Во время очередного посещения Англии в рамках контактов с Англиканской Церковью владыка Евлогий вознес совместные молитвы с инославными христианами о страждущей Русской Церкви, что было расценено в Москве как шаг, имеющий «откровенно политический характер» и «нарушение принятых на себя обязательств — быть лояльным к Советскому Союзу». Заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола митрополит Сергий, объясняя причину «Декларации» и требования подписки о лояльности к советской власти для заграничного духовенства, писал митрополиту Евлогию: «…известно, что некоторые из заграничного духовенства, не состоя в советском гражданстве, позволяли себе открыто и публично выступать против Советской власти, а эти выступления бросали тень на Патриархию, в ведении которой означенные лица продолжали стоять. Чтобы гарантировать себя от этого на будущее время, Патриархия и решила потребовать от заграничного духовенства обязательство лояльности. Так как при этом речи о принятии советского гражданства не было, то ясно, что слово "лояльность" употреблялось Патриархией не в узкоспециальном смысле (приложимом только к гражданам), а в смысле широком, так сказать, минимальном: в смысле гарантий от выступлений». По мнению митрополита Сергия, эти гарантии владыка Евлогий нарушил.

Непосредственный свидетель событий Николай Михайлович Зёрнов пишет: «Назревал новый церковный раскол. Моления Англиканской Церкви о страждущих христианах в России возбудили ярость их гонителей. Митрополит Сергий, под давлением власти, потребовал от митрополита Евлогия принести покаяние в том, что он принял участие в службе в Вестминстерском аббатстве, а также его подписки, что он не повторит подобного проступка. Объяснения, которые митрополит Евлогий послал в Москву, были признаны неудовлетворительными». В условиях жесткой конфронтации между двумя странами другой реакции трудно было ожидать.

10 июня 1930 года заместитель Местоблюстителя вместе с Синодом издал указ об увольнении митрополита Евлогия от управления церквами в Западной Европе. Митрополит Евлогий в ответ на это созвал епархиальный съезд для решения вопроса о переходе русских православных приходов в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. На съезде присутствовали архиепископ Ниццкий Владимир (Тихоницкий), епископ Пражский Сергий (Королёв), епископ Вениамин как инспектор Свято-Сергиевского богословского института, а также настоятели приходов и представители мирян.

Николай Михайлович Зёрнов вспоминает: «В это критическое время собралось на Сергиевском подворье очередное епархиальное собрание (29 июня — 4 июля). Я был одним из его участников. Подавляющее большинство клира и мирян встало на защиту своего любимого первоиерарха [митрополита Евлогия]. Несмотря на то что я всецело разделял отношение большинства к назревшему конфликту, все же у меня осталось тяжелое воспоминание от того, в каком тоне обсуждался сложный и глубоко всех затрагивавший вопрос о канонической связи с гонимой Церковью в России. Небольшая, сплоченная группа, при пассивном попустительстве большинства, внесла в совещание атмосферу политического митинга, напоминавшую первые месяцы революции. Она извергала грубые обвинения против митрополита Сергия и не давала никому другому высказать иной подход к спорному и болезненному вопросу. <…> Я был принужден прийти к грустному заключению, что наше рядовое духовенство и миряне не были по-настоящему готовы к подлинному осуществлению соборности».

В этом признании непосредственного участника событий можно увидеть, что митрополит Евлогий вынужден был уступить давлению активной части собрания, выступавшей за разрыв с Москвой. О своем отказе отделиться от митрополита Сергия заявил только один владыка Вениамин. «Если принять во внимание общую атмосферу открытой неприязни, царившей в то время за границей по отношению к заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию, — пишет ученик владыки по богословскому институту епископ Феодор (Текучев), — то этот шаг епископа Вениамина на съезде характеризует его как мужественного поборника верности Матери-Церкви. Эти действия владыки Вениамина можно расценить как исповедничество». Он в одночасье оказался в том же положении, в каком находились многие верующие в России. Епископа Вениамина сразу записали в «красные» архиереи, начали травить и изгонять отовсюду. О богословском институте в это время он писал: «Теперь, к общему нашему горю, я вынужден был — не по своей воле — оставить и этот последний уголок, где мне было еще место. И только несколько десятков лично мне преданных духовных друзей дают возможность ощущать жизненно, что я — член Живой Церкви Христовой. Но эти личные связи духовные — и случайны, и временны. Для епископа главное — служение Церкви Божией; а для монаха — уединение».

Почти сразу после епархиального собрания состоялся очередной съезд РХСД во Франции в Клермоне (13–21 июля 1930 года), который также стал последним съездом, в котором участвовал здесь епископ Вениамин. «Отход владыки от нашей работы был для нас большой потерей, — пишет Зёрнов. — Он был особенно хорош с молодежью, умея лично подойти к каждому. Его яркие, талантливые рассказы о монастырях, старцах и православном быте знакомили эмигрантское юношество со всем тем лучшим, что церковная жизнь давала нашему народу до революции. Вскоре (июль 1930) получен был указ из Москвы, устраняющий митрополита Евлогия от управления епархией и назначающий архиепископа Владимира (Тихоницкого, 1873–1953) на его место. Однако архиепископ Владимир отказался вступить в управление, так как всецело разделял позицию митрополита Евлогия. Окончательный разрыв произошел в начале 1931 года, когда митрополит Литовский Елевферий [Богоявленский] согласился взять на себя окормление тех немногих приходов в Западной Европе, которые решили остаться в каноническом подчинении Москве. Сам же митрополит Евлогий со своими двумя викарными епископами Владимиром и Сергием Пражским (Королёвым 1871–1952) были приняты в юрисдикцию патриарха Константинопольского его грамотой от 17 февраля 1931 года». Так завершился переход русских православных приходов в Западной Европе в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. В подчинении Московской Патриархии оставались лишь небольшие группы верующих и единицы священнослужителей.

