«После своей Родины и Карпатской Руси мне больше всего нравились сербы, а тотчас же за ними стояли в сердце моем французы», — вспоминает владыка Вениамин. Французский народ привлекал своим дружелюбием и деликатным обращением. Франция стала прибежищем для огромного числа русских беженцев, многие из которых считали ее своим вторым отечеством. «Не случайно один из студентов нашего института, — пишет владыка, — нарисовал карикатуру на товарища такого рода: едет трамвай, наш студент снимает сапоги, грязные чулки и развешивает на петли вагона, за которые принято держаться стоящим, разваливается на скамейке заснуть. А внизу надпись: "Чего же стесняться в своем отечестве"».

Во Франции беженцы большей частью шли работать на заводы, в фермерские хозяйства, много русских офицеров колесили таксистами в Париже. Сюда же приехало немалое количество ученой и художественной интеллигенции. В целом русская эмиграция оказалась здесь самой многочисленной и деятельной.

«Всякому понятно, что мы, русские, нуждались в храмах или хоть в часовеньках или даже каких-нибудь подвалах для богослужений», — вспоминает владыка Вениамин. Католики «любезно» отказывались предоставить помещения. Стали искать другие варианты. Митрополит Евлогий пишет: «Озабоченный мыслью об устроении второго храма в Париже (кроме кафедральной Александро-Невской церкви), я обратился к князю Григорию Николаевичу Трубецкому и Михаилу Михайловичу Осоргину и просил помочь мне в этом деле. Мы начали с того, что ходатайствовали перед французским правительством о предоставлении нам, в воздаяние заслуг русских воинов Экспедиционного корпуса на французском фронте, какого-либо помещения для храма; мы просили — хотя бы во временное пользование до возвращения нашего на родину — предоставить нам одно из отчужденных по праву войны немецких зданий, а если его нам дать не могут, то хоть отвести нам участок земли, где бы мы уже сами выстроили церковь. К сожалению, этот план не удался».

Религиозное возрождение, которое было особенно заметно среди русской молодежи, нуждалось в каком-то оформлении. «Молодежь религиозно-настроенная в довольно большом количестве группировалась в ИМКА (YMCA — от англ. Young Men’s Christian Association — "Юношеская христианская ассоциация"), и там велась большая работа: лекции, курсы, печатание, детский отдел», — пишет владыка Вениамин. Еще в октябре 1923 года при содействии и финансовой поддержке ИМКА и Всемирной христианской студенческой федерации в городе Пршерове в Чехословакии прошел учредительный съезд представителей большинства русских молодежных христианских организаций Европы, на котором было положено начало Русскому студенческому христианскому движению (РСХД). Оно провозгласило своей задачей оцерковление русской культуры и жизни не только за рубежом, но и на Родине. Именно в расцерковлении общественной жизни молодежь видела причину катастрофы, которая постигла Россию. Главной формой движения должно было стать православное братство, а для продолжения его существования нужна была своя богословская школа. Открыть такую школу решено было в Париже, где находился тогда центр управления западными приходами Русской Церкви и его глава — митрополит Евлогий.

На съезде присутствовали архиепископ Пражский и Чехословацкий Савватий (Врабец), епископ Сергий (Королёв) и епископ Вениамин, как викарий архиепископа Савватия в Подкарпатской Руси. В Праге находились и видные религиозные деятели Русского зарубежья: протоиерей Сергий Булгаков, А.В. Карташев, В.Ф. Марцинковский, Н.Н. Афанасьев и другие. Почти все они станут ведущими преподавателями в новом учебном заведении.

