В 1945 году в Северной Америке насчитывалось около 320 русских православных приходов, из которых только около 20 были в ведении патриаршего экзарха. Еще в начале своего пребывания в Америке владыка Вениамин получил от одной женщины письмо, которое сохранил для себя как напутствие. В этом письме говорилось: «Когда придется Вам беседовать о Русской Патриаршей Церкви, смотрите не на них и не их слушайте [то есть отколовшихся], а внимайте всецело душою Господу, соприсутствующему Вам: Его только слушайте, о Нем только говорите; и о том, как Он Себя в душе Вашей в это время проявляет… Ведь Русская Патриаршая Церковь особенно тем отличается от дореволюционной нашей Церкви и от всех Церквей мира, что она волею Божиею стала чрез притеснения не от мира сего. Патриаршая Церковь за границей должна быть такая же: только тогда будет истинная духовная связь с Россией. И постепенно — не человеческими словами (митингами и воззваниями), а Господом чудесно призываемая в нее, — в нее вольется эмиграция. Думается мне…» «Прекрасно! Глубоко! Искренно у нее!», — пишет владыка.

В годы войны митрополит Феофил вынужден был предпринять определенные шаги по «сближению» с экзархом. По свидетельству юрисконсульта экзархата С.С. Парфенова, глава Северо-Американской митрополии лично приехал в Чикаго из своей резиденции в Сан-Франциско для переговоров с митрополитом Вениамином. «Непосредственные переговоры с ним, без арх[иепископа] Леонтия [Туркевича], — вспоминал Парфенов, — могли бы и тогда, пожалуй, привести к миру. Во время войны были иные условия. Экзарх Вениамин был на высоте своего положения и был незаменим». Когда через третьих лиц митрополит Феофил узнал, что в случае подчинения Патриарху он должен будет войти в подчинение патриаршему экзарху, то скоро отказался от этой встречи.

Тем не менее американские иерархи не могли не учитывать настроение русских людей. В 1943 году на Архиерейском Соборе было принято постановление о поминовении в молитвах о «восточных патриархах» Патриарха Московского и всея Руси Сергия. Тогда же принята была и другая резолюция, в которой запрещалось выступление духовенства с политическими речами с церковного амвона и на общественных собраниях.

Разделение среди мирян, клира и епископата Северо-Американской митрополии по вопросу об отношении к Патриарху нарастало. Митрополит Вениамин размышлял по этому поводу так: «…православным верующим людям нужно же веровать в Церковь. Мы читаем в символе веры: "Верую во едину святую… Церковь". А на деле каждый верит в себя самого. Церковь едина; и потому не может быть нескольких истинных церквей. Что-нибудь одно: или эмигрантская группа хранит всю истину, или она вся у Церкви на Родине. Если последнее верно, то эмигранты — в заблуждении. И неужели еще можно теперь думать кому, что Мать Русская Церковь ошибается, а мы здесь "соль земли"? Так думали о себе прежде эмигранты миряне; но уже перестали: слишком очевидна стала эта фантазия и им, и иностранцам. Пора и нам всем признать, что истина в Церкви Русской, а не в обособившихся группах. А если так, то Церковь руководится Духом Святым; и значит, ее действия и по отношению к Советской власти не только правильны, полезны для веры и для Родины, но и святы и обязывают к принятию их».

По свидетельству владыки, «народ (миряне)… стал сердцем за Родину, а это пододвинуло и клир». Он отмечал, что «народное движение» происходило не столько из мотивов церковных, «сколько из патриотических побуждений — любви к братьям русским, а Церковь в России и народ с армией и правительством теперь монолитно слились в общей борьбе против врагов. И потому сочувствие народу здесь переходит в сочувствие и Патриаршей Церкви; любовь к советскому правительству переносится и на Церковь в Советском Союзе (про живоцерковников тут даже и не поминают нигде и никогда. Это — мертвые люди и дела. Да и сами они нигде не появляются); и наоборот. Таков чудный Промысел Божий. Впрочем, это понятно и духовно: признание власти светской и Патриаршей Церкви — две стороны одной и той же Божией истины. Потому я радуюсь и тому свету, который светится в сердцах народа, хотя бы он зажегся и через патриотическое сочувствие».

Учитывая возможность церковного объединения, владыка не мог не задумываться и о собственном будущем. «Ради пользы той же епархии, где я был поставлен стражем, — полагаю, что с моей стороны нужна здесь жертва», — пишет он Патриарху. И хотя ему было «до слез болезненно» так уходить, владыка понимал, что в ином случае противоположная сторона никак не захочет примириться. Вместо себя патриарший экзарх предлагал прислать из Москвы «временного представителя Патриархии (экзарха с широкими полномочиями) как высшего (и над Феофилом) руководителя церковной жизни и администрации» в Америке. «Никаких "прав" мне не нужно; и денег не прошу, — писал он. — Вашему Святейшеству известно, что я неоднократно просил об освобождении меня от управления, но Вы не соглашались на сие. Может быть, приходит теперь это время?»

Большие надежды в деле церковного объединения владыка возлагал на Всеамериканский Собор, в котором должен был сыграть свою роль голос простого приходского духовенства и мирян. В марте 1944 года он писал Патриарху Сергию: «Архиереи всё откладывают Всеамериканский Собор с мирянами — по той же боязни участия народа в церковной жизни. А если и допускают его, — то стараются выбирать "нужных людей". — Мы ведь умеем, — говорил мне один протоиерей, — провести на Собор кого "хочем". Это есть грех против Церкви, — или против Духа Божия, живущего и в мирянах. Это уклон в католицизм с его "учащей и правящей" "Церковью". <…> Конечно, опасности могут быть и тут (в демагогии); но они угрожают меньше, чем "пресвитерианизм" духовенства (как, напр[имер], в обновленчестве) и самоволие архиереев без народа».

Наблюдая за процессами, происходящими в Северо-Американской митрополии, владыка делал вывод о том, что в случае успешных переговоров об объединении нельзя оставлять во главе «церковной жизни и администрации» здесь и митрополита Феофила, так как «он крайне вредит примирению». «А насколько м[итрополит] Феофил (и иные) озлоблены, — писал он уже позже Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Алексию (Симанскому), — видно и из того, как отнеслись они к "любвеобильному" посланию м[итрополита] Сергия в 1942 году о примирении, которое экзарх опубликовал в американских газетах». Тогда глава Северо-Американской митрополии проигнорировал это обращение и даже заявил, что не получал его. «Покойный Патриарх приказал мне напечатать его послание "Открытым письмом", что я и исполнил по послушанию», — продолжал владыка. И тут «группа священников и мирян» заявили в печати, что патриарший экзарх это письмо выдумал. «Когда я опроверг сию нелепость, те же стали поносить и м[итрополита] Сергия! Документы эти посылались в Патриархию, — подытоживает он. — Люди больны самолюбием… А меня епископы сильно не любят, прости нас, Господи».

Владыка предлагал теперь послать закрытым личным обращением новое письмо митрополиту Феофилу. «Теперь м[итрополит] не осмелится отмалчиваться, — особенно если прямо к нему будет обращение. Итак, "еще есть ниточка общения", — как выразился вчера в беседе со мною посол Громыко. И потому нужно и можно еще надеяться на примирение. Дай Бог им сей благодати смирения, а Вам отечески — материнского терпения. Если же они отнесутся и ко второму обращению (через делегата ли или на послание) упорными, тогда Церковь, по ап[остолу] Павлу, после первого и второго вразумления, отвращайся (Тит. 3, 10). Будем молиться: да не будет сего».

Ради переговоров о примирении митрополиту Вениамину пришла мысль пригласить представителей Северо-Американской митрополии на Поместный Собор в Москву. Он писал: «Я верил, что делегаты увидят тут свою ошибку и примирятся. И действительно, приглашение их на Собор вызвало чрезвычайное движение и в духовенстве, и среди мирян. Слышно было, что "митрополичий (епархиальный) совет" послал пространную телеграмму м[итрополиту] Феофилу в С[ан]-Франциско с настойчивым советом непременно послать в Москву делегацию: иначе грозила бы опасность внутреннего взрыва против епископата среди духовенства и мирян. Об этом мне совершенно открыто заявил и председатель союза священников с секретарем».

В русско-эмигрантских кругах реакция на это приглашение была воспринята неоднозначно. Противники объединения забеспокоились. 30 декабря 1944 года газета «Россия» опубликовала заметку «К выбору Патриарха», где говорилось следующее: «Все Зарубежные Церкви, в том числе и американские, должны твердо и определенно ответить на это предложение, что пока существует советская власть в России, никакого участия в выборах Патриарха Зарубежная Церковь принимать не будет и никакой власти над собой со стороны такового Патриарха не признает, так как в свободу Церкви при советской власти не верит». В то же время посол СССР в США А.А. Громыко сообщал в Москву, что в Вашингтоне его посетил юрисконсульт митрополита Феофила Ральф Аркуш и в ходе встречи выразил мнение, что присутствие на Соборе их представителей «сыграло бы огромную роль в деле объединения Православной Церкви в Америке, ныне разобщенной на множество ветвей». Эта заинтересованность, по-видимому, диктовалась представителями Епископальной церкви, членом которой до недавнего времени был сам Аркуш.

В качестве делегатов от Северо-Американской митрополии на Собор митрополитом Феофилом были определены епископ Алексий (Пантелеев) и протоиерей Иосиф Дзвончик. Ральф Аркуш как «антипатриархист» советскую визу на въезд не получил. Однако и названных двух представителей митрополита Феофила на Московский Собор не допустили, задержав их из-за «нелетной» погоды в Сибири. Делегаты прибыли из Красноярска в Москву по железной дороге только 10 февраля, когда работа Собора была завершена.

Прибывшие передали Священному Синоду два документа: «Доклад Русской Православной Церкви в Америке Всероссийскому Церковному Собору 1945 года» и «Наказ делегатам Русской Православной Церкви в Америке, посылаемым на Всероссийский Церковный Собор 1945 года». В этих документах установление отношений с Московской Патриархией предполагалось только при условии предоставления Северо-Американской митрополии полной автономии. Ознакомившись с этими документами, владыка Вениамин писал Синоду: «Эта группа, в сущности, желает быть автокефальной, хотя говорит лишь будто бы об "автономии". Связь "автономистов" выражается лишь в том, что избранный глава автономной церкви не утверждается Матерью-Церковью, а лишь решение об избрании его посылается к "сведению" в Патриархию. Еще есть пункт об апелляции епископов против главы автономного округа. Да еще будут получать они мощи и св[ятое] миро от Матери-Церкви. Это — почти фактическая автокефалия. И самый наказ делегатам направляется Матери-Церкви не в смысле просьбы, а уже в виде готового решения; делегаты же лишь должны привезти отсюда ответ о… реагировании Патриархии на их ультимативное решение».

Несмотря на это, владыка просил Синод «всемерно сохранить и мудрую осторожность и даже любовь» к посланникам, утверждая, что они выражают мнение не большинства, а только «архиереев и наиболее самочинных клириков и политиков из мирян». В качестве выхода из сложившейся ситуации он в очередной раз предлагал созвать Всеамериканский Церковный Собор, на котором Московскую Патриархию будет представлять специальный «делегат» из Москвы, облеченный патриаршими полномочиями. Также он полагал, что в этом случае нужно будет «пойти навстречу автономии», но умеренной, а не «автокефальной» и «снять запрещение с Американской епархии (Церкви), иначе невозможно нам работать совместно с запрещенными».

Вскоре Священный Синод постановил, чтобы все епархии в Северной Америке были объединены в митрополичий округ — экзархат Московской Патриархии. А для избрания главы экзархата в мае 1945 года необходимо созвать Всеамериканский Православный Собор под председательством архиепископа Макария (Ильинского). Но Собор этот так и не состоялся из-за активного противодействия митрополита Феофила. 23 февраля 1945 года владыка Вениамин написал Патриарху Алексию: «Теперь ясно, что переговоры с м[итрополитом] Феофилом, по-видимому, возможны, но с одним условием, если я удалюсь из Америки». Владыка просил обсудить этот вопрос на Священном Синоде.

Состоялась первая и последняя встреча двух американских иерархов. О деталях их разговора нам ничего не известно, но вскоре после встречи владыка Вениамин выехал в Нью-Йорк и в телеграмме Патриарху Алексию с горечью сообщал: «Посетил Феофила. Тяжелое впечатление. Хочет отложить вопрос до осени. Что делать?» Условия, выдвинутые Москвой, не устраивали митрополита Феофила, и он решил тянуть время. При этом как со стороны духовенства и мирян, так и со стороны представителей Епископальной церкви требовали от него решительных действий. В частности, американские епископалы, пользующиеся значительной поддержкой правительства США, видели в сближении с Православной Церковью реальную возможность «объединения христианского мира». Именно с таким заголовком — «Объединение христианского мира — благодатнейшая цель: Воссоединение Восточной и Англиканской церкви» — опубликовал еще в 1904 году в «Американском православном вестнике» свою статью будущий глава Северо-Американской митрополии, а тогда священник Феодор Пашковский. Святитель Тихон (Беллавин), бывший в то время епископом Алеутским и Северо-Американским, в своих письмах к митрополиту Флавиану (Городецкому) так признавался об этом: «Голова кругом идет от своих, а тут еще пристают епископалы: не только приглашают на рукоположение своих епископов, а просят еще и участвовать в оных или же прислать св. мира, — вот чего захотели! Конечно, два последних я решительно отклоняю».