Митрополит Евлогий вспоминает, что в юрисдикцию владыки Елевферия из священнослужителей вошли только «епископ Вениамин, иеромонахи Стефан [Светозаров] и Феодор [Текучев], имевшие его своим "старцем", и протоиерей Григорий Прозоров». Последний находился в Берлине, а иеромонахи Стефан и Феодор, недавно окончившие богословский институт, «без епископа Вениамина мало что могут сделать», — писал митрополит Елевферий владыке Сергию.

В феврале 1931 года митрополит Елевферий прибыл из Вильнюса в Париж, чтобы на месте разобраться в сложившейся ситуации. Заместитель Местоблюстителя сообщал ему: «Попечение о заграничных церквах собственно возлагается на Вас только на первое время, пока несколько выяснится тамошнее положение». Для выяснения положения митрополит Елевферий остался во Франции почти на месяц, совершая богослужения в частных домах и квартирах.

В Псково-Печерском монастыре сохранилось несколько писем епископа Вениамина к о. Феодору (Текучеву). В одном из них 10 февраля 1931 года владыка пишет своему ученику: «С Серг[иевского] Подворья мне предложено выехать… Теперь я живу с митр[ополитом] Елевферием у одного знакомого (адрес: 15 rue Brown Seguard Paris XV chez m-r Volinsky)… За все слава Богу! Митр[ополит] Елевферий употребляет меры к миру; но — увы! — другая сторона настроена иначе… Да будет Божия воля! Я совершенно (слава Богу!) мирен, что стал по-прежнему на каноническую точку зрения за митр[ополита] Сергия».

Владыка не унывал и по поводу своего дальнейшего бытового устройства: «Я живу очень дешево: утром толокна тарелку полную (3 полных столовых ложки засыпаю, соли, постного масла), "чаю", т. е. воды (это ведь одно недоразумение, будто без чаю не прожить) кипяченой, горячей, с двумя кусками сахару (две чашки), хлеб — и всё! К ужину можно сварить картофель, рисовую кашу или манную, если пост, то с луком, а если скоромный день, то на молоке; и опять "чай". Просто и не много. И что это люди охают?! Ну живи, чем Бог дал; и будешь спокоен».

Для окормления православных верующих, оставшихся верными Русской Патриаршей Церкви во Франции, митрополит Елевферий назначил епископа Вениамина. В марте владыка Вениамин вместе с небольшой группой русских эмигрантов численностью чуть больше 20 человек провел первое епархиальное собрание, на котором было принято решение о создании собственного прихода в Париже. Еще один приход во главе с протоиереем Григорием Прозоровым был создан в Берлине и еще один чуть позже — в Ницце.

Епископ Вениамин при этом извещал заместителя Местоблюстителя, что митрополит Елевферий не собирается его удерживать здесь надолго: «и только, ввиду отсутствия в Париже священников, признавших его каноническую юрисдикцию, просил меня возглавить его паству временно, до новых его распоряжений (может быть, в течение одного-двух месяцев). А после этого и он обещал мне дать свободу распоряжения собою».

Владыка говорил так потому, что в последний день пребывания в Париже митрополита Елевферия он получил письмо от архиепископа Токийского Сергия (Тихомирова) с предложением возглавить Русскую духовную миссию в Корее. Эта миссия, помимо Японской, перешла в ведение японского святителя еще в 1921 году. В письме епископу Вениамину он предлагал ему стать начальником миссии, «и вообще быть помощником ему, со временем даже и возможным заместителем его…». «Посему я почел сей зов как послушание Богу, идущее от Ангела Японской Церкви, — признавался владыка в письме митрополиту Сергию, — тем более что мысль о миссионерстве (или вообще о проповеди) всегда казалась мне сродною гораздо более, чем всякое иное административное служение, к коему я всегда имел и меньше наклонностей, а следовательно — и дарований». «Ко всему этому, — продолжал он, — долг имею прибавить, что по личным своим аскетическим соображениям я должен искать себе или монастырскую жизнь, или же трудническое благовестие с одного места в другое».

Казалось, оставаться во Франции владыке дальше было невозможно. Он искренне полагал, что призыв архиепископа Японского Сергия явился к нему Божиим призывом стать продолжателем апостольского служения на миссионерском поприще. «Посему я известил архиепископа о своем "согласии", "Богу содействующу", — сообщал он митрополиту Сергию, — но так как доселе я находился в непосредственном ведении Вашего Высокопреосвященства и Патриаршего Священного Синода как отпущенный по прошении моему на покой, "впредь до особых распоряжений" от высшей церковной власти моей; то посему я и имею честь доложить Вам о всем вышеизложенном, прося Вашего решения и благословения, которое и обязан принять как послушание, каково бы оно ни было, — если есть на то воля Господня». Дальнейшую свою судьбу он вручал в «отеческую любовь и мудрость о Боге» заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола.

