть благое дело по существу: она была и остается попечением архиерея о своей пастве, — что составляет непременный долг мой. А иных путей я уже не видел: получилась петля, из которой не видно было исхода и дальше…» А через десять дней, в день совершения двенадцатой Литургии, 17 ноября, он записал: «Произошло неожиданное разрешение мучивших вопросов… Представитель из Москвы, помощник председателя Совета по делам Православной Церкви Сергей Константинович Белышев прибыл ко мне около 2-х часов дня. До этого он имел разговор и с уполномоченным, и вместе с о[тцом] прот[оиереем] С[мирновым]. И выяснилось, что виноват не уполномоченный, а о[тец] С[мирнов], действовавший, как “ему казалось”. Это было весьма неожиданно для меня… Я благодарил приехавшего “ревизора”. И теперь остается принимать мне уже административные меры… Они наметились уже. Завтра по моей просьбе будет встреча — для мира с уполномоченным, в присутствии приехавшего, чему я рад. Никаких других вопросов не поднималось совершенно. Следовательно, их и нет, слава Богу! Завтра нужно уже принимать церковные меры. Какое облегчение дал Господь! Ныне вечером слушался в монастырском храме акафист “Скоропослушнице”. Итак, слава Богу. Но сорокоуст нужно докончить, в благодарность Богу за скорую защиту».

Далее в своем дневнике владыка делится внутренними сомнениями и впечатлениями, которые переживал за день до этого. Он писал: «…в основе происходящего процесса, затрагивающего церковную жизнь, лежит “благо”, которое мне еще и не ясно. Одно лишь ясно было, что христианину (особенно духовенству) нужно было оставаться на родине, а не уходить за границу; или теперь возвращаться сюда… Здесь Промысл Божий творит Свое неисповедимое дело. И стало радостнее на душе. Да, здесь не так “просто” жить, — не по старинке: нужно быть мудрым и серьезно считаться с жизнью; но это необходимо».

Приехавший из Москвы Белышев значительную часть вины за разлад в отношениях между митрополитом и уполномоченным возложил на епархиального секретаря протоиерея Николая Смирнова. Последний до прибытия в Ригу митрополита Вениамина был «полновластным хозяином» в делах Рижской епархии, так как прежний архиепископ Виленский и Литовский Корнилий здесь редко бывал. С приездом владыки положение о. Смирнова оказалось «второстепенным и зависимым». Но он продолжал тихо «править епархией» и, по выражению митрополита Вениамина, «мучить людей своим характером». Данное положение вполне устраивало уполномоченного, но не устраивало владыку. Ко всему прочему уполномоченный не просто уклонялся от содействия в разрешении неотложных вопросов при обращении к нему митрополита Вениамина или игуменьи Рижского монастыря Тавифы (Дмитрук), но направлял их напрямую то в МВД Латвийской ССР, то в Патриархию, то в иные республиканские инстанции, игнорируя все их просьбы. Иными словами, не выполнял своих прямых должностных обязанностей быть посредником между представителями епархии и органами государственной власти.

В итоге резолюция Карпова на докладе Белышева гласила: «Тов[арищ] Смирнов допускал ошибки, и он был должен озаботиться организацией взаимоотношений с архиереем, а прот[оиерей] Смирнов воспользовался случаем и применил жульничество в своих интересах. Что касается Вениамина, то он нас известил, и он, конечно, опаснее, чем тот же поп Смирнов. <…> Надо проследить за “деятельностью” Вениамина и работой т[оварища] Смирнова. Карпов. 1/XII».

29 ноября владыка нанес визит уполномоченному Смирнову и на следующий день записал: «Вчера мне пришлось иметь встречу с советским представителем. Было очень мирно и дружно; благодарение Богу! А перед этим я заранее обдумал вопросы и на все получил хорошие ответы. Сговорились, что будем оба встречаться. Вот и получился мир… Так устроилось благополучно. Благодарение Богу». Воодушевленный разрешенным конфликтом с представителем власти, владыка вновь стал хлопотать об устройстве мужского скита, на который из своего архиерейского жалования в 5000 рублей положил откладывать по 1000 рублей. Часть денег при этом он тратил на помощь разным лицам, а также ссыльному духовенству, с которым состоял в переписке. Сдвинулось с мертвой точки и дело издания епархиального бюллетеня. Было разрешено его печатать ежемесячно на правах рукописи в количестве 200 экземпляров.

Первый номер «Вестей» митрополит Вениамин предварил кратким предисловием, в котором отметил важность и необходимость периодического издания в епархии. Он писал: «Каждому христианину, а особенно священнику Православной Церкви в Латвии понятно, почему предпринимается издание епархиального бюллетеня под заглавием “Вести”: в провинции мало, а иногда ничего не знают, что делается в епархиальном центре. Между тем жизнь идет своим чередом: назначаются священники, другие перемещаются, иные умирают. Все это и близко сердцу собратий, и даже практически интересно им. Затем, проектируются разные епархиальные предприятия: напр., вот — издание бюллетеня; намечается организация временных курсов; указывается расценка свечей и тому подобное. Конечно, все это можно распространять через благочинных; но это затягивает ознакомление приходов с вопросами: пока-то еще дойдет в порядке очереди чтения распоряжений до приходских священников. “Вести” же скорее дойдут до них. Кроме того, и архиерею есть где сделать указания для всех священнослужителей. И наоборот: с приходов можно будет посылать свои вопросы и получать на них ответы. Еще важнее то, что в “Вестях” будут печататься постановления Высшей Церковной Власти, Патриарха и Священного Синода по практическим вопросам нашей местной жизни и всей Русской Церкви. Напр., ныне читатель узнает распоряжение Патриархии о служении лютеран в православных храмах. И тогда не будет нужды отвечать на частые вопросы священников с мест: все узнают общее обязательное решение Патриархии».

Последнее заслуживает отдельного внимания. Со слов уполномоченного, по отношению к католикам и лютеранам митрополит Вениамин вел мирную, а «не “воинственную линию”, как вел архиепископ Корнилий, будучи здесь заведующим». Смирнов свидетельствовал, что владыка «даже проявляет попытки сотрудничества и содружества, т. е. разрешил до решения Синода лютеранским пасторам служить для лютеранских общин в православных церквах». Это вполне характеризовало видение митрополитом Вениамином миссийных задач Церкви в Латвии. Однако 16 ноября 1948 года на заседании Священного Синода было признано считать «нецелесообразным разрешить лютеранам пользоваться действующими православными храмами для своих богослужебных собраний». Об этом владыка сообщал в выпуске епархиальных «Вестей».

На будущий год для него оставались нерешенными вопросы об увеличении количества духовенства в епархии; о ските-даче, где владыка смог бы уединиться для молитвы и писательских трудов. Были запланированы поездки по епархии для осмотра приходов и знакомства с прихожанами.