При этом со стороны Епископальной церкви не раз оказывалась самая искренняя поддержка русским приходам в Америке в сложные периоды их существования. Так, в 1925 году, когда Свято-Никольский кафедральный собор в Нью-Йорке был передан по суду обновленческому «митрополиту» Иоанну (Кедровскому), епископалы предоставили главе Северо-Американской митрополии владыке Платону половину своего храма в Нью-Йорке, отгородив ее капитальной стеной. Они неоднократно оказывали помощь и митрополиту Феофилу, в том числе субсидируя обучение семинаристов Свято-Владимирской духовной семинарии в Колумбийском университете и предоставляя в распоряжение митрополии само здание семинарии. Юрисконсульт митрополита Феофила Ральф Аркуш сохранил с представителями Епископальной церкви тесные дружеские и деловые связи. В свою очередь, в лице главы Северо-Американской митрополии епископалы видели подходящую фигуру для «межхристианского диалога» и различных интеграционных процессов. По мнению С.С. Парфенова, «епископалы-масоны» являлись основными «ментарами» митрополита Феофила. Парфенов не скрывал, что и сам когда-то состоял в масонской ложе, а потому утверждал, что знает, о чем говорит.

Учитывая все это, владыка Вениамин считал нужным вести с епископалами «весьма осторожную линию». «Протестантизм — вот что угрожает Православию, — писал он Патриарху Сергию в феврале 1944 года. — Не католицизм, а больше епископальное сближение опасно нашей церкви [в Америке]. И на это нужно смотреть открытыми глазами. Я бы мог привести массу фактов. И в будущем докладе моем я постараюсь высказать свои мысли об этом, подтверждая фактами. Сейчас скажу: нередки случаи т[ак] наз[ываемого] "интеркоммуниона" [совместного служения с инославными, которые заканчивались совместным причащением] между духовенством русской и епископальной церквей». Поэтому в числе прочих задач в Америке патриарший экзарх видел своей «индивидуальной миссией» защиту «твердого Православия». Он старался избегать собраний епископалов (даже и патриотических), если они совершались в их храмах. Не удивительно поэтому, что последние предпринимали активные шаги по устранению патриаршего экзарха из переговорного процесса, заявляя о своем желании посредничать в переговорах с Москвой и выставляя фигуру митрополита Вениамина в неблагоприятном свете.

Еще 26 января 1945 года, когда владыка Вениамин находился в Москве, в газете «New York Times» появилась заметка, в которой говорилось о создании некоего Фонда помощи Русской Церкви. Его возглавил представитель Епископальной церкви Лауристон Скэйф, организовавший сбор средств «на восстановление духовного общения между Русской Православной Церковью в Америке и Матерью-Церковью в России». Так решено было «помочь установлению и поддержанию канонического и юридического положения в их взаимоотношениях». В газетной заметке открыто говорилось об ожидании Вселенского Собора Восточных Православных Церквей и отмечалось, что «многие из передовых членов этой церкви в этой стране хотели бы видеть каноническое разрешение употребления английского языка при богослужении, принятия григорианского календаря и другого рода приспособления традиционных церковных форм к современным условиям американской жизни». Фонд ставил своей задачей не столько содействие объединению Русской Православной Церкви, сколько желал ее видеть частью Американской Православной Автокефальной Церкви с возможностью учреждения собственного Патриархата. В кулуарах обсуждалось, что в качестве главы такого Патриархата мог бы выступить митрополит Феофил либо греческий архиепископ Афиногор (Спиру). Отношения между архиепископом Афиногором и правительством США были очень тесными и достигли своего апогея, когда он в 1948 году был избран Вселенским Патриархом. Для перелета в Стамбул ему был даже предоставлен отдельный «президентский» самолет. Таким образом, связи между США и Вселенским Патриархатом еще более упрочились во время холодной войны.

О планах по созданию Американской Православной Автокефальной Церкви сообщал в переписке с епископом Иоанном (Шаховским) и протоиерей Северо-Американской митрополии Иоанн Чепелев. В частности, о подготовке Всеамериканского Церковного Собора всех ветвей Православной Церкви он писал так: «К этому Собору греки уже подготовили здешних сирийцев, отчасти сербов, румын. Что же будет представлять этот Всеамериканский Церковный Собор всех ветвей Православной Церкви? Туда явятся более тысячи одних священников. Конечно, Собор этот будет происходить под председательством самого Патриарха Вселенского, либо под председательством его правой руки архиепископа Афиногора. Если мы поедем на этот Собор, нас там будет ничтожное меньшинство. Ясно, что вопрос об организации Американской Православной Церкви там решится в духе, желательном грекам». Здесь налицо было соперничество русской и греческой Православных Церквей на Американском континенте. Для епископалов же казалось вполне реальным соединиться с такой объединенной Православной Церковью, усилив свои позиции не только в Америке, но и в мире в целом.

О постепенном переходе на английский язык в богослужении, а также о том, что «это обстоятельство поможет слиянию всех ветвей Православия в Америке и, возможно, поведет к созданию одной Православной Церкви», говорилось и в «Докладе Русской Православной Церкви в Америке Всероссийскому Церковному Собору 1945 года», который готовился при непосредственном участии митрополита Феофила. В этом смысле его позиция с 1904 года не изменилась и была созвучна чаяниям представителей Епископальной церкви.

Принимая во внимание эти факты, можно понять Парфенова, который с обеспокоенностью писал Патриарху Алексию об автономии Северо-Американской митрополии: «М[итрополит] Феофил — со своими каменщиками — строит свою арку. У них только нет одного — верхнего камня: именного Вашего — Вашего благословения. Ваше благословение им нужно, как завершительный камень для их арки. Зная "окаменелую" "душу" Феофила, могу определенно сказать, что он не оставит своих каменщиков. Цель — полная "самостийность". "Автономия" — это "Троянский конь" для Вашей епархии и Америки».

Препятствием к такому «строительству» выступал также патриарший экзарх митрополит Вениамин. В августе 1945 года канцлер Федеративного греко-католического православного ведомства Америки Джордж Филлис в обширной телеграмме на имя Патриарха Алексия сообщал: «Митрополит Вениамин враждебен по отношению ко всем и совершенно не понял практических нужд Церкви Америки, ее народа, духа страны <…> Дух страны, совесть и привычки американских уроженцев не допустят иных отношений, кроме чисто церковных, основанных на декреталиях седьмого Вселенского Собора. Если будут сделаны великодушные уступки, как бы со стороны матери по отношению к дочери, группе митрополита Феофила, то Вы можете рассчитывать на их веру и добрую волю в деле сотрудничества больше, чем на формализм суровых уставов». По этому поводу Парфенов писал Патриарху: «Епископалы, стоя на протестантской точке зрения канонов, не понимают православного учения и считают вполне достаточным установить отношения Русской Православной Церкви в Америке к Московской Патриархии по образцу своих отношений к Англиканской церкви в Англии». Похожая ситуация просматривалась и в действиях самого митрополита Феофила, считавшего, что при формальном признании Патриарха Московского можно вполне сохранить свою самостоятельность в Америке. Каноническое сознание здесь полностью отсутствовало. И было ясно, что патриаршего экзарха митрополита Вениамина в качестве участника переговоров не желали видеть ни представители Северо-Американской митрополии, ни представители Епископальной церкви. Все теперь ожидали приезда нового патриаршего посланника из Москвы.

Кандидатура такого посланника готовилась давно. Еще в феврале 1944 года народный комиссар Госбезопасности СССР В.Н. Меркулов направил Сталину секретную записку, в которой говорилось, что «вследствие старости и плохого состояния здоровья митрополит Вениамин не может развернуть работу по отвоевыванию на свою сторону оппозиционных приходов». Поэтому предлагалось следующее: «Ввиду того, что митрополит Николай [Ярушевич] в настоящее время является членом Государственной Чрезвычайной Комиссии по установлению и расследованию немецких злодеяний, Патриарх Сергий намерен командировать в Нью-Йорк Рязанского архиепископа Алексия (Сергеева) с личным секретарем (Алексий является агентом НКГБ СССР)». Данную поездку комиссариат госбезопасности намечал использовать для организации разведывательной резидентуры в США, в задачу которой входило: «1) проведение работы по воссоединению с Московской Патриархией всех русских православных церквей в США и распространение на них патриаршего влияния, 2) завязывание нужных связей и вербовка полезных нам лиц для ведения разведывательной работы в США».

После того, как необходимые указания были получены и время определено, 25 августа 1945 года Совет по делам Русской Православной Церкви докладывал заведующему отделом США НКИД СССР, что Патриарх командирует в Америку архиепископа Алексия «для ознакомления с состоянием русских православных приходов в США и налаживания церковной жизни этих приходов». В этом сообщении также говорилось, что срок пребывания архиепископа Алексия в Соединенных Штатах будет зависеть от церковной обстановки и, возможно, он останется здесь «в качестве руководителя православными приходами патриаршей ориентации». Отдельная приписка рукой на документе гласила: «Вениамину и другим епископам пока об этом не должно быть известно». То, что архиепископ Алексий еще до своей епископской хиротонии был завербованным агентом НКГБ СССР, в церковной среде знали. Знал об этом и митрополит Феофил. Так или иначе, к встрече патриаршего посланника было все готово.

В апреле 1945 года малый Архиерейский Собор во главе с митрополитом Феофилом отклонил условия Патриарха Алексия об объединении, которые были переданы делегатам Северо-Американской митрополии в Москве, и назначил комитет для созыва Всеамериканского Собора. 25 мая Архиерейский Собор в Чикаго подтвердил апрельское решение малого Архиерейского Собора. И Всеамериканский Собор был отложен до осени.

Понимая, что в сложившейся ситуации необходимо действовать решительно, митрополит Вениамин 4 июня телеграфировал в Москву: «Мы будем бороться за воссоединение отдельных приходов. Когда приедет архиепископ Алексий [Сергеев], мы должны созвать наш Всеамериканский собор». В следующей телеграмме он сообщал: «Мы решили провести многочисленные собрания в течение этого лета по праздничным дням, испрашивая Вашего Указа на состав всего Собора из семи-восьми [архиереев] вместе с архиепископом Алексием [Сергеевым]». И добавлял: «Я нуждаюсь в отдыхе по будням на все лето».

События последних месяцев и постоянные разъезды серьезно подорвали силы 65-летнего экзарха. Кроме того, в трудные периоды жизни он искал уединенного молитвенного подвига, следуя словам апостола: Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, — и дастся ему (Иак. 1, 5). Владыке необходимо было подвести итог событиям предшествующих лет, записать необходимое и собраться с мыслями. Расставание с Америкой казалось близким. После получения советского гражданства у владыки появилась слабая надежда на возвращение на Родину. В Москве его имя было даже внесено в список лиц, представленных к правительственной награде за большую патриотическую работу в годы войны. Однако резолюция В.М. Молотова на докладной записке Г.Г. Карпова в отношении американского экзарха гласила: «Это — неудобно и нецелесообразно». Действительно, известие о получении американским экзархом советской государственной награды могло быть истолковано в Америке превратно. С другой стороны, факт признания его заслуг вдали от Родины мог значительно облегчить жизнь владыки в дальнейшем. В Советском Союзе медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» были награждены многие священнослужители, в том числе митрополит Николай (Ярушевич) и архиепископ Алексий (Сергеев). Другое дело, что на лицевой стороне этой медали располагалось профильное погрудное изображение Сталина в маршальской форме с надписью: «Наше дело правое. Мы победили». Эту награду владыка не увидел. Однако возвращение на Родину становилось все реальнее, но пока он должен был продолжать святительские труды в Америке.

Среди духовенства и мирян Северо-Американской митрополии нарастало недовольство выжидательной позицией своих иерархов, а также антипатриархийной пропагандой в американской печати. Сюда стали доходить сведения о присоединении к Московской Патриархии всего Западно-Европейского экзархата во главе с митрополитом Евлогием (Георгиевским) и о принятии под омофор Патриарха приходов в Маньчжурии. К тому времени Патриарх Алексий совершил большую поездку по Ближнему Востоку, в ходе которой встречался с Патриархами древних Поместных Церквей, что для многих православных людей за рубежом стало свидетельством признания Московского Патриарха Вселенским Православием.

Вопросы о воссоединении с Патриаршей Церковью все чаще поднимались на различных собраниях и в церковных комитетах. При этом было ясно, что «многие священники поддерживают Феофила из-за куска хлеба, боясь лишиться места в церкви, единственного для них источника существования», — передавал в Москву слова протоиерея Котлярова стажер советского генконсульства Храмеев. Эти слова подтверждал и генеральный Консул СССР в Сан-Франциско Михаил Сергеевич Вавилов, который в октябре 1945 года в секретном письме поверенному в делах СССР в США Николаю Васильевичу Новикову сообщал: «…большинство приходов (примерно 300) находятся у Феофила, настроения которого были, являются и нет никакого сомнения — будут антисоветскими <…> Однако подавляющее большинство прихожан и большое количество священников стоит за воссоединение».