Уже в марте 1931 года митрополит Елевферий сообщал митрополиту Сергию: «По частным сведениям из Парижа, преосвященный Вениамин действует с присущей ему энергией, ободряет малое стадо, понемногу привлекает новых членов, возрождает интерес к стоянию в Истине, быть верными Патриархии. Расширение церковного дела, если Бог судит то, будет идти, если не произойдет чуда Божия, медленно. Если бы Господь послал священника, по энергии могущего заменить епископа Вениамина, то тогда можно было бы отпустить его в Японскую миссию. Но теперь, когда дело положительно только в зачатке, требует постоянного согревания и духовного питания, я полагаю, епископ Вениамин нужен в Париже. В Японской миссии неотложной нужды в нем пока нет. Посему почтительный прошу Ваше Высокопреосвященство, если Вам будет богоугодно, то пока, впредь до укрепления в Париже церковной патриаршей жизни, помедлить с назначением епископа Вениамина в Японию, чтобы не умерла уже начатая, к сожалению, нужно сказать, новая в своем роде миссия канонической Истины».

Митрополиту Елевферию, находящемуся в Вильнюсе, было затруднительно управлять западноевропейскими приходами, а потому планировалось в скором будущем передать их в ведение владыки Вениамина. 30 апреля 1931 года митрополит Сергий совместно с Синодом вынес решение о запрещении митрополита Евлогия в священнослужении. Архиереи, священнослужители и миряне, последовавшие за ним, также подлежали прещению. В своем письме епископу Вениамину он сообщал: «Что касается Японии или Кореи, то я бы просил Вас пока с этим повременить. Во всяком случае, если Богу будет угодно, это дело от Вас не уйдет. Теперь же Вы нам нужны в Западной Европе и, конечно, не в качестве простого священнослужителя. Сначала, может быть, в качестве помощника владыки-митрополита Елевферия, а потом и самостоятельно Вы должны будете вести дело, с которым не мог справиться митрополит Евлогий. Я убежден, что с течением времени (особенно если наши приверженцы будут неустанно разъяснять всю каноническую нелепость предпринятой митрополитом Евлогием диверсии на Константинополь) сознание сделанной ошибки постепенно распространится среди ушедших от нас с митрополитом Евлогием и многие из них возвратятся к нам, т. е. ближайшим образом к Вам. Значит, ни опускать рук, ни тем паче бежать из Западной Европы Вам пока нет никаких оснований, и даже совсем непозволительно. Ведь эти могущие к нам возвратиться, оставшись без епископа, могут броситься в объятия даже Рима (говорят, есть и теперь такие примеры). Мы не исполним своего долга, если не сделаем всего, что можем, чтобы предотвратить такую опасность». Владыке Вениамину теперь необходимо было не только организовать новый приход, но и подыскать в Париже подходящее помещение для постоянных богослужений.

В одном из центров русской эмиграции на улице rue Pétel силами общины было арендовано помещение бывшей велосипедной фабрики, где в подвальном помещении, служившем до того времени гаражом, удалось обустроить маленький храм. Все помещение целиком было снято за 19 000 франков в год с первоначальным залогом в размере 7900 франков. Общими усилиями деньги были найдены, и помещение начали приводить в порядок. Место было хоть и убогое (кирпичные стены, кирпичный потолок, покрашенные белой краской), но прихожане не унывали. В верхнем помещении решили устроить трапезную и монашеские кельи.

Уже 16 марта владыка Вениамин направил митрополиту Елевферию доклад о действиях общины и приобретении помещения для богослужений, на что последовала резолюция: «Бог благословит освятить малым чином храм в честь Трех Святителей — Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого, да молитвами сих свв. Святителей, переживавших тяжелые церковные смуты, прекратится гибельное для спасения душ человеческих церковное разделение, и да угаснет оно в воссоединенной, единой, святой заграничной Русской Церкви как неотделенной ветви от зеленой лозы, полной благодатной жизни нашей Матери Патриаршей Церкви». Той же резолюцией к Трехсвятительской церкви были определены иеромонахи Феодор (Текучев) и Стефан (Светозаров), а также архидиакон Евфимий (Кононов), назначенный чтецом и певцом с пометкой «под личное руководство епископа Вениамина». Позже к ним примкнул еще один ученик владыки — иеромонах Афанасий (Нечаев). Формировалось подобие монашеской общины со своей приходской церковью.

Тогда же на юге Франции, в Ницце, супруги Федор Николаевич и Елена Николаевна Безак вместе с Сергеем Сергеевичем Бехтеевым в подвальном помещении дома, который они арендовали, устроили церковь во имя иконы Божией Матери «Державная». После того, как владыка Вениамин освятил храм и отслужил здесь первую литургию, приход был принят под омофор Московской Патриархии. Русские эмигранты называли эту церковь «большевицкой», но прихожан это не смущало. Дочь супругов Безак Ксения Федоровна вспоминала о начальных годах жизни общины: «Первый священник был о. Федор Текучев, затем о. Афанасий Нечаев. <…> После о. Афанасия Нечаева там служил о. Евграф Ковалевский, который читал лекции в университете в Ницце <…> и сам снимал себе комнату, а питался у нас. Он многих французов приводил в церковь и некоторые из них приняли Православие».

