Отвечая желанию архиепископа Вениамина покинуть Европу и уйти подальше от «бесконечных политических дрязг», митрополит Сергий определил ему поле деятельности для церковной миссии в Америке. В инструкции, которую владыка получил от митрополита Сергия, ему предлагалось поставить перед управляющим Северо-Американской епархией митрополитом Платоном вопрос о подчинении заместителю Местоблюстителя Патриаршего престола с предоставлением подписки о лояльности к советской власти и последующим публичным заявлением об этом в американской печати. В противном случае архиепископу Вениамину предписывалось заявить об отстранении митрополита Платона от управления епархией. Не исключая развитие событий по такому сценарию, митрополит Сергий заранее передал владыке указ о назначении его патриаршим экзархом, поручив таким образом управление русскими православными приходами в Северной Америке. Сам митрополит Сергий так писал об этом владыке Елевферию: «Поездкой архиепископа Вениамина в Америку я решил воспользоваться, чтобы окончательно определить наши отношения к митрополиту Платону и его организации».

Владыка покинул Париж 10 мая 1933 года в сопровождении иеромонаха Димитрия (Бальфура). Отец Димитрий, будучи англичанином по происхождению, стал не только секретарем владыки, но и его переводчиком. Приглашение и виза в Америку были получены благодаря хлопотам архиепископа Климента (Шервуда), который на тот момент возглавлял Американскую православную кафолическую церковь (Orthodox-Catholic Church of America), являвшуюся независимой и самоуправляемой юрисдикцией.

16 мая, совершив непростое путешествие через океан, представители Московской Патриархии прибыли в Нью-Йорк. Архиепископ Климент радушно встретил гостей и предоставил им на первое время «и кров, и стол, и любовь», — сообщал владыка в своем докладе митрополиту Сергию.

Понимая всю сложность возложенной на него миссии, владыка постарался действовать в отношении митрополита Платона как можно осторожнее, чтобы не ставить перед ним вопрос о подчинении в ультимативной, крайне неудобной для американского иерарха, форме. Тем более что ранее, в личной переписке, управляющий Северо-Американской епархией уверял владыку в своем единстве с Патриархией.

Вечером следующего дня после прибытия в США архиепископ Вениамин посетил митрополита Платона и в деликатной форме озвучил цель своего визита. Митрополит Платон, ссылаясь на то, что подписка может расстроить церковную жизнь в Америке и подорвать его авторитет, решил уклониться от публичного заявления в печати. По инструкции, переданной владыке Вениамину, он должен был тут же заявить митрополиту Платону об его отстранении от управления епархией и предъявить указ о своем назначении экзархом в Америке. Однако он этого не сделал.

Спустя 10 дней после своего первого визита к митрополиту Платону он писал митрополиту Сергию, что «вынужден был принять средний путь». А именно: предложить управляющему Северо-Американской епархией послать заявление с признанием заместителя Местоблюстителя от своего имени, а для него подготовить отдельное письмо, «текст коего я прочитал бы заранее, но в коем он несомненно заявлял бы и о своем подчинении Вам и о невмешательстве в политику». Митрополит Платон должен был письменно подтвердить сказанное им ранее, что он «признает Московскую Патриархию, возглавляемую митрополитом Сергием, подчиняется ему и не занимается уже политической церковной борьбой против Советской власти». Об этом же он обещал дать архиепископу Вениамину свой доклад «через неделю».

Помимо этого, владыке Вениамину необходимо было еще раз установить легитимность власти митрополита Платона. В ответ на его просьбу представить указ Святейшего Патриарха Тихона от 14/27 апреля 1922 года о назначении митрополита Платона управляющим Северо-Американской епархией тот обещал дать об этом распоряжение по своей канцелярии и позже действительно передал владыке фотостат бумаги с подписью Святейшего.

В этой ситуации архиепископ Вениамин «нашел возможным (за отсутствием и нецелесообразностью иного пути) после этого иметь с ним [с митрополитом Платоном] церковное общение и принял его предложение служить в кафедральном [Покровском] соборе» Нью-Йорка. Он также продолжил чтение лекций и сбор средств в Америке для Трехсвятительского подворья.