6 сентября 1945 года в США прибыл архиепископ Ярославский и Ростовский Алексий (Сергеев) вместе со своим секретарем Анатолием Николаевичем Козловским. Их торжественный прием был подготовлен и осуществлен духовенством и мирянами Северо-Американской митрополии, а также патриарших приходов, объединившихся в специальный Комитет по встрече посланников из Москвы. К визиту проявили интерес различные американские религиозные организации, полагая, что он будет содействовать делу объединения русских православных приходов. Митрополит Феофил для переговоров создал посредническую комиссию под председательством архиепископа Виталия (Максименко). Но архиепископ Алексий отказался сотрудничать с данной комиссией, настаивая на личной встрече с управляющим митрополией.

С самого начала архиепископ Алексий резко дистанцировался от патриаршего экзарха митрополита Вениамина и даже не служил вместе с ним. При этом посланник из Москвы вел себя грубо и некорректно. Уверяя окружающих, что наделен особыми патриаршими полномочиями, он отстранил владыку от управления экзархатом и не только не советовался с ним по «американским вопросам», но совершенно не прислушивался к его мнению. Видимо, задачей архиепископа Алексия было также подготовить почву для удаления владыки Вениамина из Америки. Он полагал, что сможет оставаться здесь долго и прямо ходатайствовал перед Патриархом Алексием об удалении митрополита Вениамина от управления. Патриарх на это отвечал: «…вопрос о митрополите Вениамине нахожу преждевременным. Окончательных решительных действий не принимайте до получения от нас указаний в связи с вашим докладом». Несмотря на то, что в органах госбезопасности было уже принято решение о владыке, Патриарх продолжал настаивать на том, что митрополит Вениамин здесь необходим и должен продолжать служение до окончания переговоров.

Тем временем под давлением паствы и ближайшего окружения митрополит Феофил согласился на личную встречу с патриаршим посланником. Она состоялась 25 октября 1945 года в резиденции митрополита. Он предъявил архиепископу Алексию условия воссоединения: полная автономия, утверждение его главой церкви в Америке и невмешательство Московской Патриархии во внутренние дела автономии. Архиепископ, ссылаясь на то, что пункты условий представлены на английском языке, потребовал их перевода на русский и отложил обсуждение до следующей встречи. В ответ на это Патриарх телеграфировал в Америку: «Условия митрополита Феофила признаю неприемлемыми». Вскоре архиепископ принял у себя комиссию митрополита Виталия, но и в этот раз никаких решений не последовало, так как, по заявлению митрополита Виталия, комиссия носила исключительно информационный характер и решать вопросы самостоятельно не могла.

Вторая и последняя встреча архиепископа Алексия с митрополитом Феофилом состоялась 8 ноября 1945 года. На этих переговорах патриарший представитель выдвинул следующие требования: признать Патриарха Московского и всея Руси Алексия главой Американской Церкви; разорвать все отношения с главой Русской Зарубежной Церкви митрополитом Анастасием (Грибановским) и созвать в ближайшее время Всеамериканский Церковный Собор. В случае принятия этих требований архиепископ Алексий обещал снять запрещение с иерархии митрополии и поставить перед Патриархом вопрос об отправке делегации во главе с митрополитом Феофилом в Москву для дальнейшего урегулирования вопроса об объединении. Ответ на эти «контрусловия» митрополит Феофил отложил до Собора архиереев в Чикаго, который назначил на декабрь.

Вскоре митрополит Феофил выпустил оповещение, в котором заявил, что условия, предложенные Москвой, являются для него неприемлемыми, и призвал свою паству к сохранению существующего положения. Для выяснения церковно-общественного мнения по данному вопросу он решил прежде созвать собрание клириков и мирян Нью-Йоркского и Нью-Джерсийского округов и поставить на нем вопрос о существующем положении Американской Церкви. Архиепископ Алексий в ответ опубликовал обращение к архиереям, клирикам и мирянам Северо-Американской митрополии, в котором, в свою очередь, разъяснял позицию Московской Патриархии, а также всю предыдущую историю переговоров об объединении, убеждая принять условия Москвы.

Собрание клириков и мирян Нью-Йоркского и Нью-Джерсийского округов показало, что значительная их часть высказалась за немедленное и безусловное воссоединение с Патриархией. Председательствующему на собрании архиепископу Виталию так и не удалось провести подготовленную заранее резолюцию, благодаря чему собрание разошлось, не приняв вообще никаких официальных решений. Архиепископ Алексий еще раз попытался вступить в переговоры с митрополитом Феофилом, но тот от них уклонился.

К участию в заседаниях Архиерейского Собора Северо-Американской митрополии, который проходил в Чикаго в течение трех дней, патриарший посланник также допущен не был. Однако напечатанный заранее доклад архиепископа был заслушан на второй день заседаний. Итогом Архиерейского Собора, который завершил свою работу 19 декабря, стало решение о созыве Всеамериканского Церковного Собора в 1947 году, где должен был быть окончательно поставлен «наиболее острый вопрос о возобновлении отношений с Российской церковью». На это Патриарх Алексий телеграфировал в США: «…Отсрочка Собора на 1947 г[од] свидетельствует, по-моему, о желании м[итрополита] Феофила и иже с ним протянуть время, а там-де "даст Бог дело покажет, в какую сторону действовать… " Такой маневр нам не нравится».

Ввиду этих событий владыка Вениамин чувствовал свое пребывание в Америке совершенно излишним и еще в октябре 1945 года в письме к Патриарху писал: «Отпустите меня в монастырь. Я уже дело это готовил в последнее время. Большую часть тех сумм, которые Вы дали мне на выкуп нашего подворья, я (по совету практичных людей) употребил не на это, потому что район не подходящий; а внес деньги на приобретение монастыря: огромный и хороший храм, епископальная миссия, и рядом 2 дома. Очень дешево… И вот туда мне и хотелось бы уйти… Ваше святейшество! Не торопитесь отказывать мне. Я знаю (и а[рхиепископ] А[лексий] говорил), что нужда в служителях церкви большая. Верно. Но одним человеком меньше — не такая уже беда! <…> Я еще и у святейшества П[атриарха] Сергия просился перев[ода]. А теперь у Вас и у Свящ[енного] Синода прошу: отпустите… Если же не совсем, то хотя бы на время — года на 3 или более. <…> Почему прошу? О душе пора думать! Я знаю: можно возражать против этого… Но поймите и меня, Владыко. Слава Богу, не сгораю от властолюбия; денег не люблю. А о душе думаю все ж… Как я растерял духовную благодать! А без нее — скучно и пусто. <…> В монастыре <…> мы предлагали организовать зачаток православной Миссии: печатание, переводы, воспитание будущих кандидатов прав[ославной] амер[иканской] церкви. У меня есть способности организации служб (по возможности монастырских) и книжной работы. И кто знает; мо[жет] б[ыть], я послужу церкви ("Богданной" мне, как писал П[атриарх] Сергий в 1933 г.) этим путем больше, чем администрацией?! Но главное — моя душа, душа оголодавшаяся, растерявшаяся. Если бы Вы согласились на это, то мы попросили бы дать нам право Ставропигии. Вот и вся просьба… Если Богу угодно, то отпустите меня с миром! Будем молиться за Вас. Молю: не спешите отказывать. Конечно, я послушаюсь, что бы Вы ни решили, — но выслушайте мою душу».

В ответном письме Патриарх отвечал: «По Вашему личному вопросу скажу, что, хотя Вы и очень цены нам как архипастырь действующий, и — там ли, в мори далече (Пс. 64, 6), или здесь, на Руси, — однако не смею "вопреки глаголати" Вашему желанию уединиться в обители, тем более что она так, по-видимому, благоприятно устрояется в Ваших краях, где к тому же она под Вашим руководством и при Вашем непосредственном участии может принести большую духовную пользу окрест живущим и чающим Христова утешения в духе православного подвижничества. Но это — еще впереди, а пока — Вы еще потрудитесь на своем месте во славу и торжество нашей Церкви». Митрополиту Вениамину ничего не оставалось, как с терпением и смирением принять указание Патриарха.

Все шло к тому, что владыка Вениамин повторит судьбу митрополита Сергия (Тихомирова), оставшегося в далекой Японии. В 1940 году митрополит Сергий был вынужден отойти от управления делами Русской Православной Церкви в Японии и уйти на покой. В октябре 1944 года он уже имел на руках документы о советском гражданстве, но в мае 1945 года был арестован по подозрению в шпионаже в пользу СССР и заключен в тюрьму. Во время тюремного заключения митрополит Сергий получал корреспонденцию и необходимую помощь через советское посольство в Японии. Об этой помощи и о своем самочувствии во время заключения владыка Сергий сообщал в письме, которое одновременно являлось и ответом на письмо митрополита Вениамина из СССР о Соборе в Москве. По-видимому, это его послание было последней весточкой из Японии. Когда через сорок дней митрополит Сергий был выпущен на свободу, здоровье его оказалось окончательно подорванным. Спустя пять дней после освобождения, 10 августа 1945 года, он скончался в своей однокомнатной квартире. Святитель был похоронен на кладбище Янака в Токио, рядом с могилой своего предшественника и наставника равноапостольного Николая Японского.

27 марта 1946 года преемник владыки Сергия Японский епископ Николай (Оно) и другие зарубежные иерархи Дальнего Востока воссоединились с Московской Патриархией и обратились к митрополиту Вениамину с просьбой послать им епископа Патриаршей Церкви. В июне 1946 года владыка на это обращение Японской Церкви писал Патриарху Алексию: «Здесь нет нужных кандидатов. Покойный Митр[ополит] Сергий дважды звал меня помощником. Патриарх Сергий в 1931 году отложил решение на будущее. Верую, настал момент воли Божией трудиться там, если благословите Вы это мне. Спасительное примирение в Америке без меня легче. Временно заменить можете одним из 13 архиепископов. Лучше не откладывать решения». В ответ Патриарх телеграфировал: «В Японию мы направляем епископа из Москвы. Ваши доклады нам очень нужны, еще не получены. Пока действуйте в Америке». Экзарх в очередной раз продолжил «действовать» в Америке, хотя сил и средств для этого у него уже не оставалось.

По свидетельству митрополита Григория (Чукова), митрополит Вениамин безуспешно просил Патриарха также о своем переводе в Латинскую Америку, куда ранее был определен иеромонах Феодор (Текучев) после своего наречения епископом Аргентинским. «Это желание м[итрополита] Вениамина, по-моему, вполне можно было бы осуществить, — писал митрополит Григорий. — 1) В миссионерских целях такое перемещение было бы полезно для дела Церкви; 2) м[итрополит] Вениамин мог бы уйти отсюда с честью как Экзарх Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] в Южной Америке; 3) Патриаршая Церковь получила бы новый Экзархат (переместила бы его из Сев[ерной] Америки, учреждая в последней "Митрополичий автономный округ")». Бог судил иначе. Владыку не отпускали.

Международная обстановка стремительно менялась. Положительный образ СССР как союзника по антигитлеровской коалиции теперь трансформировался в общественно-политической жизни США в образ врага. В русско-эмигрантских кругах, настроенных к Советам враждебно, проснулось воинственное воодушевление. Впрочем, в американской армии такие настроения среди белых эмигрантов присутствовали давно. Ярким примером тому служит фигура Бориса Пашковского, единственного сына митрополита Феофила. Зимой 1920 года он поступил в военно-морские части Белой армии, где использовался в качестве переводчика на крейсере «Генерал Корнилов». Вместе с Врангелем эвакуировался в Стамбул, а после возвращения в США поступил в Спрингфилдский колледж (штат Массачусетс) и получил степень бакалавра в области физического воспитания. Здесь Пашковский укоротил свою фамилию до «Пэш» и вплоть до начала Второй мировой войны преподавал физкультуру и тренировал бейсболистов в Высшей школе Голливуда в Лос-Анджелесе, дослужившись там до главы Атлетического департамента. С 1940 года он служил в армии. В 1942–43 годах руководил службой безопасности на работах по созданию атомной бомбы (Манхэттенский проект) и пользовался репутацией ярого антикоммуниста. Не случайно митрополит Вениамин в докладе митрополиту Сергию (Страгородскому) в ноябре 1943 года писал: «…десять этих протекших лет были в сущности периодом непрестающих гонений на меня со стороны отколовшихся (доносил же на меня м[итрополит] Феофил правительственной разведке, в коей служит — по слухам — его собственный сын, — что я коммунист и должен быть преследуем)». Эти слухи оказались правдой.

О своей роли в разоблачении советских агентов в мае-октябре 1943 года в лаборатории Лорэнса при Калифорнийском университете и в атомном центре Лос-Аламос (штат Нью-Мехико) Борис Пэш с упоением рассказывает в своей книге «The Alsos Mission». В 1943 году он возглавил отдел контрразведки Четвертой Американской армии, штаб которой располагался в Сан-Франциско, как и резиденция его отца. Затем отличился как военный руководитель миссии «Алсос», которая собирала информацию об «атомной бомбе Гитлера» на завершающем этапе Второй мировой войны. Разыскивал германские лаборатории и хранилища ядерного сырья, а также задерживал немецких ученых. К середине 1946 года Борис Пэш был направлен в Токио, где служил в штабе американской оккупационной армии под командованием генерала Дугласа Макартура в качестве начальника отдела по связям с иностранцами. Позже возглавил оперативное подразделение РВ/7, направленное на сдерживание советской экспансии в Европе. Занимался он также ликвидацией двойных агентов и осуществлял подрывные операции в сфере основного противника, то есть Советского Союза. К концу 1953 года Пэш вернулся в Сан-Франциско, где занял пост начальника отдела криминальных расследований при разведке 6-й армии и дослужился до чина полковника армии США.