Потянулись новые прихожане и в храм Трех святителей в Париже. Поначалу великопостные богослужения и устройство храма отнимало почти все время у владыки Вениамина. Он сообщал митрополиту Сергию: «чувствую себя Богу содействующему мирно, как поступивший по совести и канонам; так же чувствуют себя и братья и сестры наши, члены Русской Патриаршей Церкви; живу я (и еще 2 иеромонаха, 1 архидиакон и 1 послушник) на подворье, наименованном "Трехсвятительским": здесь есть у нас подвальный храм, но нам он нравится, человек на 300; над ним мансарда, такой же величины для "бесед" и тому подобное; и примыкающий домик в 2 этажа по 1 комнате в каждом, и еще одна комната в мансарде, кухня и ванная. Вот и все подворье… Убого… Но я доволен».

На вопрос митрополита Сергия о средствах к существованию владыка отвечал, что денег он ниоткуда не получает, как и иеромонахи. Но еще ни разу они не были голодны и встречают сердечное отношение со стороны своей паствы. Прихожан мало, официально до 70—100 человек. Но и на это можно было хоть как-то существовать. «Покорнейше прошу не беспокоиться об этом, — пишет владыка, — нам было бы стыдно здесь, за границей, еще просить от Матери-Церкви… Наоборот, мы должны были бы помогать еще вам… Но зато самая забота Вашего Высокопреосвященства о моем личном положении умилила и меня, и паству нашу…»

«…Еще скажу о себе, — продолжает он, — что доселе (2 месяца) я жил у друзей своих; и теперь они предлагают мне всё (и жилище, и уход), но забота о подворье побуждает меня переселиться туда, т. к. два иеромонаха еще малоопытны для управления. Наконец, — физически я здоров, слава Богу. Но недавно (1—14/I с.г.) сделали мне операцию аппендицита, беспокоившего меня 10 лет… Начал уже стареть: мне ведь… уже 51-й год (род. в 1880 г.)… Страшно даже мне "слышать" это: "по старости" двигаюсь… Родители умерли 71—72-летним. Следовательно — и мне жить (при благоприятных условиях) не более 20 лет… Уже и немного… А там… бесконечная жизнь…Помилуй меня, Господи!» По поводу Японии и Кореи владыка не переживал: «Слушаюсь Вашего голоса совершенно спокойно». Он и сам видел необходимость своего пребывания в Париже, сообщая в Москву, что «без епископа здесь оставаться в данное время невозможно».

Освящение и первое богослужение в храме Трех святителей было совершено на Пасху 12 апреля 1931 года митрополитом Елевферием. Епископ Вениамин писал об этом: «…как три партии православных христиан, оспаривавшие каждая преимущество своего главы — Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, — в конце соединились вместе, воздав одинаковую честь святителям (30 января), так молитвами этих святителей и нынешнее заграничное разделение, имеющее в отколках от Матери-Церкви чисто земные цели, оставит греховные начала и воссоединится с Единой Патриаршею нашею Церковью». Тогда же владыка был определен настоятелем Трехсвятительского подворья.

В апреле состоялось и очередное собрание приходской общины, на котором был принят проект Устава прихода, а также решение об открытии в храме второго престола с посвящением его святителю Тихону Задонскому. Выбор этот был не случайным. Имя святителя Тихона носил глубоко почитавший его Святейший Патриарх Тихон. Так Трехсвятительское подворье молитвенно утверждало связь и преемственность с двумя русскими святителями.

Община по-прежнему крайне нуждалась в материальных средствах. Приходилось занимать деньги у прихожан для уплаты аренды помещения. Была организована даже специальная комиссия, которая занималась поиском средств на погашение долгов. Согласно предложению епископа Вениамина, из сметы были исключены расходы на клир. Кроме того, в связи с бедственным материальным положением он предложил братии «вступить на трудовой путь самообеспечения приисканием работы: педагогических занятий, переписки на пишущих машинках и других работ, которые могли бы производиться в самом подворье, и, в крайнем случае, путем поступления некоторых на заводы». Однако прихожане не поддержали его предложение и заявили, что не имеют права оставить клир без оплаты их трудов, а поэтому готовы ввести самообложение для оказания помощи. В дальнейшем это не дало ожидаемых результатов.