Владыка искренне желал мирного разрешения своей миссии, о чем неоднократно писал митрополиту Сергию: «Я же, обдумывая заранее линию поведения, которая могла бы привести к наиболее благоприятным результатам, — т. е. к сохранению и укреплению единства американской епархии с Русск[ой] Матерью-Церковью, — наметил себе задачу сохранять по отношению к Владыке [Платону] навивозможно большую деликатность, личное смирение и допустимую уступчивость. Пред нами стоял ведь вопрос огромной важности: предупредить раскол, который, как известно, весьма болезненно и чрезвычайно трудно изживается. А кроме этого, молясь еще в пути по океану, я, по благодати Божией, установился в искренно-благожелательном, миролюбивом и даже сердечном настроении к Владыке; под каковым впечатлением еще на пароходе написал (а при встрече и передал ему) задушевное письмо, убеждая всячески сохранить единство с Матерью-Церковью».

Настроение архиепископа Вениамина укрепилось еще больше, когда он воочию увидел старейшего собрата по хиротонии: «предо мною стоял не прежний мужественный Владыка, а крайне изнуренный, очень худой, с впалыми щеками, весь белый, старый святитель, приближающийся уже к явному закату жизни; больное же сердце его может и совсем неожиданно приблизить последний час. Это еще более заставляло меня быть возможно деликатным в сношениях с ним, — что я и делал, стараясь искать более легкие и приемлемые формы, но без вреда для сущности церковного дела».

Архиепископ Вениамин продолжил и далее мирно сослужить с управляющим Северо-Американской епархией и по просьбе митрополита Платона поминал на службе в качестве главы Русской Православной Церкви Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Петра (Полянского), отложив вопрос об имени заместителя Местоблюстителя на более позднее время, чтобы не тревожить ни самого митрополита Платона, ни его паству.

По словам владыки, митрополит Платон в эти дни переживал «беспокойство и колебания». Опасения его были не напрасны. Еще в 1923 году советское правительство посредством давления на Святейшего Патриарха Тихона предприняло попытку отстранить митрополита Платона от управления Северо-Американской епархией и «дать зеленый свет» «обновленцам-живоцерковникам». Опираясь на признание советским правительством обновленческого Синода в Москве, обновленческий епископ Иоанн (Кедровский) за 14 лет судебных тяжб в Америке получил в свое пользование несколько десятков церквей, а в 1926 году завладел кафедральным собором Св. Николая в Нью-Йорке.

Опасаясь подобных судебных исков со стороны Московской Патриархии, митрополит Платон открыто признавался владыке Вениамину, что если его удалят от управления епархией, то ему некуда будет пойти. С другой стороны, желание многих мирян и представителей церковного клира Северо-Американской епархии защитить свои имущественные права от других церковных групп побуждало их искать единства с Матерью-Церковью, чтобы сделать свое положение в Америке легитимным. Стало очевидным различие между старой русской эмиграцией и новой, среди которой политические настроения брали верх над чисто религиозными и церковными. Последние ни в коем случае не допускали единения с Московской Патриархией. А о признании Советского Союза даже и слышать не хотели. Это вскоре проявилось в инциденте с недопущением архиепископа Вениамина в храм Христа Спасителя в Нью-Йорке, куда он был ранее приглашен его настоятелем протоиереем Василием Курдюмовым с ведения и благословения митрополита Платона.

Огромный храм был зарегистрирован на имя «религиозной православной корпорации» с целью избежать притязаний «обновленцев». Во многих американских приходах при таком положении делами заведовали не настоятели, а прихожане через специально созданные церковные комитеты. Клир полностью зависел от них как в материальном, так и в административном плане. Именно такой церковный комитет, состоящий главным образом из мирян, заведовал в храме Христа Спасителя всеми вопросами и даже приглашением самого настоятеля. Этот-то комитет и выступил против приглашения архиепископа Вениамина на богослужение в храме, закрыв для него двери.

Такая ситуация насторожила митрополита Платона, поскольку этот случай не был единственным. Митрополит передавал владыке Вениамину, что к ним приходят люди с протестами против его миссии в Америке. Такому положению способствовала подогреваемая антимосковскими настроениями местная русскоязычная пресса, а также позиция архиепископа Аполлинария (Кошевого), который возглавил приходы Карловацкого Синода в Америке. Рост влияния «карловчан» беспокоил и самого митрополита Платона. Непримиримые противники заместителя Местоблюстителя в лице представителей Русской Зарубежной Церкви, как теперь именовал себя Заграничный Синод в Карловцах, набирали здесь силу. В таком положении митрополит Платон имел полное основание не доверять духовенству и пастве, которые могли в любой момент отвернуться от него и поменять юрисдикцию.