Нет никаких сомнений в том, что государственное участие в церковных делах имело место не только в СССР, но и в Соединенных Штатах. Одним из ярких примеров того явился успех миссии епископа Питтсбургского Вениамина (Басальги) в Японии по отторжению православных приходов от Московской Патриархии при активной поддержке американских оккупационных войск и самом активном участии Бориса Пэша. Его письма из Японии к отцу достаточно ярко свидетельствуют об этом. Так, 30 января 1947 года он писал: «Дорогой Пап. Просто быстренькая записка, чтобы сказать тебе, что и Пус [так Борис Федорович называет свою супругу], и я очень благодарны за твое внимание. Только — пожалуйста, не пиши мне никаких грамот — по крайней мере, пока из армии не уйду. Также не говори никому, что я имею в этом деле (церковном) какое-либо отношение. Также никому не показывай тех писем, которые я тебе писал. Если ты вообще из гордости за мои дела говорил кому-либо, что, может быть, я принимал какое участие, просто скажи, что ты так предполагал, потому что я здесь на службе. Даже если официальные лица спросят тебя. Дело в том, что Москва немножко чересчур сильно заволновалась». В другом письме от 8 февраля 1947 года он подробно пишет, как хорошо устроился в Японии епископ Вениамин (Басалыга), как он рукополагает новых священников и надеется на большое количество прихожан с наступлением теплой погоды. «Замечательно хорошо было все проведено здесь, — продолжает он, — и ясно подчеркнуто ложное положение советчиков здесь». Наконец, 29 июня 1947 года Борис Пэш сообщает: «Дорогой Па. Все продолжаем работать на страх врагам и удивление советчикам. Я доволен тем, что мы теперь поменяли немного тактику и начинаем с ними обращаться немного строже. <…> Надеюсь, что дела идут у тебя благополучно. Слыхал, что скоро будет Собор. <…> Если думаешь, что может помочь, то я с удовольствием пришлю на Собор свои взгляды. Здесь есть один амер[иканский] полковник, кот[орый] командовал Полтавской базой (амер[иканской]), и он говорил о том, что в церквях даже нельзя проповедовать и учить религии. Только можно служить. В церковь ходят только старые, т. к. нельзя принадлежать <к> ком[мунистической] партии и ходить в церковь».

Из этих писем видно, что отношения между отцом-митрополитом и сыном-контрразведчиком были доверительными и, можно сказать, не только семейными, но и деловыми. Оба, как им казалось, успешно боролись с коммунистами.

Другой «контрразведчик», архиепископ Алексий (Сергеев), завершал свою миссию в Америке. Поскольку его переговоры с митрополитом Феофилом ни к чему не привели, в Москве было принято решение об отзыве патриаршего посланника. К тому же до Патриарха стали доходить сведения о неподобающем поведении архиепископа и его разногласиях с митрополитом Вениамином. Авторитарные методы, к которым прибегал патриарший посланник, отстранив от управления епархией законного экзарха, вызывали недоумение у окружающих. Владыка Вениамин был вынужден уступать и подчиняться напору архиепископа Алексия, признавая, что с последним даже бесполезно спорить. Так, по требованию патриаршего посланника владыка должен был наградить некоторых лиц из духовенства, лично считая, что они этих наград не заслуживают. Кроме того, по словам владыки, архиепископ Алексий потребовал от него подписать заранее приготовленный документ, якобы «для внутреннего употребления», в котором говорилось, что вся деятельность патриаршего экзарха, касающаяся политической стороны жизни в России, «ни в какой мере не является выражением воззрений Русской Церкви» и что «Р[усская] Церковь никогда не вмешивалась в политическую жизнь Родины и проч[ее] и проч[ее]». Это предложение митрополит Вениамин категорически отверг. В своем докладе Патриарху он писал: «Я решительно отказался дать свое имя под этими обеими неправдами. Напрасно я ссылался на авторитет Патриарха Сергия, — который в особом письме дал мне указания (точнее спросил моего ответа: как я работаю здесь, в Америке, на пользу Советского Союза? — что, конечно, важно было и для нашей Церкви, и для Родины, и даже для Америки, союзницы нашей). <…> Напрасно я указывал арх[иепископу] Алексию, что и Ваше Святейшество двукратно, в беседах с заграничными корреспондентами, заявляли для заграницы, что одним из важнейших достижений Церкви за время войны было полное единогласие в деле защиты Родины и вообще во взаимных отношениях Церкви и Правительства. И я лично глубоко убежден не только в совершенной правде этого сотрудничества, не только в огромной, первостепенной важности такого взаимоотношения, — но и в полной искренности таких заявлений <…>, к счастью Церкви (и моему), я уверен в правде и искренности дружелюбия Церкви с Правительством; я видел это сам в Москве; а иначе я был бы не только разочарован, но и усомнился бы в истинности пути нашей Церкви по существу (только с другой стороны, чем делают раскольники). И потому я отказался дать фальшивую подпись и вредную, по существу, декларацию…»

О том, что архиепископ Алексий пытался воспрепятствовать деятельности патриаршего экзарха в Америке, митрополит Вениамин жаловался и второму секретарю посольства СССР в США Ф. Гаранину на встрече с ним в апреле 1946 года. По его словам, архиепископ Алексий утверждал, что «…все заявления о "дружбе русской церкви с советской властью" предназначены для внутреннего употребления, но не для пропаганды в Соединенных Штатах». «На этой почве, — продолжал Гаранин пересказ своего разговора с владыкой Вениамином, — даже делались попытки поссорить Веньямина с другими деятелями русской церкви в Америке». На недоумение экзарха посол отвечал, что поскольку вся его деятельность вытекает из его искренних убеждений и он видит в ней определенную пользу для дела Русской Церкви, то едва ли посол будет возражать против этого. На полях возле этого места в копии доклада посла Г.Г. Карпов отметил: «Тоже согласен»

«Отречение» митрополита Вениамина от его деятельности в Америке требовалось архиепископу Алексию и органам Госбезопасности для того, чтобы отделить его церковную миссию от интересов Советского Союза. Камуфлировать владыка этого не захотел. Для него отрицать участие Церкви в делах государства означало говорить неправду. Примеров такого участия в истории было предостаточно. При этом он не мог открыто протестовать против своевластия архиепископа Алексия, опасаясь помешать делу примирения в Америке. То, что отношения между ним и патриаршим посланником сложились «неважные», хорошо знали не только в его ближайшем окружении, но и в Москве. В записке Карпову от 24 декабря 1945 года Патриарх Алексий лаконично писал по этому поводу: «Слишком разные люди…» Владыка, в свою очередь, просил Патриарха: «Пожалуйста, освободите (нас) здесь от результатов двоевластия». Скоро это затруднение разрешилось удалением архиепископа Алексия из Америки.

Наблюдая за действиями и поведением посланника из Москвы, митрополит Вениамин вынужден был смягчить свое отношение к противоположной стороне. По поводу примирения с митрополитом Феофилом он предлагал Патриарху уже следующие условия: «Широчайшая автономия, утверждение митрополита Феофила теперь, ни звука о Соборе, ни слова о прекращении политической борьбы… Я вообще склонен идти навстречу, до возможного предела. Хотелось бы лишь созвать Всеамериканский Собор, чтобы увидеть настроение представителей церкви всей. Я молюсь об этом (мире), желаю его, говорю и в проповедях. Народ и духовенство тоже желают…»

Далее владыка сообщал о передаче в его ведение Свято-Николаевского кафедрального собора в Нью-Йорке. И опасался, что если не будет примирения, то митрополит Феофил продолжит судебный процесс о церковном имуществе. Он сообщал Патриарху: «Но мы, не останавливаясь, продолжаем свое дело: служим, ремонтируем, чистим, украшаем, — приводим в порядок. Изыскиваем пути к сбору нужных денег. Уплачиваем текущие расходы, которые выросли до огромной цифры: до 700 долларов в месяц. (Лишь я один ничего не беру.) Уже получился у нас дефицит; пока, путем займа и пасхальных доходов, мы покрыли его; подальше нужно изобретать разные способы умножения доходов ("базары", фильмы, пикники, специальные сборы и проч[ее])».

За то время, когда Никольский собор находился в руках обновленцев, он пришел в сильную ветхость и требовал капитального ремонта. До 1945 года денежную помощь от Московской Патриархии экзархат совсем не получал. Когда же после поездки владыки Вениамина на Поместный Собор 1945 года эта помощь была предоставлена, то значительную ее часть экзарх был вынужден потратить на удовлетворение запросов патриаршего посланника архиепископа Алексия, который постоянно и настойчиво требовал денег на свое содержание.

Примирительная позиция митрополита Вениамина и его желание идти навстречу митрополиту Феофилу «до возможного предела» вызвали серьезные опасения как в Москве, так и в Америке. Не все одобряли и снятие запрещения с покойного митрополита Платона (Рождественского), которое испросил у Патриархии владыка Вениамин. Больше всего его утешало то, что хотя бы после смерти митрополит Платон воссоединится с Матерью-Церковью и за него можно теперь молиться «с миром в сердце». Сам он это объяснял так: «Я лично просил только за митрополита Платона. Живых я не разумел, — то есть митрополита Феофила и его сотрудников; так как они еще живы и могут принести покаяние сами или ходатайствовать о снятии запрещения». Действительно, позиция митрополита Платона по вопросу объединения существенно отличалась от позиции митрополита Феофила. Если тот не мог пойти на признание Москвы, опасаясь потерять свою паству, то митрополит Феофил, напротив, уходил от общения с Московской Патриархией и Патриархом вопреки устремлениям большей части клира и мирян. После кончины митрополита Платона владыка Вениамин в своей домовой церкви считал возможным служить по почившему иерарху панихиду. Теперь это можно было делать открыто.

После длительного общения митрополита Вениамина с архиепископом Алексием он сообщал Патриарху и об изменении своего отношения к представителям Северо-Американской митрополии: «…после отъезда архиепископа Алексия я, — "вопреки рассудку", — почувствовал симпатии к… м[итрополиту] Феофилу, к архиеп[ископу] Виталию… Уже они показались мне много смиреннее и милее. И я даже одно время почувствовал желание написать им добрые приветы… Но удержался. И тогда и м[итрополит] Антоний [Храповицкий], и м[итрополит] Платон, и м[итрополит] Анастасий [Грибановский] показались мне гораздо скромнее, мягче, деликатнее, общительнее, чем архиерей Истинной Р[усской] Церкви. Это — печальный и опасный (для примирения) вывод. Ведь недостаточно лишь формальной каноничности для убеждения в истинности Церкви Патриаршей: люди судят и по нашему поведению (1 Пет. 2, 12–16; 3, 3–5). И я знаю одного священнослужителя, который, увидев а[рхиепископа] Алексия, заявил мне, что такой посол не сможет внести в сердца мир; он (а[рхиепископ] А[лексий]) больше грозит карами, чем привлекает любовью. И этот человек отошел еще дальше от мира и от Патриаршей Церкви; не без основания рассуждая, что подобные архиереи не свидетельствуют об "истинности" той Церкви, к коей они принадлежат официально».

Архиепископ Алексий вел себя заносчиво не только с митрополитом Вениамином и окружающими его людьми, но даже и с представителями советского консульства. С самого начала своей миссии в Америке он настойчиво потребовал предоставить ему легковую машину и шофера, секретаря-переводчика, преподавателя английского языка, прислугу-повара и так далее. Несколько раз архиепископ не прибыл в назначенное время на богослужение, не уведомив при этом ожидавших его священнослужителей и прихожан. Грубо обращался с посетителями, а некоторым вовсе отказывал в приеме даже после многочасовых ожиданий. Генконсул СССР в Нью-Йорке К. Михайлов в январе 1946 года был даже вынужден направить Карпову «для сведения» особую информацию, «касающуюся поведения архиепископа Алексия», в которой сообщал, что посланник в Америке позволял себе открыто злоупотреблять алкоголем и вести себя неподобающе в отношении женщин. Окончание миссии патриаршего посланника Г.Г. Карпов подытоживал следующими словами: «Представитель Московской Патриархии архиепископ Ярославский Алексий (допустивший ряд нетактичных действий), не смог добиться решающего успеха в деле воссоединения с Московской Патриархией русских православных церквей в США».

После визита такого представителя из Москвы митрополит Вениамин вынужден был благословлять мирян равно посещать как патриаршие приходы, так и приходы митрополита Феофила. Позднее, в 1950 году, он корил себя за это: «…я доселе слишком снисходительно смотрел на них [на отделившихся]. Это — несомненная моя ошибка: я слишком внешне, формально смотрел на них; а внутренне, в глубине души, они — искривлены и вредоносны. Они — разрушители Церкви, Тела Христова! И Церковь Патриаршая правильнее смотрит на отделившихся. Патриарх Тихон живоцерковников обозвал даже "антихристами". Мне следует исправляться с этой стороны. Мнимая любовь — это человеческая поверхностная сентиментальность; это "широкая психология" и гуманная философия — человеческий обман…» Но личность архиепископа Алексия (Сергеева) была ничуть не лучше. Оставалась надежда, что не все представители Патриархии подобны ему.