Бывший в те годы прихожанином Трехсвятительского подворья митрополит Сурожский Антоний (Блум) вспоминал об этом периоде: «Жизнь тогда была суровая; жило их пять человек в гнилых кельях, денег не было никаких, на которые можно было покупать даже пищу, ели они только то, что прихожане складывали в картонные ящики одной кельи — остатки их собственной еды. Когда не было ничего — не ели». «Когда мне было восемнадцать лет, — продолжает он, — и я присоединился к патриаршей Церкви, многие из моих близких знакомых сказали мне: "Больше не смей к нам ходить! — Ты стал красным…"»

С членами общины подворья в эмигрантских кругах перестали разговаривать, перед ними закрылись двери русских организаций, частных домов, вся русскоязычная пресса устроила им травлю. Ректор Богословского института митрополит Евлогий запрещал своим прихожанам и студентам посещать Трехсвятительское подворье, а также исповедоваться у владыки Вениамина. В своих проповедях он поносил своих недавних собратьев, называя их «татями», «разбойниками» и «гордыми» людьми, «разрушителями» Церкви. В лавке Александро-Невского храма на улице Rue Daru, бывшего в подчинении митрополита Евлогия, отказывались продавать акафисты, напечатанные на Трехсвятительском подворье. Даже переданный когда-то при облачении владыке Вениамину наперсный крест митрополит Евлогий попросил вернуть назад. «И я рад даже, — признавался владыка, — теперь окончательно в душе моей я освободился — и не по моей (а его) воле; ибо я еще думал, что должен носить [крест] для хранения любви».

«Но несмотря на такие репрессии, — сообщал епископ Вениамин митрополиту Сергию, — люди понемногу все более и более прибавляются в наш приход; и никто (кроме его [митрополита Евлогия] ближних) не считает нас "разрушителями"… Придут, послушают богослужение (истовое — с пением стихир, без театральных "партесных" песен) и убеждаются, что здесь "хорошо", — и можно "молиться" больше и лучше, чем на "Rue Daru". Но мы никого не завлекаем; и пока мало еще выступаем вовне, чтобы не раздражать противной стороны и сначала окрепнуть нам самим».

На Трехсвятительском подворье ежедневно совершался полный богослужебный круг: утром — полунощница, утреня, литургия; вечером — вечерня, повечерие и акафист, а дважды в неделю — духовная беседа. После воскресной литургии служился общий молебен, панихида, и по окончании в верхнем помещении для всех оставшихся предлагался скромный чай, по примеру древних христианских агап [вечерь любви], во время которых владыка Вениамин делился с присутствующими своими духовными впечатлениями. Он был центром и душой подворья.

«У владыки Вениамина было одно потрясающее свойство, подобное которому было и у владыки Владимира (Тихоницкого), — вспоминает митрополит Антоний (Блум). — Когда они принимали участие в службе, даже не служа, они как-то поднимали службу, и она от земли возвышалась к небу. Я помню, как владыка Вениамин стоял на службе, и от того служба делалась цельной и возносилась. У него была какая-то изумительная простота, таких простых людей надо с фонарем искать. Но, с другой стороны, в этом было что-то замечательное. Я помню, как-то на Трехсвятительском подворье — я пришел почему-то поздно, и вижу: владыка Вениамин лежит на каменном полу, завернувшись в свою черную монашескую мантию, даже без подушки, — просто лежит. Я ему говорю: "Владыка, что вы здесь делаете?" — "Ты знаешь, я здесь спать устроился" — "Как, у вас разве комнаты нет?" — "Знаешь что, сейчас на моей кровати спит один нищий, на матрасе другой, еще один спит на подушках, а еще другой — на моих одеялах. Так я здесь устроился, потому что в мантии моей мне тепло". Вот это для него типично. <…> Денег никаких не было. Но владыка Вениамин умел вдохновить всю службу, вот так ее к небу возносить. Это все, что я могу о нем сказать, потому что это единственное, чем он для меня памятен: своим лежанием на каменном полу и возношением богослужения к небу. И цельностью, хотя и с изрядной долей наивности».

Обилие нищих на подворье объяснялось тем, что церковному клиру дано было послушание помогать и кормить их. В большинстве случаев нищим выдавали не денежные средства, а билеты на ночлеги и обеды, а также обувь, белье и одежду. На Пасху и Рождество на подворье устраивались бесплатные обеды для всех желающих. Для помощи бедным был открыт особый фонд и создан благотворительный отдел, который сотрудничал с различными учреждениями Парижа, в частности с Красным Крестом, с сестричеством на Rue Daru, с Земским союзом и Армией спасения. Главным вдохновителем благотворительной деятельности на приходе был П.К. Иванов, уже несколько лет посещавший заброшенных больных во французских больницах. Подворье заботилось и о тех, кто скончался в больнице в полной нищете. Их отпевали и погребали по-христиански на свои скудные средства с уплатой государственного налога за каждого по 63 франка. Все это община осуществляла за счет единственного источника доходов в то время — кружечных сборов за богослужением.

Сам факт существования подворья говорил о том, что можно было находиться в лоне Московской Патриархии и трудиться во благо Русской Православной Церкви и своих ближних за рубежом. Члены общины свидетельствовали о себе: «Наш приход имеет смысл принципиальный: мы живы, мы — хотя и тихо, но растем. Конечно, назначение каждого из нас заключается прежде всего в самоспасении. Но наш приход имеет значение и для не состоящих в нем. Мы являемся свидетелями канонической Истины». Стараясь приобщиться к жертвенному духу Матери-Церкви, они утверждали: «Если мы не захотим общения с ней, значит — не понесем креста, а несение его — проявление веры в Русскую Церковь. А крест находящихся за рубежом состоит в послушании ей».

О жизни Трехсвятительского подворья сам владыка Вениамин в мае 1931 года писал: «Идут к нам люди самые разнообразные и по политическим убеждениям, и по прошлому классовому состоянию; по преимуществу те, кто убежденно желали остаться в канонической, родной и исповеднической Церкви; а затем — ближайшие к нашему храму. Последнее обстоятельство дает основание сделать заключение, что если бы митрополит Евлогий остался верен Русской Церкви, то и прочие пошли бы с ним».