Через два дня после устного заявления о своей «лояльности» митрополит Платон решил воспользоваться приездом архиепископа Вениамина и постричь в монашество, а затем хиротонисать во епископа настоятеля кафедрального Покровского собора протоиерея Леонида Туркевича. Это событие должно было совершиться во время ежегодного епархиального паломничества в Тихоновский мужской монастырь в Саут-Кейнане (штат Пенсильвания), которое проходило с 27 по 29 мая. После того, как митрополит Платон сообщил об этом архиепископу Вениамину, тот заметил, что в случае новой хиротонии необходимо испросить разрешения предстоятеля Русской Церкви, а именно митрополита Сергия. Сам владыка Вениамин, по его же словам, не возражал против кандидатуры протоиерея Леонида и даже изъявил желание принять участие в хиротонии. Но раз митрополит Платон подтвердил на словах свое единство с Московской Патриархией, то должен был и делом показать свое подчинение, направив соответствующий запрос высшему священноначалию. Управляющий Северо-Американской епархией согласился с этим, и заместителю Местоблюстителя был послан запрос телеграммой за подписью двух архиереев: митрополита Платона и архиепископа Вениамина. Однако разрешения на хиротонию от митрополита Сергия не последовало. Напротив, 25 мая он на имя владыки Вениамина прислал ответ с указанием затребовать наконец у митрополита Платона письменное заявление о его «истинных заверениях, данных раньше», с тем, чтобы «напечатать его в газетах и сообщить Патриархии». Только после этого заместитель Местоблюстителя рассмотрит вопрос о хиротонии протоиерея Леонида.

27 мая, в канун праздника Святой Троицы, архиепископ Вениамин выехал в Тихоновский монастырь. Однако митрополит Платон уехал туда раньше, не дожидаясь владыку. В монастыре, как выяснилось, проходило совещание епископов Северо-Американской епархии. Архиепископ Вениамин через своего секретаря передал митрополиту Платону, что желал бы присутствовать на этом совещании. Ответа не последовало. Тогда владыка направил ему письмо, в котором просил разрешения приехать для переговоров. Однако ответа на это письмо он не получил. Встреча состоялась уже по приезде митрополита Платона обратно в Нью-Йорк, где последний и сообщил владыке о своем окончательном намерении не давать «подписку», а также объявил о принятом на собрании духовенства в монастыре решении об «автономии» Северо-Американской епархии. Теперь архиепископу Вениамину ничего не оставалось делать, как поставить в известность митрополита Платона об отстранении его в таком случае от управления епархией с предъявлением подготовленного указа заместителя Местоблюстителя о своем назначении временным экзархом Московской Патриархии в Америке. Митрополит Платон был этим крайне возмущен и выгнал архиепископа Вениамина «вон». Раскол, которого так старался избежать владыка, совершился.

Аргументируя свой отказ подчиниться митрополиту Сергию, управляющий Северо-Американской епархией ссылался на авторитет Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Петра (Полянского), находившегося в то время в заключении. Ни представители зарубежного Синода, ни американские иерархи не считали нужным соблюдать распоряжения заместителя Местоблюстителя. Кроме того, требование подписки о «лояльности» искаженно рассматривалось ими как требование политической лояльности по отношению к советской власти. Этому толкованию способствовало восприятие английского слова «лояльность» (loyalty — «верность, преданность»), что, по мнению «американских подданных», создавало конфликт с конституцией США. Ухватившись за такое толкование и заручившись поддержкой духовенства, митрополит Платон окончательно отверг все требования заместителя Местоблюстителя, изложенные в телеграмме архиепископу Вениамину, и опубликовал послание, в котором публично заявил о разрыве отношений с Московской Патриархией. «Разъяснить собранию простой и приемлемый смысл требования Патриархии и что это нужно не политически, а церковно, для пользы православию, митрополит Платон, — по словам владыки Вениамина, — не счел нужным».

После всех описанных событий в послании назначенному временным экзархом Московской Патриархии в Америке архиепископу Вениамину и «боголюбивым клирикам и мирянам, устоявшим в вере и послушании Святой Церкви», митрополит Сергий заявлял: «Чтобы затушевать раскол, митрополит Платон по примеру других раскольников старается громче возглашать о подчинении своем Местоблюстителю. Мы-де не подчиняемся только Заместителю; это еще не значит, что мы в расколе с Патриархией. Но в Церкви Божией вся система отношений различных частей и органов покоится на изречении Господнем: принимающий того, кого Я пошлю, Меня принимает, и отвергающийся вас Меня отвергается (Ин. 13, 20; Лк. 10, 16). Не подчиняющийся заместителю, которому передал власть Местоблюститель, тем самым нарушает подчинение Местоблюстителю». Таким образом, отсылка к Местоблюстителю была лишь предлогом для разрыва с Московской Патриархией.