Для будущей школы необходимо было найти подходящее помещение. Митрополит Евлогий вспоминает: «У нас возникла мысль купить для означенной цели какое-нибудь секвестированное здание, М.М. Осоргин нашел подходящую усадьбу под № 93 по рю де Криме (Крымская улица). Это было бывшее немецкое учреждение, созданное пастором Фридрихом фон Бодельшвингом в середине прошлого века, — немецкое общество попечения о духовных нуждах проживающих в Париже немцев евангелического исповедания устроило там детскую школу-интернат. Это учреждение помещалось в нижнем этаже здания, а в верхнем была устроена кирка. Осоргин повез меня на рю де Криме. Я осмотрел усадьбу. Она мне очень понравилась. В глубине двора высокий холм с ветвистыми деревьями и цветочными клумбами. Дорожка вьется на его вершину к крыльцу большого деревянного здания школы, над его крышей виднеется маленькая колокольня кирки. Кругом еще четыре небольших домика. Тихо, светло, укромно: с улицы, за домами, усадьбы не видно, и уличный шум до нее не доходит, со всех сторон ее обступают высокие стены соседних домов, словно от всего мира закрывают. Настоящая "пустынь" среди шумного, суетного Парижа. Вот бы где хорошо нам устроиться, вслух подумал я, и не только открыть приход, но и пастырскую школу…»

В день обретения мощей преподобного Сергия Радонежского 5/18 июля 1924 года Осоргину удалось приобрести данный участок на аукционе. Митрополит Евлогий усмотрел в этом особый Промысл Божий и в Прощеное воскресенье 1 марта 1925 года освятил на месте лютеранской кирки новый православный храм в честь преподобного Сергия. Так закладывались основы будущей школы на Сергиевском подворье, давшей русскому зарубежью множество выдающихся церковных деятелей. Для существования школы необходимы были немалые средства, которых у беженцев не было. Решено было искать помощи у инославных христиан.

В том же 1925 году по инициативе главы Англиканской Церкви архиепископа Кентерберийского Рэндалла Дэвидсона и при содействии английского правительства в Лондоне были организованы юбилейные торжества по случаю 1600-летия Первого Вселенского Собора в Никее. На эти торжества англикане пригласили представителей Православных Церквей. В качестве делегатов от Русской Церкви были приглашены митрополит Евлогий, митрополит Антоний и епископ Вениамин. Эту поездку в Англию митрополит Евлогий и епископ Вениамин решили использовать для сбора средств на богословскую школу.

Контакты между Русской Православной Церковью и англиканами имели давнюю историю. Еще в январе 1912 года владыка Евлогий стал первым председателем Общества сближения Англиканской Церкви с Православной. А на Всероссийском Поместном Соборе 1917–1918 гг. было признано необходимым развивать диалог с англиканами с целью единства. Англикане проявляли интерес к Православию, познакомившись с его представителями еще в Америке. По признанию одного англиканского епископа, они считали, что «Восточное православие есть тот каменный пол, о который разбиваются волны римско-папистических притязаний» в остальном мире и желали получить признание от древних Православных Церквей. Не случайно в числе приглашенных на торжества оказались два Вселенских Патриарха — Александрийский Фотий (Пероглу) и Иерусалимский Дамиан (Касатос), а также представитель Константинопольского Патриарха митрополит Германос (Стринопулос). В то же время вместе с русскими делегатами в Англию прибыли сербский епископ Ириней (Чирич), болгарский митрополит Стефан (Шоков), профессор Н.Н. Глубоковский и профессор, декан кафедры церковного права Богословского факультета Софийского университета священник Стефан Цанков.

Русская делегация не имела статуса официальной, так как связь с Россией была нарушена, и никто не надеялся, что советское правительство выпустит за границу кого-либо из иерархов, находящихся там под строгим надзором. Более того, секретарь РСХД Николай Михайлович Зёрнов откровенно признавался, что «в Англии в то время мало кто интересовался Русской Церковью и едва ли кто верил, что она переживет выпавшее на ее долю гонение». Англикане искренне сочувствовали гонимой Церкви в России и во время судебного процесса над патриархом Тихоном активно выступали в его защиту.