Даже о неизбежно возникающих на подворье бедах и искушениях владыка Вениамин не сокрушался, а видел во всем волю Божию и промыслительное направление ко благому. Так, на праздник Святой Пятидесятницы в храме произошел случай, который явился свидетельством твердой веры и невозмутимости настоятеля. В конце богослужения при нечаянном ударе все семь лампад, находившихся за правым алтарем, разбились. Некоторые были этим обстоятельством смущены, увидев «плохой» знак. Но владыка, напротив, усмотрел в происшествии знак обновления духа общины, вхождение нового и живого в ее церковную жизнь. Несмотря на бедность прихода, он распорядился заказать новый престол и жертвенник, вспоминая слова из Откровения св. Иоанна Богослова: се, творю все новое (Откр. 21, 5).

Иные искушения заключались в бойкоте подворья со стороны большей части русской эмиграции, а также во внутренних конфликтах, которые не обошли стороной общину. Некоторые члены прихода оставались недовольны епископом, просились под прямое управление митрополита Елевферия. Но несмотря на все это, «Трехсвятительское подворье, — отмечал один из членов общины Н.А. Полторацкий, — стало духовным центром, свидетельствовавшим на Западе среди русского рассеяния и перед инославным миром о догматической чистоте и канонической правде Русской Православной Церкви».

В июне 1931 года на очередном собрании приходского совета епископ Вениамин сообщил, что ему предстоит уехать в отпуск на 56 дней. Прихожане просили отложить отъезд, но владыке был крайне необходим отдых. Через некоторое время он выехал на юг Франции, где недалеко от Марселя, в гостях у своих знакомых, провел около двух месяцев, принимая лечение от обострившегося горлового туберкулеза. Здесь он возобновил свой дневник словами, что «для нынешнего года и писать бы не нужно…», а нужно плакать и молиться. Но и на это не было сил. Утешая себя тем, что возобновление писательских трудов все же есть какой-никакой вид деятельности, владыка признается, что «…писать предпочитаю. Это мне нравится. Приятно… А если приятно, то тут нет подвига. А если нет подвига, — то добро ли?»

В день Воздвижения Креста Господня он отмечал в дневнике, что ему было «зрение себя», и признавался, что увидел себя грешником и буквально всю свою жизнь грешной. «Я гол, нищ, убог… — смиренно и совершенно искренне пишет он. — Это и дано было мне в день Воздвижения Креста…» Находясь в уединении и рассматривая свою прожитую жизнь, он находил ее не просто греховной, «даже хуже — легкомысленною пустотою, отсутствием покаяния; а главное — отсутствием подвига, ничего не делаю». Сокрушаясь, он признавался себе, что, кажется, ничего больше уже и не сделает, а потому и «охоты нет делать». «Банкротство… Руки опускаются: "Э, все равно ничего не выйдет"… Вот это и есть явный признак моей негодности, никчемности, пустоты, — укорял он себя. — И все это мало-помалу так меня намучило, натруднило сердце, что оно заплакало — и на утрене, и на литургии… И плакало — и от греховности, и от пустоты; а вместе, — и от неспособности ни к чему сильному…» В конце концов и сокрушаться не хватило сил у сердца. «Пустота и одна немощь…» И владыка задался вопросом: что же делать, когда нет сил не только на дела спасения, но даже и на мысли? Ответ один: нужно потерпеть и даже, возможно, как бы этого душа ни страшилась, но и пострадать. «Между прочим, пронеслась вдруг такая картина в душе (на литургии): будто Господь Иисус Христос (быстренько, точно "невзначай", мгновением) сказал мне: "Не думай, чтобы телесные муки были непереносимы. Они не так страшны, как ты думаешь… а больше в них радости"… И исчезло все… Но запомнилось…» Болезнь, усталость и духовные муки завершали очередной неподъемный год для владыки Вениамина.

К концу октября он вернулся на Трехсвятительское подворье в Париж. Митрополит Елевферий в письме митрополиту Сергию писал: «Преосвященный Вениамин, пробывший в целях лечения начавшегося горлового туберкулеза два месяца на юге Франции, по отзывам некоторых, на вид не только не окреп, но как будто более ослабел, хотя сам-то он писал о себе, что поправился. Голос ослабел, а он, как Вы изволите знать, любитель петь, читать, много говорить. Нужно бы поберечь себя, а позывы к горловому труду увлекают его. Владыкиной подвижной натуре нужный покой — немыслим. Теперь купил типографию без машины (шрифт с кассами), взял заказ и думает работать сам с малой братией. А ему-то, при болезненном состоянии горла, эта работа, думаю, безусловно вредна. Крайней нужды в этой работе нет (хотя иметь свое дешевое печатание очень хорошо), но такой уж предприимчивый человек. И эта работа может внести в братию своего рода нежелательное осложнение. А главное, сам-то он может больше занемочь. А без епископа в Париже Патриаршей Церкви, я бы сказал, оставаться нельзя».