В итоге заместитель Местоблюстителя и Временный Синод при нем постановили «митрополита Платона (Рождественского) как инициатора и главного виновника учинения раскола предать суду архиереев <…> с запрещением в священнослужении впредь до раскаяния или до церковно-судебного решения о нем».

Это, однако, не привело к сколько-нибудь значимому переходу епископата, духовенства и приходов Северо-Американской епархии в ведение архиепископа Вениамина. Напротив, 11 сентября 1933 года в Нью-Йорке архиерейское совещание под председательством митрополита Платона объявило все прещения митрополита Сергия незаконными и подтвердило автономию Северо-Американской епархии вплоть до созыва Всероссийского Собора. Сама же епархия была вскоре провозглашена Северо-Американской митрополией.

22 ноября 1933 года определением Временного Патриаршего Синода архиепископ Вениамин был назначен архиепископом Алеутским и Северо-Американским с оставлением экзархом Московской Патриархии в Америке и правом ношения креста на клобуке («в воздаяние его самоотверженных трудов на пользу Церкви»). В том же году в подчинение архиепископу Вениамину перешел настоятель Петропавловского храма протоиерей Александр Чечилла с небольшим приходом в Нью-Йорке. Это давало возможность организовать епархиальный совет, а также «открыть в Нью-Йорке постоянное архиерейское богослужение и благодаря этому иметь непосредственное влияние на верующий народ». Храм, в котором служил владыка, располагался по адресу 121 Ист (7 Стрит) и в свое время был переделан из простого дома, в котором были удалены потолки между первым и вторым этажами и все перегородки. На Пасху в этом храме собиралось до 500–600 человек. А обычно по праздничным дням на службу приходило от 70 до 100 человек.

После своего назначения экзархом архиепископ Вениамин еще раз посетил Париж. В феврале 1934 года он в последний раз присутствовал на приходском собрании Трехсвятительского подворья как председатель, хотя дела уже были переданы иеромонаху Феодору (Текучеву). Уладив все дела во Франции, владыка Вениамин отбыл за океан, как он говорил, «завоевывать Америку», то есть возвращать «отколовшихся православных русских людей в лоно Матери-Церкви, в чем видел здесь свое главное предназначение». О собственной миссии на американской земле он неоднократно упоминал в письмах и докладах, указывая на слова митрополита Сергия о «богоданной» ему Американской епархии и своей ответственности за каноническое Православие здесь. В 1934 году к нему присоединился и первый иерарх в Америке — архиепископ Вашингтонский Антонин (Покровский).

В ноябре 1934 года митрополит Платон скоропостижно скончался. После его кончины Всеамериканский Собор в Кливленде подтвердил решение епископского совета Северо-Американской митрополии о придании ей статуса временной автономии. Законность экзархата Московской Патриархии в Америке на этом Соборе подверглась сомнению ввиду необходимости здесь «автономной церкви». О том, что для Русской Православной Церкви в Америке необходима автономия, говорил в своих докладах митрополиту Сергию и сам архиепископ Вениамин. Но автономия эта должна быть не самопровозглашенной, а дарованной Матерью-Церковью. В этом был главный вопрос.

На том же Кливлендском Соборе 1934 года главой Северо-Американской митрополии был избран и возведен в сан митрополита старший викарий митрополита Платона Феофил (Пашковский). Архиепископ Вениамин прибыл в Кливленд, чтобы встретиться с ним. Но, как писал впоследствии сам владыка митрополиту Сергию: «М[итрополит] Феофил не захотел принять меня и сойти ко мне с верхнего этажа». Любые попытки переговоров противной стороной решительно отклонялись.

Вскоре митрополит Феофил нашел «прочный канонический фундамент» в сближении с Заграничным Архиерейским Синодом в Сремских Карловцах, подписав единолично в 1935 году «Временное Положение о Русской Православной Церкви заграницей». Первый пункт этого «Положения» гласил: «Русская Православная Церковь заграницей есть неразрывная часть Поместной Российской Православной Церкви, временно самоуправляющаяся на соборных началах до упразднения в России безбожной власти, в соответствии с Постановлением Св. Патриарха, Св. Синода и Высшего Церковного Совета Российской Церкви от 7/20 ноября 1920 г. за № 362». После этого все американские приходы «карловчан» вошли в состав Северо-Американской митрополии. Экзархат Московской Патриархии в Америке, казалось, окончательно потерял свое значение, а его глава — архиепископ Вениамин — поставлен буквально на грань физического выживания.