Приняв к сведению всю поступающую информацию о посланнике в Америке, Патриарх Алексий принял решение отозвать его вместе с секретарем Козловским из США и больше никогда не посылать за границу. 29 января 1946 года он пишет архиепископу Алексию: «До сего времени мы имеем очень мало сведений о положении церковных дел в Америке и о том, какие имеются у Вас перспективы относительно объединения с нами отторгшихся от этого единения. Сноситься по почте — дело очень долгое; в телеграммах много не скажешь. И вот у нас явилась мысль вызвать Вас к ближайшей сессии Синода, которая будет в марте месяце, — для доклада. Посему благоволите так устроиться, чтобы быть в Москве в середине марта. Будем ждать Вас и Вашего доклада с большим интересом».

Архиепископ Алексий уже и сам просился в Москву, сообщая, что «это сейчас крайне необходимо, ибо все средства мною исчерпаны». Митрополит Вениамин в это время находился во Флориде, где в течение шестнадцати дней писал подробный 400-страничный доклад Патриарху Алексию о положении церковных дел в Америке — «Раскол или единство?».

История с этим докладом вышла довольно примечательная. По словам митрополита Вениамина, архиепископ Алексий, отплывая из Америки в Одессу, затребовал этот доклад к себе. Владыка Вениамин в короткий срок сделал копию и отдал доклад патриаршему представителю. По возвращении архиепископа в Советский Союз доклад так и не был передан ни в Патриархию, ни в Совет по делам Русской Православной Церкви. На вопрос Карпова, где же доклад, архиепископ Алексий отвечал, что он остался в США в советском консульстве. Однако из консульства передавали, что доклада у них нет. Наконец, на встрече Патриарха Алексия с Карповым 19 октября 1946 года последний счел необходимым напомнить: «куда пропал доклад» митрополита Вениамина? После этого напоминания два экземпляра доклада (для Патриарха и для Совета) были присланы из Нью-Йоркского генконсульства СССР. По всей видимости, эти дополнительные копии были затребованы у владыки Вениамина, и он вновь их напечатал. Куда делась первая копия, осталось неизвестным.

7 марта 1946 года архиепископ Алексий отбыл из Америки, учредив вместо себя комиссию по делам примирения во главе с епископом Нью-Йоркским Макарием (Ильинским). О плачевных итогах пребывания патриаршего посланника в США можно было судить по тому факту, что провожать его на пристань пришли лишь единицы, в то время как встречали по приезде в Америку — толпы.

Владыка Макарий (Ильинский) после большого Архиерейского Собора в Чикаго был временно отстранен митрополитом Феофилом от управления епархией, после чего перешел в экзархат. Архиепископ Алексий ходатайствовал перед Патриархом о возведении его в сан архиепископа с правом ношения креста на клобуке «за многолетнюю службу». Также сообщал он о прошении другого иерарха — архиепископа Алексия (Пантелеева) — на имя Патриарха принять его под свой омофор и перевести из Америки в одну из епархий в Советском Союзе.

После отъезда архиепископа Алексия из Америки в «патриаршей церкви» наступило затишье. Епископ Алексий (Пантелеев) устроился жить при Свято-Николаевском кафедральном соборе в Нью-Йорке, где по воскресеньям и праздникам если не служил, то пел и читал на клиросе. Митрополит Вениамин сообщал о нем: «Его любят все. Разъезжает иногда по приглашениям в приходы (наши). Но все же его дума — Родина». 9 мая 1946 года он был назначен секретарем Митрополичьего Совета при митрополите Вениамине, а 16 мая — секретарем Совещания епископов экзархата. Этот орган, получивший одобрение Патриарха, явился высшим органом в экзархате по подобию Священного Синода в Москве и был учрежден патриаршим экзархом с целью ликвидировать последствия «двоевластия» после отъезда архиепископа Алексия (Сергеева) из Америки. Помимо самого митрополита Вениамина в Совещание епископов вошли архиепископ Нью-Йоркский Макарий (Ильинский), архиепископ Карпаторосский и Филадельфийский Адам (Филипповский), епископ Сан-Францисский Антоний (Васильев) и епископ Алексий (Пантелеев). Владыка не хотел единоличного правления и всегда выступал за соборность в принятии решений по важным церковным вопросам.

По прибытии в Москву архиепископ Алексий 6 мая представил Патриарху доклад, в котором, в частности, сообщал: «Дальнейшее пребывание митрополита Вениамина на посту Экзарха в Америке не является целесообразным в силу отсутствия у него организационных данных для проведения этой работы — с одной стороны, и наличия у него тенденций, идущих вразрез с интересами Русской Православной Церкви (согласие на создание Американской Автокефальной Православной Церкви). Поэтому целесообразно заменить митрополита Вениамина на посту Экзарха новым архиереем, присланным из Советского Союза, который бы завершил переговоры с митрополитом Феофилом и вошел в его епархию на правах правящего архиерея, с последующим выдвижением его кандидатуры в митрополиты Северо-Американские».

Рекомендации людей, которые стояли за архиепископом Алексием, были в дальнейшем частично реализованы в Америке. На каких основаниях митрополиту Вениамину приписывалось желание видеть в Америке единую Православную Автокефальную Церковь — нам не известно. В документах подтверждений этому нет. Завершить переговоры в Америке теперь предстояло новому патриаршему посланнику — митрополиту Григорию (Чукову). Этому визиту предшествовал Всеамериканский Церковный Собор, который прошел в 1946 году.

Архиерейское собрание Северо-Американского митрополичьего округа, заседавшее в Детройте 23–24 мая 1946 года, постановило перенести созыв Всеамериканского Собора в Кливленде с 1947 года «на эту осень». В докладе Патриарху от 9 июня 1946 года митрополит Вениамин сообщал о причинах этого решения: «Миряне недовольны откладыванием и могут начать переход в Патриаршую Церковь, не дожидаясь Собора» и, второе, «это развернувшаяся агитация в американской прессе против Советского Союза, которой желали воспользоваться епископы и часть духовенства с целью недопущения объединения».

В справке Совета по делам Русской Православной Церкви о положении дел в Америке говорилось, что «большинство верующих и рядового духовенства стоят за немедленное воссоединение с Московской Патриархией». В связи с предстоящим Всеамериканским Церковным Собором предлагалось за благовременно послать «авторитетного патриаршего представителя в США» с таким расчетом, чтобы он мог детально ознакомиться с разными течениями до созыва Собора и заранее предупредить его решение. Также предлагалось постараться изолировать от ведения переговоров епископов Леонтия (Туркевича) и Виталия (Максименко) как «реакционных». Если же не удастся заранее договориться с митрополитом Феофилом о положительном разрешении на Соборе вопроса о воссоединении, то необходимо «войти в контакт с Церковно-Народным Комитетом и, не дожидаясь созыва Собора, поставить вопрос на Народном церковном Конгрессе о воссоединении». После этого «миссия экзарха Вениамина будет считаться законченной, и использовать его по усмотрению Патриархии».

26 октября 1946 года на имя Экзарха Московской Патриархии в Америке митрополита Вениамина была послана телеграмма Святейшего Патриарха Алексия: «Благословляется Вашему Преосвященству, как нашему Экзарху, представляющему Русскую Православную Церковь в Америке, провести подготовку к созыву Всеамериканского Собора Патриаршей Церкви. Пусть Предсоборная комиссия разработает программу Собора и время его созыва. Ждем Ваших сообщений. Предполагаем послать в Америку нашего представителя в скором времени».

Решением Предсоборной комиссии, образованной экзархом совместно с Митрополичьим Советом, было намечено провести Собор в Нью-Йорке 30 января (12 февраля) 1947 года, в день памяти Трех Вселенских Святителей, сроком на три дня. Состав Собора предполагал участие всех членов единого Тела Христова: епископов, клириков и мирян. Причем последних должно быть не менее двух человек от прихода. Если же приход многолюден, имеющий более 100 семейств, то разрешалось посылать по одному мирянину на каждые 100 семейств.

Движение за объединение ширилось и с другой стороны. 27 октября группа профессоров — М.М. Карпович, Н.С. Тимашев, Г.П. Федотов, П.П. Зубов и Г.И. Новицкий — выступила на страницах газеты «Новое русское слово» с «Запиской о положении Русской Православной Церкви в Америке» (более известной как «Записка пяти профессоров»). Документ признавал зависимость Русской Православной Церкви в Америке от Московской Патриархии, но требовал, со своей стороны, от нее широкой автономии. По разъяснению газеты, «Записка» была представлена митрополиту Феофилу на предмет обсуждения высказанных в ней положений на предстоящем Соборе в Кливленде. В ней, в частности, указывалось, что Зарубежный архиерейский Синод находится в Мюнхене, а не в Югославии, где действовал с благословения Сербского Патриарха. Теперь он лишился значительной части паствы вследствие расширения сферы советского влияния и более не пользуется покровительством Сербской Церкви. В силу этого он утратил связь с Вселенской Церковью и свои канонические права. «Для Русской Православной Церкви в Америке, — говорилось в "Записке", — наиболее естественным… представляется возврат к каноническому подчинению Матери-Церкви русской, духовной связи с которой русские православные люди в Америке никогда и не желали прерывать, будучи готовы духовно участвовать в ее служении делу Христову». Авторы «Записки…» высказывались за признание Московского Патриарха каноническим главой Православной Русской Церкви в Америке при условии, что Патриарх не будет пользоваться здесь никакой церковно-административной властью, а предоставит американскому митрополичьему округу полное самоуправление, то есть широкую автономию. Как впоследствии признавали многие, влияние «Записки пяти профессоров» на умонастроения участников Кливлендского Собора было значительным.

Архиерейский Собор Северо-Американской митрополии утвердил место, время проведения и программу Собора, после чего начал тщательную подготовку. Предсоборную комиссию возглавил архиепископ Виталий (Максименко). Комиссия старалась предусмотреть все до мелочей и полностью удержать инициативу в делах Собора. Заранее были напечатаны списки членов различных соборных комиссий, членов президиума Собора и даже членов будущего Митрополичьего Совета. С ведома Комиссии стала выходить газета «Православная Русь», на страницах которой ее корреспонденты активно выступали против признания Патриарха и ратовали за то, чтобы в дальнейшем сохранить подчинение Карловацкому Синоду. О настроениях газеты может свидетельствовать опубликованное письмо архиепископа Леонтия (Туркевича), в котором он по отношению к Матери-Церкви говорил: «Неудобно нам находиться в подчинении к Тебе, находящейся под пятой большевистской власти». Другие материалы вторили этому тону.

Наконец, 30 ноября 1946 года в газете «Русская жизнь» было опубликовано «Предсоборное Обращение к Северо-Американской православной пастве» за подписью митрополита Феофила. В нем глава митрополии говорил о созыве 7-го Всеамериканского Церковного Собора в городе Кливленде 26 ноября 1946 года и характеризовал положение митрополии за последние годы таким образом: «Тихо и успешно протекала наша церковная жизнь, если бы попущением Божиим не наступили для Северо-Американской Православной Церкви, Ея верных служителей и Ея духовных чад дни испытаний, тревог и волнений. <…> Видя преуспеяние Православия в Северной Америке и учитывая Его силу для устроения человеческой жизни и счастья на земле, враги Бога и Православной Церкви изо всех сил и всеми способами стали отвлекать от Нея людей. Сказать прямо: "брось Церковь и переходи в безбожие, заделайся фашистом или коммунистом, и хорошо тебе будет" — казалось рискованным, и вот для отвлечения от Церкви людей были изобретены разные виды и формы управления Православной Церковью. Особая забота о православных американцах идет из Москвы, от так именуемой Патриаршей Церкви, какой в действительности нет, ибо после блаженной кончины Святейшего Патриарха Тихона избрание ему преемника было произведено Всероссийским Церковным Собором не по правилам церковным, а по указке безбожных гражданских властей. Оттого Церковь православная в Советском Союзе стала не Патриаршей, а беспатриаршей. И нам, членам русской православной Церкви в Америке, следует поэтому теперь особенно внимательно прислушаться к словам св[ятого] Ап[остола] Павла: Блюдите убо, како опасно ходите, не якоже немудри, но якоже премудри: искупующе время, яко дише лукави суть (Еф. 5, 15–16). Согласно этому наставлению апостола, не только <нужно> различать истинных пастырей от ложных, но и уклоняться и отгораживаться от всех агитаторов и пропагандистов, смешивающих веру Христову с советской политикой».

Что бы ни говорил митрополит Феофил, окончательное решение об отношении к Московскому Патриарху должен был высказать Всеамериканский Церковный Собор, состоящий не только из американских иерархов, но также из рядовых клириков и мирян.