Писательский труд для владыки был отдохновением и утешением. Приобретенная в ноябре 1931 года на пожертвованные средства бывшего ученика по институту Сергея Альбертовича Отман-де-Вилле типография дала начало издательству во имя отца Иоанна Кронштадтского. Именно в этой типографии Трехсвятительского подворья владыка Вениамин опубликовал свои книги «Всемирный светильник. Преподобный Серафим Саровский (к столетию со дня его кончины 1833–1933 гг.)» и «Небо на земле» (о Божественной литургии). Здесь же был напечатан и составленный им акафист Трем святителям, который регулярно читали на подворье.

Другим важным событием не только для Трехсвятительского подворья, но и для всего Русского зарубежья стало приобретение иконы Божией Матери «Иверская». Этот святой образ был найден в одном из парижских антикварных магазинов еще в 1930 году. Многие увидели в нем ту самую икону, которая пребывала в московской Иверской часовне и впоследствии была утеряна. Позже по выписанному жемчужному окладу (на оригинале он был реальным) стало понятно, что это один из тех списков, которые оставались в часовне, когда «главная» икона выносилась для поклонения. Как выяснилось, образ был вывезен из Москвы еще при нашествии Наполеона. Несомненно, это была древняя икона XVIII века, и за нее антиквар запросил 25 000 франков.

Приличным заработком в Париже тогда считалось 250 франков в месяц, а за 350–400 франков можно было снять однокомнатную квартиру на три месяца. Сумма для выкупа казалась неподъемной, но вся русская эмиграция во Франции всколыхнулась, многие приходы и эмигрантские организации занялись сбором денег. Удалось сбить цену до 15 000 франков. Антиквар передал икону русской общине, чтобы перед ней совершались молебны в храмах и частных домах и таким образом осуществлялся сбор средств. Многие надеялись, что обреченная святыня соединит их чудесным образом с Россией, «откроет нам двери в многострадальную родину», как говорил в одной из своих проповедей по окончании молебна перед иконой митрополит Евлогий. Однако, несмотря на все усилия, собрать необходимую сумму русской эмиграции так и не удалось. Образ «Иверской» Божией Матери пришлось вернуть антиквару. Икону отправили на склад, где позже ее и обнаружил владыка Вениамин перевернутой вверх ногами.

Именно к нему обратились за помощью в возвращении иконы. Владыка всегда почитал Иверскую икону, так как день его тезоименитства, мученика Вениамина диакона, приходился на праздник дня торжественной встречи Афонской святыни в Москве в 1648 году (13/26 октября). В этом обращении за помощью в возвращении иконы он увидел особенное Божие указание и благословение. И, несмотря на то что Трехсвятительский приход был беднейшим в Париже и средств на выкуп совершенно не было, владыка решил приложить все усилия, чтобы это осуществить.

При визите к антиквару сумма за икону в 15 000 франков подтвердилась, но возникло дополнительное осложнение. Он дал всего три дня на раздумья, так как икону должны были выставить на аукцион. Владыка стал думать о том, где взять деньги и возможно ли, посильно ему брать на себя такую ношу? На следующий день во время Евхаристического канона в своем сердце он услышал голос: «Где твоя вера?!» И вновь отправился к антиквару, умоляя снизить цену. Тот не соглашался, но предложил продать икону в рассрочку: восемь тысяч уплатить немедленно, четыре тысячи — в течение года, а остальную сумму — в течение трех лет. После этого дал владыке несколько дней на размышление и позволил под расписку взять образ с собой.

Так Иверская икона Божией Матери посетила Трехсвятительское подворье. После литургии владыка Вениамин произнес горячую проповедь, которая оказала огромное воздействие на прихожан. Люди понесли в храм свои сбережения. Многие отказывались от самого необходимого, чтобы внести свою лепту. Но, несмотря на все старания, собранной суммы не хватало. Тогда владыка разослал письма в разные концы Франции с просьбой к знакомым ссудить его теми деньгами, которые они откладывали на плату за жилье, обещая все вернуть в срок. И этого не хватало для первого взноса. Тогда явилась неожиданная помощь от духовной дочери владыки Вениамина Надежды Соболевой, бывшей замужем вторым браком за очень богатым человеком. Ей пришла мысль продать все подаренные ювелирные украшения и внести необходимый остаток для уплаты взноса. Незамедлительно выполнив свое желание, она передала деньги владыке, и первый взнос удалось внести в оговоренный срок.

С января 1932 года образ иконы Божией Матери «Иверская» надолго обрел свой покой в храме Трехсвятительского подворья. Перед ней стали совершать акафисты и молебны, а двери храма не запирались ни днем, ни ночью, чтобы каждый смог прийти и помолиться перед образом. Для оплаты следующих взносов с иконы сделали фотографии и продавали их не только в храме подворья, но и в других местах. Со всех концов страны стали приезжать люди, чтобы почтить икону и оставить свою жертву на ее выкуп.

В 1932 году к празднованию Святой Пасхи и в связи с окончанием первого года существования Трехсвятительского подворья митрополит Елевферий в своем приветственном слове сообщал прихожанам о наименовании подворья «Русским Трехсвятительским Патриаршим подворьем». Он особенно отмечал стойкость монашествующей братии в стоянии за истину и выражал пожелание об «укреплении во Христе благодатною силою… Святой Православной Патриаршей Церкви, и об укреплении Трехсвятительского прихода, и верности… Матери Русской Патриаршей Церкви, а также о возвращении отпавших». Кроме того, постановлением заместителя Патриаршего Местоблюстителя и Временного при нем Патриаршего Синода епископ Вениамин был возведен в сан архиепископа.