Та травля, которой владыка подвергался на страницах русскоязычных газет в Европе, продолжилась и в Америке. Еще в июне 1933 года в нескольких газетах появились «разоблачительные» статьи, в которых он назывался «советским агентом», «пропагандистом темной руки», «волком в овечьей шкуре» и даже — «слугой антихриста». Непосредственно самого владыку это не затрагивало, поскольку, по собственному признанию, он газет не читал, так как «дух вредный в них и время отнимает». Однако эти публикации оказывали значительное влияние на окружающих его людей. Русская семья, в которой он изначально поселился, попросила его немедленно оставить квартиру. Для владыки начинался знакомый по Парижу период выживания (и физического, и духовного) во враждебной окружающей среде.

Несмотря на то, что архиепископ Вениамин оказался фактически без средств к существованию, он не отчаивался. Жил в то время владыка крайне бедно, спал на полу, подметал улицы и терпеливо переносил многочисленные оскорбления за свою приверженность к Патриархии. «Хожу в маленький польский ресторанчик, — писал он, — где меня не знают, там дешевле, но и всё же дорого — близко к доллару… Не вынес: стал покупать кое-что и в лавочке у другого, хорошего старика, поляка. Оказалось, втрое дешевле самому. Успокоился…» Не стоит забывать, что это был период Великой депрессии.

Тогда же владыка берет на себя еще одну заботу. В Нью-Йорке находился один иеромонах (бывший много лет миссионером на Аляске), который тяжело болел и не имел сил ухаживать за собой. Он нанимал себе помощника, но никто не мог долго выдерживать его характера. В конце концов несчастный остался без помощи. Узнав об этом, владыка взял его к себе и ухаживал за ним до самой его кончины.

Период 1934–1935 гг. был самым тяжелым для владыки. В письме о Пасхе 1935 года он писал: «Светлый праздник… Праздник праздников… Пасха красная… Само солнышко играет, — говорил еще святой Амвросий Медиоланский в поучении своем на Пасху… Церковь ликует в песнопениях… Все целуются от радости… Яйца… Обилие цветов, игры на улице… А я, убогий, ныне на литургии плакал горючими слезами в алтаре и на проповеди… Карпато-руссы, не все понимающие по-русски, недоумевали. И лишь одна молодая христианка горько и с сочувственными слезами плакала со мною… И как это рассказать вам: почему?… В новой нашей маленькой (человек на семьдесят-сто) церкви Иверской Божией Матери утреня прошла в полумолитве-полуспевке: карпато-руссам хотелось петь по-своему, и мы чередовались… Но наши напевы, сами знаете, быстрые, радостные; а у них тягучие, тяжелые (как у сербов, болгар, греков и доселе еще: остатки "большого" знаменного напева, вероятно, — и южнорусского медлительного характера). Не строилось дело… Но все же кончил… И разошлись. У карпато-руссов литургия совершается в десять часов утра… Оттуда мы поехали на Серафимовское подворье. Утрени здесь не было: некому совершать ее. А отслужили лишь литургию (американец о. Борис [Бурден] служил; я же с другими десятью богомольцами пел (устами, а не душою). Потом все певшие пошли разговляться, а я лег спать. Было около четырех часов утра… В десять был на новом подворье. Народу к этому времени — никого еще. Постепенно набралось до сорока человек. Пришли карпато-русские певцы… Но еще неопытные. Однако "старались"… Старался и сослуживший карпато-русс, протоиерей А. Гарпаш. Голос у него огромный — профундо-бас… Ростом маленький… И вот поют, читают, кричат… А сердце мое плакать стало… Как это вам рассказать? Смешанные чувства были там. Но главное, как думаю, было чувство, — как бы сказать, — "голоса вопиющаго в пустыне"… Я чувствовал одиночество: другие "поют", но поют горлом; а радости у них я не чувствую. Это шум, а не подъем духа. Это душевное, а не духовное. Это не настоящее. Ищу отклика в душах стоящих, и не слышу его.