Всеамериканский Собор проходил с 26 по 29 ноября 1946 года в церкви Святого Феодосия Черниговского в городе Кливленде (штат Огайо). Изначально все шло по запланированному сценарию. Однако на второй день заседаний, когда протоиерей Иоанн Чепелев выступил с предложением прекратить читать обширные доклады, которые для всех уже были заранее распечатаны, председатель — протоиерей Иасон Каппанидзе лишил его слова и пригрозил вывести из собрания. На это заявление многие делегаты съезда вдруг поднялись со своих мест и начали кричать «Вон!» самому председателю: «…дело дошло чуть не до драки». Положение спас архиепископ Виталий (Максименко), начав петь «Царю Небесный». К нему присоединились остальные делегаты съезда, и порядок был восстановлен. Сам протоиерей Каппанидзе попросил разрешения у митрополита Феофила удалиться.

Накал страстей на Соборе характеризовал и другой эпизод, случившийся на следующий день, когда слово взял некий Кудров из Стратфорда. Он начал свою речь с призыва не подчиняться «так называемому красному Патриарху». Его выступление «с выпадами против отдельных личностей» вызвало шумные протесты с мест. После ряда предупреждений председатель лишил Кудрова слова. Но канадский епископ Иоасаф (Стародумов) поспешил ему на помощь. Он «орал во все горло, махал руками, дергал себя за бороду и что-то кричал об антихристе-Патриархе», — свидетельствовали наблюдавшие за всем происходящим. Смысл речи епископа потонул в общем шуме и крике. Присутствовавшие миряне с удивлением отмечали непристойное поведение иерарха в церкви. В конце концов, благодаря настояниям председателя собрания, порядок был водворен.

После «больших колебаний» на Соборе была составлена резолюция, которую приняли 187-ю голосами против 61-го. Официальный текст этой резолюции, переданный патриаршему представителю только 9 августа 1947 года, гласил: «Седьмой Всеамериканский Церковный Собор Русской Православной Церкви в Америке, собравшийся в г. Кливленде, Огайо, ноября 26–29 1946 г., подтвердивший нашу нерушимую веру и лояльность нашему избранному Высокопреосвященнейшему митрополиту Феофилу, по всестороннем обсуждении нашего отношения к Матери-Церкви Московской Православной, постановили просить Его Святейшество Святейшего Патриарха Московского воссоединить нас в свое лоно и пребывать нашим духовным отцом при условиях сохранения нашей полной автономии, существующей в настоящее время». Далее говорилось о прекращении какого-либо административного подчинения Заграничному Синоду с сохранением братского и молитвенного общения со всеми Церквами, в рассеянии сущими. Высшей законодательной инстанцией признавались американские периодические Церковные Соборы, на которых избираются митрополиты и вырабатываются свои уставы. В случае неприемлемости этих условий Патриархом «Американская Православная Церковь остается и далее самоуправляющей до той поры, когда Московская Патриархия найдет их приемлемыми и даст нам просимое».

Проведение в жизнь постановлений Кливлендского Собора было возложено на Митрополичий Совет, который должен был образовать Комиссию по выработке «Положения об автономии Северо-Американского Митрополичьего Округа» и Комиссию по переговорам со Святейшим Патриархом Московским. Однако участники Кливлендского Собора не учли то обстоятельство, что Митрополичий Совет не мог действовать самостоятельно без своего председателя митрополита Феофила. И мало кто мог предположить, что препятствовать в дальнейшем проведению постановлений Собора в жизнь будет сам митрополит Феофил.

Решение Кливлендского Собора владыка Вениамин воспринял как значимый шаг к единству и отслужил по этому поводу благодарственный молебен. Для обсуждения соборных постановлений и определения дальнейших действий он созвал свой Митрополичий Совет, где выступил с обстоятельным докладом. Патриарший экзарх видел три выхода: объединение, параллельное временное существование и особый экзархат Патриарха. Собор Патриаршей Церкви в Америке, назначенный на 12 февраля 1947 года, по мнению митрополита Вениамина, должен был принимать теперь и тех желающих делегатов, чьи приходы еще не были «патриаршими». Также на этом Соборе ожидалось присутствие нового представителя Московской Патриархии: «И лучше бы всего, если Патриарх поручил ему докончить все переговоры с примиряющимися», — добавлял митрополит Вениамин.

10 декабря 1946 года экзарх написал обширный доклад Патриарху Алексию, где подробно изложил свои мысли по поводу Кливлендского Собора и умолял: «Проявите любовь и понимание — выше "законов" и выше буквы. Тогда все прочее придет как следствие». Он писал: «Я молюсь и ожидаю того момента, когда мы с митрополитом Феофилом (при его первенствовании) отслужим Божественную литургию совместно и искренне скажем друг другу:

— Христос посреде нас!

— И есть и будет!

О, если бы скорее пришло это время! Тогда Благодатью Божиею скреплено будет единство между нами».

Настроение митрополита Вениамина не все разделяли. Наиболее активным противником решений Кливлендского Собора в Совете был архиепископ Адам (Филипповский). По этому поводу владыка скорбел: «Искушение с ним! (И это — не в первый раз у него) — И что же осталось "архипастырского", религиозного, любовного..?» От патриаршего экзарха начали отходить самые близкие его соратники по причине, наиболее ярко высказанной С.С. Парфеновым в беседе с одним представителем Патриархии: «Митрополит Вениамин сошел с прежнего пути борьбы с Феофилом, а провозгласил — мир с ним во что бы то ни стало и сам изъявил готовность подойти под власть Феофила. Этим своим поведением митрополит Вениамин дезориентировал все духовенство, перешедшее к Патриаршей Церкви от митрополита Феофила и в известном смысле "предал и продал Патриаршую Церковь". Духовенство, зная мстительный, злобный и упрямый нрав митрополита Феофила, справедливо опасается за свою судьбу в случае примирения с Феофилом, когда он снова станет их главой, и справедливо возмущается митрополитом Вениамином, называя его предателем». Именно поэтому во время пребывания в США митрополита Григория (Чукова) многие представители экзархата поспешили к нему с жалобами на экзарха и настоятельными просьбами удалить его из Америки.

В Предсоборном архиепископском послании от 29 декабря 1946 года, которое митрополит Вениамин представил Патриарху, по настоянию архиепископов Адама и Макария были вычеркнуты следующие слова владыки: «Патриарх благословил быть нашему Собору за месяц до этого Собора [Кливлендского]; вероятно, тогда не предвиделось благого конца его. Но по Божией милости и на сем Соборе постановлено "признать" Святейшего Патриарха Главою Русской Церкви и в Америке. Этому нельзя не радоваться всякому православному! И нам, членам Патриаршей Церкви, необходимо выявить свое отношение к этому событию: есть немало вопросов, касающихся жизненно-церковно до дела общего соединения всех нас, сынов Р[усской] Церкви. Это мы и выясним на нашем Соборе. Сейчас же, молим Вас, действовать со всею мудростью, а главное — с любовью, в духе мира со всеми братьями, в молитвах о мире всех. "Блаженны миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся". Радуется делу мира и сам Святейший Патриарх, ожидая извещений по делу Кливлендского Собора».

Даже искренне сочувствующие патриаршему экзарху люди не хотели теперь принять его отношения к митрополиту Феофилу. Так, 6 мая 1947 года русский поэт, критик и сотрудник нью-йоркской газеты «Новое русское слово» Вениамин Левин писал Патриарху Алексию: «Уход из Америки м[итрополита] Вениамина тяжело отразится на положении всей Русской Церкви в Америке и на той роли, которая ей положена в будущем развитии этой великой страны. Вместе с тем вся линия Вашего экзарха объективно ведет к возведению ничтожной моральной, духовной и общественной личности Феофила на его, митрополита Вениамина, место. Наивно было бы думать, что Феофила "потом" можно будет сдвинуть с его позиции или надеяться на смерть его. За ним стоят такие же, как он, фашисты и полуфашисты, люди опытные в судебных процессах, отнюдь не молитвенники (как м[итрополит] Вениамин). За ним придет Феофил II, а затем III-й и т. д.». Разница была в том, что, в отличие от многих, владыка Вениамин действовал не по человеческому разуму и расчету, а по велению сердца. Он прислушивался к голосу своей совести, и этот голос вел его особым путем.

В «Заметках о мире с Феофилом», которые митрополит Вениамин набросал «для некоторых людей» 16 декабря 1946 года, он признавался, что решения Кливлендского Собора принял с радостью: «И другие тоже: мы сидели на нашем Митр[ополичьем] Совете. И все встали и пропели молитву». Однако затем дальнейшие сведения начали его смущать. «А также и разговоры знакомых начали отчасти колебать мое сердце, — признавался владыка. — Но — насколько радовалось мое сердце от первой реакции веры, настолько давили и мучили беспокойные сомнения мои и знакомых. По нашему христианскому учению, мир души есть признак истинности, и наоборот. При последующих сведениях мир от веры в успех дела не только возвратился ко мне, но и окончательно окреп. Сомнения исчезли. Однако люди любят "ум", — которому я придаю гораздо меньшее значение, чем "разумному инстинкту", или интуиции. Философия реал-интуитивистов (Лосский, Франк, Бергсон). И поневоле приходится "отчитываться" перед другими, а отчасти и перед своим "инквизитором". Делаю это и сейчас».

Владыка обращал внимание на то, что решение в Кливленде было совершенно неожиданным, а потому особенно ценно как явление почвенное, крепкое, а не лукавое, не тактическое и не лицемерное. «Здесь проявилась стихия момента исторического. И потому абсолютно необходимо считаться с ним, как со всяким историческим событием: иначе мы можем быть выброшенными за дверь истории и окажемся бесплодными или даже и повредим делу, хотя бы теоретически оно было не совсем логичным и не отвечающим прежним нашим воззрениям <…> Особенно меня утешает и убеждает то, что рабочий народ — согласен со мною. Скажу прямо: ни одного голоса народа "против" я буквально не слышал доселе».

Другое дело было с интеллигентной и образованной средой Патриаршей Церкви в Америке, где рациональный «инквизитор» стоял на первом месте. Приветствие митрополитом Вениамином своего давнего духовного сына архимандрита Иоанна (Шаховского) с принятой им «во спасение» хиротонии во епископа от «феофиловских епископов» в июне 1947 года встретило «самое широкое неодобрение» у них. Почти каждый считал, что лучше знает, как поступать и что делать экзарху в той или иной ситуации. В сложившихся обстоятельствах многие приверженцы Патриархии были практически уверены, что владыке необходимо отойти от дел.

22 января 1947 года митрополит Вениамин сообщал Патриарху Алексию, что митрополит Феофил «на днях почтой посылает решения Кливленда», и просил дождаться этих решений для дачи инструкций патриаршему послу перед выездом в Америку. Патриарх отвечал: «Ваши доклады и бумаги получил. Очень ценные материалы. Собор [американского экзархата] отложить можно. Сообщите, на какое время его намечаете. Ожидаем доклада митрополита Феофила». Надпись поверх копии телеграммы гласила: «По получении визы выедут <в> Америку м[итрополит] Григорий и секретарь Парийский». Резолюция: «Согласен. Карпов».

На следующий день, спустя почти два месяца после Кливлендского Собора, 23 января 1947 года, в Москве была получена телеграмма от митрополита Феофила. В ней сообщалось, что: «…было решено просить Ваше Святейшество принять американскую церковь как Вашу паству и быть нашим духовным Главой с сохранением полной автономии американской церкви с высшим правом периодически созывать всемаериканские соборы для избрания митрополита и для принятия решений, касающихся разных вопросов церковной жизни. В то же время было решено прекратить административное признание зарубежного Синода русских церквей заграницей, оставаясь в братском и духовном союзе со всеми частями русской церкви повсюду в мире. Мы считаем нашим приятным долгом сообщить Вашему Святейшеству эти факты. Официальные протоколы собора только что одобрены и отосланы Вашему Святейшеству для информации. Ваш брат во Христе Феофил, архиепископ Сан-Францисский, митрополит Русской Православной Греко-Католической Церкви в Северной Америке». Можно сказать, это был самый значимый результат за все время переговоров между Москвой и Америкой.

Патриарх отвечал: «Телеграмму Вашего Высокопреосвященства сегодня получил. Приветствую и приемлю решение Кливлендского Собора. Принципиально не имею возражений против автономии для нашей православной церкви в Америке. Митрополиту Ленинградскому Григорию [Чукову], в ближайшее время имеющему отбыть в Америку, поручаю в миролюбивом духе обсудить все вопросы совместно с Вашим Высокопреосвященством. Божие благословение духовенству и всей пастве. Христос посреде нас и есть и да будет».

Казалось, что новый патриарший представитель сможет окончательно урегулировать все оставшиеся вопросы и завершить дело объединения. Но вопреки постановлению Кливлендского Собора и своему личному обещанию, митрополит Феофил не прислал Святейшему Патриарху ни протоколов Собора, ни даже резолюции Собора о признании Патриарха духовным главой. Более того, задним числом в резолюцию были внесены правки, в результате которых из нее «выпали» четыре слова о признании Патриарха «на строго канонических основах». О том, что эти слова присутствовали в подлинной резолюции, принятой Собором, свидетельствовал в печати активный член Собора и один из составителей его резолюции адвокат В. Кацедан.