К концу 1931 года количество богомольцев на подворье возросло до 400 человек, а в 1932 году регулярные членские взносы прихожан подворья вносил уже 131 человек. 19 июля 1932 года в канун праздника Пресвятой Троицы архиепископ Вениамин в письме «Об общем положении Церкви в эмиграции» сообщал митрополиту Сергию: «Почти совершенно устранившись от словесной и открытой печатной борьбы против отколовшихся от Русской Патриаршей Церкви, мы тихо, но, слава Богу, твердо достигли уже главной цели: наша Церковь не только существует, но и мало-помалу расширяется. Но, что еще важнее, вражда против Русской Патриаршей Церкви почти вообще мало-помалу изживается, за исключением небольшого количества непримиримых». Он отмечал, что евлогиане, несмотря на клевету, продолжают посещать подворье. Их привлекает благолепное, уставное, полумонастырское богослужение и религиозная настроенность молящихся; «по общему мнению, в нашу церковь ходят ищущие молитвы, — отмечал он. — Мы "отвоевали" с Божией помощью право церковного гражданства».

С «карловацкой» группой владыка старался поддерживать сердечные, молитвенные отношения и позволял своим прихожанам бывать у них в храмах для религиозно-церковного общения. Каноническое обоснование этому он находил в том обстоятельстве, что «эта ветвь Русской Церкви — слава Богу! — не подверглась запрещению со стороны Патриархии… А для канонического воссоединения прежде всего нужна взаимная любовь». Да и сама «карловацкая церковь», как отмечал владыка «не только нас почти не беспокоит, но скорее даже утешает своим добрым отношением и уважением к нашей принципиальной постановке, что, впрочем, объясняется и нелюбовью их к митрополиту Евлогию, и осуждением противоканонического подчинения его Константинопольскому Патриарху. Кроме того, и количественно они не увеличиваются, и, по-видимому, не могут рассчитывать на это, и качественно не имеют, чем могли бы привлекать к себе. И кажется, объединение с ними и психологически более допустимо, и канонически скорее возможно, потому что там неизменно старались оправдать себя канонами». В сложившейся обстановке владыка видел главный путь — продолжать совершать непрестанное богослужение и «мироспасительную литургию, как учит блаженный отец Иоанн Кронштадтский». «Продолжать по-прежнему жить в прискорбных обстоятельствах бедности и порицаний, терпя все это смиренно, ради Святой Церкви».

В то же время он поднимал перед митрополитом Сергием вопрос о юридическом пути. «Я разумею, — пишет владыка Вениамин, — возбуждение процесса о возвращении Патриаршей Церкви храмов, принадлежавших Русской Церкви, коими пользуются эмигранты, оставшиеся с митрополитом Евлогием, подчинившимся Константинопольскому Патриарху, а таковых во Франции не мало: в Париже, в Ницце (2), в Биарице, в По и др., не говорю уже о других странах». Архиепископ Вениамин свидетельствовал перед Богом, что ни он, ни тем более его единомышленники и сотрудники ни в малейшей степени не руководствовались корыстными целями или «мотивами власти». «Наоборот, нам всем приятнее, а со стороны даже привлекательней наше убогое нынешнее существование и положение порицаемых, — писал он. — И вообще скорби и крест укрепляли всегда веру и Церковь более, чем преимущества». Главным основанием для него к возбуждению вопроса о передаче храмов в законные руки было изменить «вредную инерцию, в которой успокоились отколовшиеся от Русской Церкви».

При владыке Вениамине юридический процесс по возвращению храмов во Франции в ведение Московской Патриархии не был инициирован. Вопрос по поводу церковного имущества ему предстояло решать уже за океаном, в другой стране. В это время с владыкой познакомился скульптор еврейского происхождения Вениамин Левин. «Духовно плененный» личностью архиепископа Вениамина, он просил его выступить в Америке с публичными лекциями о Патриаршей Церкви и для этого предлагал владыке бесплатный проезд и денежный сбор. Архиепископ Вениамин счел необходимым использовать такую возможность для сбора средств в уплату долга за типографию. Кроме того, что было немаловажно, эта поездка освежила бы его от «нервной усталости».

Митрополит Сергий одобрил командировку владыки за океан и решил воспользоваться ею, чтобы окончательно выяснить отношения между Патриархией и митрополитом Северо-Американским Платоном (Рождественским), возглавлявшим русские приходы в Америке. Поскольку митрополит Платон, заявив себя приверженцем Московской Патриархии, так и не прислал письменного обязательства, а ко всему прочему и прекратил переписку с Москвой, то владыке было поручено прояснить этот вопрос на месте и принять соответствующие меры.

В мае 1933 года временно управляющий русскими приходами Московского Патриархата в Западной Европе архиепископ Вениамин отправился за океан в США с циклом лекций, а также с указом от заместителя Местоблюстителя и инструкциями о своих дальнейших действиях. Поездка планировалась на два месяца, а растянулась на 14 лет.