"…Ну зачем, зачем это Тебе, Господи? Разве же Тебе нужны наши голоса? Наше "пасхальное" пение? Ты зришь на сердца… А там? А в них нет того, что Тебе угодно… Где радость от Твоего пресветлого воскресения? Кто сейчас Тебе как ЖИВОМУ БОГУ кланяется сердцем, лобызает с мироносицами Твоими Пречистые БОЖИИ стопы? Кто ощущает Тебя в сердце? Кто стоит перед Тобою не телом в храме, а духом в небесах? Ведь Ты — ЖИВОЙ… А Тебя ощущают лишь в "умах или по преданию, по вере, по обычаю, на устах. Вот они там поют… А мое сердце мертво от их пения… Не вижу, не слышу я Тебя среди них там… А как бы мы все должны были ликовать, если бы Ты Сам предстал перед нами… И Ты везде всегда. А Тебя не вижу я в среде нашей…" И, чем громче было пение, тем этот контраст с внутренней пустотой был мучительнее для меня…

И стал я с воплями говорить Господу вполголоса, — когда никого не было возле престола… А может быть, и были; но мне не до того было: душа металась: "Господи, Господи! Ну, зачем, зачем, зачем мне все это нужно! Зачем храм? Зачем пение? Карпато-русское, русское, итальянское… Зачем архиерейство, начальство, управление?.. Зачем? Зачем? Ведь все это меня ничуть, ничуть не только не насыщает, а даже глушит… Ведь я совершенно осязательно ощущаю, что это не радует меня… Это все мертво… Мне ведь нужен только ТЫ… САМ ТЫ… Только ТЫ… А между тем все тут отвлекает меня от Тебя. Не хочу я этого всего: ни домов, ни людей множества… Ни пения громогласного… Я хочу, чтобы сердце мое было с Тобою… Я в одном лишь этом ощущаю жизнь… Иначе — смерть и в сердце. Ну зачем мне все это? Ах, как бы я ушел тогда, куда глаза мои глядят… Ушел бы в пустынию и оттуда взывал бы к Тебе Единому и наедине… И знаю, что я там праздновал бы ПАСХУ КРАСНУЮ… Но Ты меня не пускаешь, Ты меня связал начальством, управлением, к которому я к тому же всегда мало был способен…

…Вот пишу вам и плачу, плачу, переживаю свои пасхальные "непасхальные" чувства… И душа в этих слезах понемногу оттаивает, оживает, воскресает… И тогда, и теперь… Не нужно мне все это… Не вижу в нем, внешнем мире, жизни… Дай мне САМОГО ТЕБЯ, ГОСПОДИ, ГОСПОДИ!..

А в это время диссонансом резали громкие напевы "радости". И хотелось мне "прорваться" сквозь них к НЕМУ… Ах, зачем, зачем мне это?.. Не нужно все это..

…Вот вам и рассказал частичку моих воплей… Услышали хоть немного их…

И хотелось бы мне иметь крылья и вылететь отсюда на простор. Но некуда… Невозможно… И оставалось лишь плакать в плену <…> Кончилась служба. Хорошо, что нас никто не пригласил на угощение. И я поехал "домой"… Где мой "дом"?.. Сердце продолжало невидимо плакать… И пища пасхальная не утешала уже… Прилег отдохнуть… Но тут прибыл автомобиль из Пассейка за мной на вечерню… Там тысяча народа… Там проповедь уже о том, что ВОИСТИНУ Он воскрес… Там я уже не плакал: неуместно было бы… Говорил с силой: этим хотелось внедрить в слушателей, что Он ведь ЖИВ…

Часов в десять вечера возвратились "домой"… Не наплакалось досыта сердце… На другой день на Серафимовском подворье доканчивало…»

В это время владыка совершил свой второй сорокоуст — сорок дней подряд служил Литургию. Каждый день ему было затруднительно, и он ежедневно прочитывал акафист святителю Николаю Чудотворцу и параклис Божией Матери. Главным вопросом было: «Не уйти ли на покой?». «Разные обстоятельства говорят мне, что лучше уйти от деятельности. Не от меня зависит это всецело. Но если есть Божия воля, то совершится и это». С этим вопросом архиепископ Вениамин обратился в письме-исповеди к старцу Силуану Афонскому, где «излил все свое горе и недоумения…». В приписке к письму он добавлял: «Еще прошу: молитв. Переживаю такие скорби, каких давно не переживал (пожалуй, с того времени, как в 1927 году переписывался с Вами и архимандритом Кириком — о подписке)». В своем дневнике он признавался, что неспособен к управлению, что хорошо ему спасаться в монастыре, в уединении, но и поддаваться малодушию грешно. «Давно мне хочется уединенной жизни. Ничто меня не привлекает в мире… И в частности — власть не только не интересна, а даже мучительна». С вопросом о собственной дальнейшей судьбе он обращался и к митрополиту Сергию, но изменений не предвидел.