Помимо того, митрополит Феофил предпринял еще один шаг, который должен был вести к прекращению диалога с Москвой. На телеграмме Святейшего Патриарха митрополиту Феофилу о том, что «он не имеет принципиальных возражений против автономии для нашей Православной церкви в Америке и поручает митрополиту Григорию [Чукову], имеющему приехать в Америку, обсудить в миролюбивом духе все вопросы совместно [с митрополитом Феофилом]», последний наложил резолюцию, которая сразу же просочилась в печать и не была впоследствии опровергнута. Текст этой резолюции гласил: «1–27–47. Этот ответ неудовлетворителен как не окончательный, и вести какие-либо соглашения или ставить какие-либо условия по этому делу бесполезно, а также нет смысла в длинном разговоре с митрополитом Григорием или другим каким-либо <лицом> из Москвы как представителем Патриарха; раз он не свободен говорить самостоятельно, а только чрез Правительство СССР [на телеграмме стоял гриф "Правительственная"]. Так и поручаю предупредить Патриарха, а красные слова мало имеют силы и цены, раз они произносятся неопределенно».

Довольно резкий тон резолюции митрополита Феофила должен был восприниматься естественно, поскольку советско-американские отношения в это время находились в крайне низкой точке. Общественное мнение было уже подготовлено. Генеральный консул СССР в Нью-Йорке Я.М. Ломакин в феврале 1947 года в секретном докладе на имя заместителя министра иностранных дел СССР А.Я. Вышинского сообщал: «В сравнении с ноябрем и декабрем прошлого года в январе и феврале 1947 года отношение к нам в США значительно ухудшилось». Говоря об усиливающейся антисоветской пропаганде в печати и на радио, генконсул обращал внимание на активную антисоветскую деятельность ряда русских эмигрантских организаций, в числе которых первыми стояли: Толстовский фонд, «Русско-американский союз защиты и помощи русским вне России», «Гарнизон № 297», Российский имперский союз, группа Н. Рыбакова с газетой и журналом «Россия» и другие. «Толстовский фонд, — отмечал Ломакин, — поддерживает тесную связь с Государственным департаментом и с органами американской разведки, которые проявляют к нему полное доверие, консультируются с ним по всем вопросам, касающимся русских».

Генконсул также сообщал, что в 1946 году совместными усилиями Толстовского фонда и группы Рыбакова был создан «Комитет помощи русским православным людям в рассеянии» под почетным председательством митрополита Феофила. В этот комитет входили: архиепископ Леонтий, протоиерей Иосиф Пиштей, дочь Л.Н. Толстого, основательница Толстовского фонда в Америке А.Л. Толстая, ученый-авиаконструктор И.И. Сикорский, исследователь творчества Владимира Соловьева профессор П.П. Зубов, протоиерей Петр Коханик, игумен Иоанн (Морозов), баронесса Т.А. Шауфус и многие другие. Еще одной влиятельной организацией в русской эмигрантской среде стал «Русско-американский союз защиты и помощи русским вне России», возглавляемый князем С.С. Белосельским-Белозерским. В состав руководства союза в феврале 1947 года вошли редактор газеты и журнала «Россия» Рыбаков, писатель и историк А.Г. Тарсаидзе, военный юрист, общественный деятель Н.Ф. Фалленберг, иерей В. Мусин-Пушкин, протоиерей С. Лепорский и другие. Почетным председателем союза был избран архиепископ Виталий (Максименко). Обстановка для продолжения переговоров складывалась самым неблагоприятным образом.

31 января 1947 года митрополит Феофил направил патриарху Алексию телеграмму: «Мы ожидаем от Вашего Святейшества официального указа о признании автономии нашей Церкви в Северной Америке, о чем упоминается в телеграмме Вашего Святейшества ко мне. Это могло бы предотвратить необходимость посылки митрополита Григория в Америку. Детали можно уточнить письменно. Однако, если Ваше Святейшество полагает необходимым послать митрополита Григория в Америку, я не имею возражений и, надеюсь, все разрешится мирным путем на благо единства Церкви».

Уже в марте 1947 года митрополит Феофил добился через суд признания принадлежности всего имущества Российской Православной Церкви в США ему как «законному представителю Русской Православной Церкви в Америке». И сразу же после этого начал судебный процесс о передаче Свято-Николаевского кафедрального собора в Нью-Йорке, бывшего на тот момент в ведении патриаршего экзарха. Тщетно митрополит Вениамин, на основании телеграммы Святейшего Патриарха («постараться окончить дело мирным путем: суд нежелателен»), умолял митрополита Феофила приостановить дело. Митрополит Феофил даже не ответил экзарху. В итоге владыка добровольно уступил собор до окончательного решения суда. Его жест был расценен как капитуляция. Для митрополита Вениамина это стало большим ударом, поскольку означало невозможность объединения.

Патриарх Алексий в апреле 1947 года сообщал Карпову: «Писать Феофилу нахожу совсем бесполезным, даже более чем бесполезным. А между тем что-то делать надо». Тем временем четыре архиерея Северо-Американской митрополии во главе с архиепископом Виталием (Максименко), ранее подчинявшиеся Карловацкому Синоду, провели совещание, на котором приняли постановление о неканоничности соборного постановления в Кливленде и о своем подчинении Зарубежному Синоду. В итоге в воссозданную в Америке юрисдикцию Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) вошло 40 американских приходов с четырьмя епископами. Вместо объединения с Московской Патриархией результатом Кливлендского Собора стал раскол в Северо-Американской митрополии. А вскоре и сам центр Зарубежной Церкви переместился из Европы в США.

17 июля 1947 года в Америку прибыл митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков). Его сопровождал секретарь Московской Патриархии Лев Николаевич Парийский. На этот раз встреча посланников из Москвы прошла более чем скромно. Делегатов на аэродроме встречали митрополит Вениамин, архиепископ Леонтий (Туркевич) и Ральф Аркуш. По случаю прибытия гостей был отслужен благодарственный молебен.

В русских газетах приезд нового представителя Московской Патриархии был встречен настороженно. Газета «Православная Русь» писала: «Из Нью-Йорка сообщают, что в четверг, 17 июля, из СССР, через Стокгольм, на самолете прибыл представитель советской патриархии 79-летний старец митрополит Григорий в сопровождении секретаря Патриаршего совета Парийского (видного МВД-иста и партийца)».

В первое воскресенье после приезда делегации митрополит Григорий изъявил желание помолиться в домовой церкви владыки Вениамина на Серафимовском подворье в Бруклине, на улице 38-й Холси, 16, которое служило архиерейской резиденцией экзарха. Дом этот располагался в негритянском районе. Парийский по этому поводу недоумевал: «…среди негров нет православных, и никто из православных здесь не живет». И добавлял: «Почему м[итрополит] Вениамин решил купить дом в таком районе, это ему одному известно, но несомненно, что выбор крайне неудачен и может быть объяснен только личными основаниями, а не соображениями церковной пользы».

Совсем с другой стороны на приобретение дома в таком районе можно посмотреть исходя из письма Вениамина Левина к Патриарху. В нем он, в частности, говорил: «О миссийных задачах нашей церкви в Америке никто не заботится. Здесь имеется свыше 17-ти миллионов цветных полунегритянских народов, очень близких по психологическому типу к православию, и тем не менее среди них не было попытки создать хоть единый приход. Среди них есть католики, епископалы, протестанты. Очень многие из них любят и чтут Россию, но русские священники среди них не работают. Главная причина — желание держаться от них в стороне как от низшей расы. Эта черта — опасная, свойственная фашизму и расизму. К великому сожалению, русское духовенство в Америке сплошь заражено этой болезнью. Я живу здесь свыше 20 лет и не встречал иного отношения к ним среди русских священников. Конечно, все зависит от епископа. А уж какое было бы огромное приобретение — создание приходов с участием “цветных” народов в Америке. Теперь самое время». Нам неизвестно, как относился к миссии среди цветного населения владыка Вениамин. Но сам факт того, что он спокойно поселился в Бруклине, говорит о многом.

Далее Парийский описывал дом: «…небольшой, трехэтажный, по фасаду три окна. В подвальном этаже кухня и столовая, в первом этаже церковь, во 2-м и в 3-м комнаты митрополита. Церковь занимает маленькую узкую комнату. На стенах — небольшие бумажные иконки, убогий иконостас с фанерными царскими вратами, вырезанными в виде фестонов, мешающих при проходе, грубая деревянная сень над св[ятым] престолом, совершенно ненужная в маленьком алтаре, жертвенник — в правом углу». Не укрылось от глаз проверяющего и то, что владыка был одет в «плохенькое самодельное облачение» и в «полуботинки» на босую ногу. Иными словами, святитель его не впечатлил.

Митрополит Григорий затребовал у митрополита Вениамина отчет о его работе в Америке и попросил предоставить копию годового отчета в Патриархию за 1946 год. По свидетельству Парийского, форма годового отчета, утвержденная Патриархом, отличалась большой подробностью и охватывала все стороны жизни экзархата. «В препроводительном письме к м[итрополи]ту Вениамину, — писал Парийский, — председатель Отдела внешних церковных сношений при Св[ященном] Синоде митрополит Николай просил м[итрополи]та Вениамина принять дело составления отчета к своему непосредственному руководству, организовать незамедлительную работу по составлению отчета, который, после долгого перерыва, явится первым отчетом о жизни и деятельности Экзархата, и представить отчет на имя Святейшего Патриарха не позднее 15 февраля 1947 года». Эта отчетность, по сути дела являвшаяся формой административного контроля и давления, была владыкой проигнорирована. Парийский докладывал: «м[итрополи]т Вениамин подтвердил получение им формы годового отчета и письма митрополита Николая и признался, что отчета он не составил, “так как не считал это дело серьезным, и что вообще он не канцелярист”». Тогда митрополит Григорий попросил предоставить сведения о духовенстве и приходских храмах. Через некоторое время владыка предоставил «Список приходов и клириков Патриаршей Церкви в Америке, находящихся в ведении преимущественно Экзархата». По этому списку в Экзархате насчитывалось 27 приходских церквей.

Помимо устроенной владыке Вениамину ревизии, митрополит Григорий привез для Северо-Американской митрополии проект патриаршего постановления, в котором митрополия признавалась автономной и подчиняющейся решениям собственных Соборов. В качестве условия этого признания Москва выдвигала следующие требования: 1) утверждение митрополитов Московским Патриархом; 2) посылка митрополией делегатов на Всероссийские Соборы и признание их постановлений; 3) сохранение за Патриархатом статуса суда последней инстанции для американского клира; 4) осуществление контактов митрополии с другими Поместными Церквами через Патриархию. Ознакомившись с предоставленными условиями, Совет епископов митрополии тут же их отверг. Митрополит Григорий понимал, что американцы требуют фактически не автономии, а автокефалии, каковую Московская Патриархия не готова была предоставить.

7 августа 1947 года в Совете епископов митрополии был составлен проект автономии Русской Православной Церкви в Северной Америке и Канаде (так называемый «Комментарий» к резолюции Кливлендского Собора), который был в тот же день вместе с этой резолюцией представлен митрополиту Григорию. В «Комментарии» говорилось, что «Русская Православная Церковь Америки и Канады <…> признает Патриарха Московского и всея Руси своим духовным Главой». А далее шло пояснение: «Она признает его авторитет в делах веры и догматов. Имя Патриарха Московского и всея Руси возносится в церквах митрополии по установленному чину». Тут же следом упоминалось о том, что Русская Церковь в Америке будет сообщать Патриарху о течении своей церковной жизни, извещать его об избрании на Всеамериканском Церковном Соборе митрополита, который и возглавляет Церковь. Наконец, последним пунктом оговаривалось, что американская митрополия сохраняет свою полную независимость, управляется на основании существующих Положений и обеспечивает за собой сохранение своего имущества.

В телеграмме митрополита Григория Патриарху говорилось по этому поводу: «Митрополичий совет, архиепископ Антоний, епископ Иоанн сегодня посетили меня и решительно предложили автономию, которая исключает патриаршее право учреждения митрополита, суда над ним, надзора за имуществом, не допускает существование независимых от них патриарших приходов, что угрожает многим несогласным с ними клирикам увольнением и запрещением, предлагаю возражать».

В проекте письма митрополиту Григорию и митрополиту Вениамину Патриарх сообщал: «Неприемлемые требования митрополичьего совета явно не отражают желаний всего духовенства и верующих, угрожают полным разложением церковной жизни Америки; необходимо учесть это, равно как желание всей церковной массы, согласно Вашим полномочиям».

На следующий же день после посещения митрополита Григория делегатами Митрополичьего Совета в газете «Новое русское слово» были опубликованы слова митрополита Феофила, сказанные им в адрес патриаршего посланника с церковного амвона: «Заявляю вам, дорогие, с этого святого места, что этот посланец пожаловал к нам, чтобы нарушить течение нашей жизни, уничтожить мир, внести раздор и смуту. Предупреждаю вас, что он будет рассказывать вам о благоденствии Церкви в России… Все это — неправда! Это — ложь! Не поддавайтесь обману этих лжецов… Никакого общения, дорогие братие и сестры, с чекистами быть не может!»