К окончанию сорокоуста владыка утвердился в мысли о том, что уходить из Америки еще не время. К тому же и митрополит Сергий дважды писал, что заменить его некем. А спустя продолжительное время было получено и письмо от старца Силуана, где вопрос об его уходе также отклонялся. Жизненные обстоятельства стали складываться так, что скорее был «зов к делу, а не к уходу…», — признавался владыка.

Он возвратился к издательскому делу и писательскому труду, которые не раз его поддерживали в трудные минуты. В Америке архиепископ Вениамин издал «Канон молебный Пресвятому Духу, си есть (то есть) Утешителю», составленный преподобным Максимом Греком в заточении в Волоколамском монастыре, а также книгу «Всех скорбящих Радость» — молитвы [к] Божией Матери, учение Церкви о Ней и описание новых Ее чудес.

Церковно-общественная деятельность патриаршего экзарха в Америке продолжала вызывать у многих русских эмигрантов откровенное неприятие. Тому способствовала как антисоветская пропаганда, так и общецерковная обстановка за рубежом. Довольно значительная часть русской эмиграции продолжала искренне считать экзарха посланником советской власти, «подосланным для внесения раздора и разложения Русско-Американской Церкви», называли его «большевиствующим» и открыто злословили в местной русской печати. В дальнейшем на обвинения в «большевизме» американский экзарх отвечал, что старался всегда бороться только с той неистовой пропагандой, которая велась против его Родины и Патриархии. И если бы не было таких нападок, то и ему не пришлось бы столько «защищать» Мать-Церковь и Советский Союз. «Мать Церковь, — писал он в 1946 году, — хотела и хочет свести свои заграничные части с ложного и опасного пути политического вовлечения Церкви в мирскую борьбу. Но никто не хочет верить этой искренности вождей Церкви: и Патр[иарха] Тихона, и митр[ополита] Петра, и митр[ополита] Сергия! Все думают, что они лгут ради самоспасения, что за границей нужно не принимать всерьез посланий оттуда, как невольных». Именно несвобода Церкви в Советской России выдвигалась иерархами Северо-Американской митрополии как одна из главных причин сохранения автономного положения и препятствовала их объединению с Московской Патриархией.

Владыка Вениамин, который пристально следил за религиозной жизнью в России, напротив, считал, что «в массах народных идет религиозный процесс на повышение; а иногда он достигает уже такой высоты, о которой мы давно не слыхали» за границей. Если за границей говорили о свободе внешней, то он говорил о свободе евангельской. Архиепископ Вениамин писал: «…в душах многих беженцев прежде таилась мысль, что, может быть, наконец Церковь скажет свое слово призыва к восстанию, и все будет сметено с лица Святой Руси. <…> До сих пор еще многие думают, что Церковь взяла линию лояльности только по неизбежности, мирясь с фактом невозможности другого пути; и это еще так или иначе считается допустимым и временно приемлемым, хотя и не возвышенным, не достойным такого высокого учреждения, как Христова Церковь. Но когда мы обращаемся к действительной работе ее, то мы сразу замечаем совершенно иное направление мыслей, другой характер деятельности, чем у людей за границей: там Церковь отошла от политики в свою собственную область и здесь спокойно и планомерно занялась только религиозной работой. И если бы можно было посмотреть на нее откуда-либо сверху, то нашему взору она бы представилась островом среди бурного моря или тихим озером среди шумящего леса».

В ответ на обвинения в политической подоплеке действий Московской Патриархии за рубежом владыка обращал внимание на не меньшую, а может быть, даже большую политизированность русской церковной эмиграции, ожидающей падения коммунистического режима и не желающей принимать советскую власть на Родине как власть, попущенную от Бога.

Помимо публичных выступлений в защиту Матери-Церкви, архиепископ Вениамин продолжал окормлять свою немногочисленную паству. По свидетельству епископа Феодора (Текучева), владыка «часто посещал свои американские и канадские приходы, совершал в них богослужения, за которыми неизменно проповедовал». Он сам вел канцелярию и обширную переписку. Лично отвечал каждому, в том числе и на праздничные приветствия. «После богослужений владыка Вениамин за трапезой любил вести назидательные беседы о жизни святых, подвижников, святителей, замечательных людей или рассказывал о поучительных случаях из своей жизни. Эти беседы всегда были увлекательными и интересными, очень объединяли верующих людей».

Довольно часты были его выступления и в местной печати. На Рождество и Пасху через политически «нейтральные» газеты он ежегодно поздравлял верующих с православными праздниками. Такие же поздравления в газеты направлял игумен, затем архимандрит, а впоследствии и епископ Феодор (Текучев), прибывший к владыке Вениамину помощником в Америку.

В октябре 1937 года экзарх организовал в Нью-Йорке богословские курсы. Среди преподавателей значился сам архиепископ Вениамин, а также епископ Антонин (Покровский), иеромонах Георгий Мэйнерт, протоиерей И.Н. Чернавин, писатель С.И. Гусев-Оренбургский, псаломщик Георгий Поляков, иеромонах Борис (Бурден), писатель В.М. Левин и другие. На курсах обучалось около 20 человек. Но долго они не просуществовали.

14 июля 1938 года архиепископ Вениамин был возведен в сан митрополита; как писал митрополит Сергий, «ввиду особого положения нашей маленькой епархии в Америке перед лицом воинствующих раскольников, а также в воздаяние самоотверженной готовности, с какой Преосвященный экзарх наш несет тяжкие лишения, труды и поношения». О собственных трудах владыка Вениамин скромно умалчивал, но о продолжающихся поношениях в свой адрес писал митрополиту Японскому Сергию (Тихомирову) в 1945 году: «За 12 лет моей жизни я много натерпелся от отколовшихся (включительно до угрозы — убить меня). А уж об озлоблении и не говорю. Все это продолжалось до начала декабря 1944 года. О подробностях не пишу, их слишком много».

Епископ Феодор (Текучев) вспоминал, что однажды после собрания, где выступал владыка, ему предложили для безопасности пройти через запасной выход, но он решительно пошел тем путем, которым и входил в зал собрания, то есть через главный вход. По дороге ему в лицо кто-то бросил горящую сигару, но она угодила в плечо владыке, послышались оскорбительные выкрики. Так часть русской эмиграции в Америке выражала свое отношение к представителю Московской Патриархии.

В декабре 1936 года владыка Вениамин пишет воспоминания о почившем митрополите Антонии (Храповицком). В эмигрантской прессе о нем появлялось все больше и больше хвалебных статей, провозглашавших главу Зарубежной Церкви чуть ли не святым, и владыка счел своим долгом осветить дело «с другой стороны», как он писал, «не льстиво-фальшивой, а с печально-действительной». Эти записки были окончены им в Нью-Йорке 24 июля 1937 года и озаглавлены — «С другой стороны».

Весьма тепло он относился к иным представителям Зарубежного Синода. Так, еще в самом начале своего пребывания в Америке он поспешил посетить в Нью-Йорке «карловацкого» архиепископа Аполлинария (Кошевого). «Встреча наша была истинно братская, — вспоминал владыка. — Я знал его еще с Киевского Церковного Собора (1918 г.), а раньше встречался у арх[иепископа] Сергия в Финляндии <…> архиеп[ископ] Аполлинарий был, повторяю, честный и простой души человек. Неожиданно скоро, чуть не через месяц после этого, он скончался. Царство ему Небесное! Его заменил архиеп[ископ] Тихон [Троицкий], тоже хороший владыка».

Откликаясь на события мировой жизни, в 1939 году владыка Вениамин продолжил работать над своими ранними записями о Польше и католичестве. Тогда же он начинает труд над большим сочинением о жизни святого праведного Иоанна Кронштадтского. Именно к этому периоду относится и его переписка с Местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Сергием по вопросу об имяславии (1937–1938 годы). Митрополит Вениамин почитал нужным не просто оправдаться в возведенных на него обвинениях в «имябожничестве», но и представить Патриаршему Местоблюстителю подробный доклад. Этот доклад состоял из трех частей. Первая и вторая части содержали выдержки из писаний святых отцов и отца Иоанна Кронштадтского об имени Божием; третья, основная, включала изложение библейского и святоотеческого учений об имени Божием, критику Синодального послания от 18 мая 1913 года, различные мысли, наблюдения и заключения митрополита Вениамина, касающиеся молитвы Иисусовой и силы имени Божия. К докладу прилагался трактат, посвященный учению преподобного Феодора Студита о почитании Креста Господня и святых икон. Тогда же, 10 марта 1939 года, владыка в письме о. Феодору (Текучеву) сообщал: «Об имяславии успокойся. М[итрополит] Сергий в переписке со мной выяснил, что существенной разницы между нами нет; а "имябожничество" и я не приемлю. Забудь и это!»

Здесь же, в Америке, митрополит Вениамин начал писать книгу «На рубеже двух эпох», в которой делился своими воспоминаниями о годах, проведенных в России, и первых впечатлениях жизни за рубежом.