14 августа митрополит Григорий передал в Митрополичий Совет заключение, в котором говорил о том, что Святейший Патриарх в целом согласен и одобряет постановления Кливлендского Собора 1946 года, но Московская Патриархия не может согласиться на принятие последующего «Проекта» («Комментария») как несоответствующего в целом церковным канонам и предлагает свой проект. В этом проекте было сказано, что Русская Православная Церковь в Северной Америке входит в состав Русской Православной Церкви как автономный митрополичий округ, управляемый ее Поместным Собором и Священным Синодом и возглавляемый Святейшим Патриархом Московским и всея Руси. Патриарх утверждает грамотой законно избранного Всеамериканским Церковным Собором Северо-Американского митрополита, а также кандидатов в епископы. Принимает жалобы на Северо-Американского митрополита и производит суд над ним вместе со Священным Синодом Русской Православной Церкви. Также принимает апелляции по поводу суда над епископами автономного округа. Эти предложения американской стороной были также отвергнуты.

О ходе переговоров митрополит Григорий докладывал в Московскую Патриархию в посланных им из Америки пятидесяти телеграммах (из них 12 на имя митрополита Николая (Ярушевича) и трех докладах: от 14 августа, 16 и 31 октября. В итоговом докладе Патриарху он сообщал: «Бесконтрольное управление с начала двадцатых годов; принижение канонического сознания в течение 25 лет “безвременья” и шатания из юрисдикции в юрисдикцию; непомерная гордыня и желание “высшей власти” лично для себя, вместе с корыстными стремлениями и ни на чем не основанною боязнью имущественного ущерба в пользу Патриархии, — все это явилось теми цепями, которые оковали добрую волю и потемнили сознание м[итрополита] Феофила и его епископов».

Предложение Святейшего Патриарха отслужить совместную Божественную литургию с патриаршим экзархом митрополитом Вениамином или патриаршим представителем в Америке митрополитом Григорием в знак восстановления литургического общения митрополитом Феофилом принято не было. Также он уклонился от встречи с патриаршим посланником.

Политическая обстановка в США работала не в пользу Москвы. Решение Кливлендского Собора о признании Московского Патриарха «духовным главой» лишь успокоило часть православных прихожан. Никаких действенных шагов для этого признания уже никто не ожидал. Открыто выражать симпатии Советскому Союзу становилось небезопасно. Люди боялись даже говорить друг с другом об этом. Владыка писал: «Из Германии в Америку приехала одна немка, которая сказала, что теперь в Америке точь-в-точь так же, как было в Германии, когда пришел к власти Гитлер».

На этом фоне 3 сентября 1947 года в газете «Россия» митрополит Феофил опубликовал заявление: «Нам не о чем больше говорить с митрополитом Григорием. Документы, представленные им, ясно показывают, к чему стремится Московский Патриарх, вернее власть, которая за ним стоит. Цель Москвы ясна: ей надо не духовное общение, как решил Кливлендский Собор, а полное подчинение нашей свободной Северо-Американской Православной Церкви».

Итог всем этим событиям с горечью подводил протоиерей Иоанн Чепелев в письме к епископу Иоанну (Шаховскому): «Мы продолжаем здесь, в Америке, жить теми масштабами, какими жила наша Матерь-Церковь в прошлом. Мы продолжаем играть здесь, в Америке, в великодержавность. Мы забываем, что являемся здесь лишь одной из епархий Русской Православной Церкви. Нам давно пора оставить наше заблуждение, этот соблазн. Господом нам дана небольшая задача: окормлять свою духовную паству, быть верными данной нами присяге. Глубоко уверен, что мы мало кого интересуем со стороны нашей политической значимости. Мы сами до бесконечности преувеличиваем в этом смысле нашу значимость. Римский Папа имел сношения с большевиками. Он в 1921–1922 гг. заключал с ними в Риге договор. Кто же из католиков мира обвинил Папу Римского в большевизме? <…> Вы боитесь американского общественного мнения… Уверяю Вас, Владыко, что американцы больше уважали бы нас, если бы мы уважали своего Патриарха. Нас не будут уважать американцы за то, что мы будем плевать на своего Патриарха, как плюют на него слюной бешеной собаки всякие Рыбаковы и Ко[мпания]. Чего нам следует бояться, что подслуживаем за счет чистоты церковной всяким политическим проходимцам, не имеющим никакого отношения к Церкви Святой».

На просьбу священника Ильи Клопотовского сообщить «пункты, которых следует крепко держаться, чтобы не сбиться с толку», отец Иоанн отвечал ему: «Вот эти пункты:

1) Северо-Американский Митрополичий Округ является частью Русского Патриархата.

2) Северо-Американский Митрополичий Округ не имеет права критиковать Московский Собор 1945 года, так как он признан каноническим всеми Патриархами.

3) Неподчинение Московскому Патриарху есть уклонение в раскол, в схизму.

4) Политическое положение Советской России не должно иметь значение в церковных суждениях. Сам же м[итрополи]т Феофил 10.IX.1942 года разослал предписание, что “политические выступления неуместны архиереям и протоиереям и вообще духовным лицам всякого чина, о чем объявлялось с высоты Патриаршего Престола”».

Из писем протоиерея Иоанна видно, что он искренне сочувствовал Патриархии и американскому экзарху. Но его, как и многих других, удерживала боязнь потерять свой приход и остаться с семьей без средств к существованию.

6 сентября 1947 года митрополит Григорий в последний раз обратился с письмом к митрополиту Феофилу, в котором просил «не затягивать бесполезно на долгое время переговоров» и дать ясный ответ: «Согласны Вы или нет на принятие сообщенных мною условий даруемой Святейшим Патриархом автономии управления Северо-Американскому Митрополичьему Округу?» Ответ было обещано ждать до 15 сентября 1947 года и в случае его неполучения понимать как «нежелание продолжать переговоры по вопросу о восстановлении канонических отношений Северо-Американского Митрополичьего Округа с Матерью-Церковью и таким образом препятствовать духовенству и приходам, выразившим свое решение на Кливлендском Соборе 1946 года, войти под омофор Святейшего Патриарха Московского».

Ответа так и не последовало. На этом переговоры были окончены.

В отношении Северо-Американской митрополии 12 декабря 1947 года Патриарх Московский и всея Руси Алексий и Священный Синод Русской Православной Церкви постановили: «1. Митрополита Феофила и единомысленных с ним епископов: Чикагского архиепископа Леонтия [Туркевича], Аляскинского Иоанна [Злобина], Бруклинского Иоанна [Шаховского] и епископа Никона [де Греве] — за упорное противление призывам Матери-Церкви к общению, за вовлечение своей паствы в раскол, вопреки желанию самой паствы, выразившемуся в постановлении Кливлендского Собора, а первого и за незаконно наложенное “проклятие” на архиепископа Макария [Ильинского] за воссоединение его с Московской Патриархией, — подвергнуть суду Собора епископов, согласно с Правилами: 34-м Апост[ольским], 9-м Антиох[ийского] Соб[ора], 15-м Двукратн[ого] Соб[ора]. Наложенное на митрополита Феофила 5 января 1935 г. Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием и условно снятое с него в январе 1947 г. Святейшим Патриархом Алексием запрещение оставить в силе, вследствие неисполнения им указанного Патриархом условия воссоединения чрез совместное служение его, митрополита Феофила, с Преосвященнейшим Экзархом, или с представителем Патриарха — митрополитом Григорием. Это же запрещение простирается и на вышеупомянутых епископов, идущих вслед за митрополитом Феофилом по пути раскола».

В патриаршем послании к архипастырям, пастырям и пастве Православной Русской Церкви в Америке отмечалось, что «главными виновниками разделения являются те, кто должны бы были по своему положению архипастырей и руководителей блюсти по Апостолу “единение духа в союзе мира” [Еф. 4, 3], именно митрополит Феофил и сущие с ним епископы». А ввиду того, «что пастыри, возглавляющие приходы, подчиненные митрополиту Феофилу, в большинстве остаются в его ведении против своего личного желания, бессильные пред сложившимися обстоятельствами, и что, таким образом, вина их в разделении является гораздо меньшей, что православный народ является в сущности жертвой раздоров и разделений, царящих в церковной жизни Америки», второй пункт постановления Патриарха и Синода гласил: «Поручить Преосвященному Экзарху, архиепископу Макарию, принимать духовных лиц, желающих воссоединения, — через общение с ними в таинстве Евхаристии после исповеди их у духовника».

В этом послании митрополит Вениамин уже не указывался в качестве экзарха Америки. Переговоры были окончены. Решение о переводе митрополита Вениамина в СССР было принято и назначено его следующее место служения — в Латвии. 11 августа 1947 года в письме Карпову Патриарх Алексий сообщал: «Я не пишу, что мы назначили [на Рижскую кафедру] Вениамина, т. к., возможно, что ситуация потребует еще его пребывания там [в Америке]». Указ о назначении владыки на Рижскую кафедру датировался 21 августа 1947 года. Однако сам он должен был еще оставаться в США до осени, так как в начале октября владыке предстояло принимать участие в судебных заседаниях по делу о Свято-Николаевском кафедральном соборе в Нью-Йорке. Здесь, в Бруклине, владыка вновь взялся за перо и продолжил работу над книгой о святом праведном Иоанне Кронштадтском, которую закончил только в 1954 году в Новочеркасске, на Ростовской кафедре.

После завершения судебного процесса о Свято-Николаевском соборе, 31 октября 1947 года, исполняющим обязанности экзарха Московской Патриархии Православной Русской Церкви в США был назначен архиепископ Макарий (Ильинский). О причинах перевода митрополита Вениамина в Советский Союз в справке Совета по делам Русской Православной Церкви «о бывшем экзархе США» сообщалось, что в последние годы он «занял неправильную, примиренческую позицию по отношению к феофиловской церковной группе, вследствие чего потерял всякий авторитет как среди духовенства, так и верующих. К тому же запустил организационные дела экзархата». Причину бедственного положения экзархата в Америке решили возложить на владыку.

1 ноября 1947 года патриаршие посланники митрополит Григорий и Л. Н. Парийский отбыли из Нью-Йорка в Москву. Митрополит Вениамин покинул США только 12 февраля 1948 года. До этого он три месяца болел и, как сам сообщал, «лежал в постели и никуда не выходил» и «даже думал о смерти». Пережить все произошедшее было нелегко. Чаемое объединение не состоялось. Русская Церковь за рубежом оставалась по-прежнему разделенной. В своем прощальном слове к североамериканской пастве владыка писал: «…история жизни церковной показывает нам, как Господь вел и народы, и отдельных людей Своими путями, употребляя и события, и лица для Своей воли: народ Израильский был гоним египтянами, чтобы быть переселенными в свою Обетованную землю; христиан гнали в Иерусалиме, чтобы вера с беженцами распространилась скорее по провинциям Римской империи. Так и в моей жизни, — как и у всякого, — люди суть орудие у Бога. И потому я никого не виню в моем уходе из Америки, хотя многие и желали, и открыто писали, и говорили об этом. Спаси их Господи! Прошу лишь таковых, — если можно, — то хоть по исполнении их желания пусть отнесутся ко мне мирно. В моем сердце решительно нет никакой к ним обиды. Даже благодарю за это Бога!» Владыка возвращался на Родину, где ему предстояло еще немного послужить Церкви.

Спустя три с половиной года после окончания переговоров об объединении митрополит Феофил скончался. Тогда же, на 8-м Нью-Йоркском Всеамериканском Соборе главой Северо-Американской митрополии был избран и возведен в сан митрополита всей Америки и Канады архиепископ Леонтий (Туркевич).

Подводя итог свершившемуся, митрополит Вениамин писал Патриарху Алексию в 1947 году о митрополите Феофиле: «В каждом из нас почти всегда идет борьба разных начал. И в нем была, след[овательно], добрая сторона: борьба за веру, попираемую в России, протест против ограничений… Но только не хватало духа смирения и любви перенести это по-христиански; не хватало и глубины разума постичь премудрый Промысл Божий, пославший эти спасительные испытания. И “хорошая” сторона души переплавилась в раздражение и озлобление у него… Я сам видел это при единственном посещении моем его, после приезда из Москвы в 1945 году… Скрывать это нельзя. И однако же, когда я сказал ему тогда, что я лично не имею никаких интересов, кроме церковных, он не колеблясь тут же ответил мне: “Я тоже не имею”. И у меня нет оснований сомневаться в искренности его слов. А если это так, то и у него жила “идея” “добра”.

Как известно Вашему Святейшеству из моего обширного доклада “Раскол и Единство”, я вообще корень всего раскола вижу в неправильной религиозной установке (“прелести”, нецерковности, неверной “духовности”, в личной ревности и проч.). То же самое было и в м[итрополите] Феофиле.

А когда он (по сродству душевному) соединился и в известной степени подчинился Карловацкому центру (м[итрополиту] Антонию), то оттуда на него повеял ветер еще большего упорства и самостоятельности “церковной”.

То и другое сковало его узами духовной “несвободы”: он и сам не рад был этому. Но высвободиться не мог. Нужна была молитва, но мы не привыкли (увы!) разрешать узлы души этим методом. Нужно было послушание, но это еще более трудно самостной нашей природе. И оставалось ждать каких-то Божественных ударов, чтобы вырваться из собственного рабства и от когтей диавола, который “уловляет” нас “в свою волю” (2 Тим. 2, 26).

Существование здесь Патриаршей Церкви (со мной во главе) не развязывало узла, а, наоборот, затягивало его как обличительное явление».