7 апреля 1925 года Святейший Патриарх Тихон скончался. В рамках празднования 1600-летия Никейского Собора на специальном «Никейском обеде» министр авиации Великобритании Самуэлс Гор обращался к русским иерархам со словами: «Вы лишились усопшего Патриарха Тихона, народ ваш еще страждет под тяжелым игом; но мы надеемся, что страданиям вашим скоро придет конец, и вы получите счастье быть в России и видеть ее умиренною». В свою очередь председатель англиканского Комитета Восточных Церквей епископ Чарлз Гор в приветственной речи перед собравшимися отмечал: «Мы глубоко сочувствуем Русской Церкви, претерпевшей такие гонения и доселе еще страдающей, давшей столько мучеников!.. молим Бога, чтобы Он кровь этих мучеников сделал семенем новых христиан; и верим, и молимся, чтобы чрез эти страдания внесен был животворящий дух и во весь христианский мир». Он прибыл в Англию вместе с митрополитом Евлогием за неделю до торжеств и в сопровождении митрополита Германоса, а также клириков посольской церкви священника Василия Тимофеева и протодиакона Владимира Феокритова, свободно владевшего английским языком, совершил путешествие по стране с целью более близкого знакомства с ее культурой, историей и жизнью Англиканской Церкви.

Владыка так описывает начало этого визита: «Наши рясы и клобуки были для них (англичан) оригинальным одеянием, и меня после переезда через Ла-Манш сразу окружила группа любопытных: здоровый матрос, какая-то пожилая дама, несколько человек в пальто, и начали с детским невинным любопытством осматривать меня со всех сторон, притом сначала молча, а потом спросили, успокоились и разошлись мирно».

Отношение к православным гостям со стороны жителей туманного Альбиона было благосклонным. «Всюду в церквах нас встречало приходское духовенство, в соборах — епископы. Устраивались процессии, причем собиравшийся во множестве английский народ принимал от нас благословение… все англиканские епископы во главе с маститым архиепископом Кентерберийским и все духовенство оказывали нам удивительное гостеприимство и искреннюю братскую любовь», — вспоминает митрополит Евлогий.

Русские гости сохранили добрые впечатления и от английских традиционных университетов. Профессор Глубоковский искренне высказал похвалу Оксфорду, «который всегда руководим не революционными влияниями и не ложным модернизмом, а здравыми традициями, по пословице: "Всё вечное — ново"», — отмечал в своих заметках владыка Вениамин.

«Посещали мы храмы…, — вспоминает он. — Есть очень старинные, от XII века. Вросли даже в землю, огромные, солидные, иногда колоссальные. Во многих мы видели следы протестантской революции XVI века: отбитые руки, носы у статуй, надругательства над гробницами. Но все это уже прошлое. И оно хранится в неизменности доселе, не ремонтируется. Традиции и здесь хранятся, как они есть».

Пришлось владыке быть и в «палатах архиерейских». Английские епископы, будучи лордами, жили в роскошных дворцах с большим штатом прислуги. В одной из таких резиденций ему отвели на ночь огромную комнату с толстым и мягким ковром во все пространство. Кровать была также немалых размеров. «Мне как-то стыдно даже было спать на ней», — признается он. Стянув простыню и одеяло на пол, епископ Вениамин проспал так на толстом ковре всю ночь. «На другое утро намеренно смял перины, будто я спал на кровати», — пишет он. Скромность, бережливость и нетребовательность в быту отличали владыку на протяжении всей его жизни.

«Зажиточно живет и рядовое духовенство, — вспоминает он далее. — Одним словом, общая картина современного нашего христианства во всем мире. Не христианство бедняков, как это было в первые века его…»

Внешняя сторона мало привлекала внимание епископа Вениамина, он искал внутреннего содержания. Признавая, что в массе своей англичане верующий народ, он приводит слова англиканского духовенства: «У нас вера больше в голове и воле, а не в сердце!» Они видели, какая у русских горячая вера, и ждали от России не только нового слова в социальных вопросах, но и возрождения для себя христианского духа. «У них не столько культивируется молитва и внутренняя жизнь, сколько деятельность, — продолжает епископ Вениамин. — По видимости все прилично: храмы в свое время наполняются привычными прихожанами. Спокойно поют они свои канты под аккомпанемент огромных органов, дают по рядам церковную лепту на тарелки. В определенные часы совершаются молитвы, но огня уже мало. И искусственно его не зажечь».

Описывая встречу с высшим духовенством, владыка пишет: «В 1 час дня были на завтраке у епископа Лондонского. Скучно. Вечером всенощная в нашей церкви. Как хорошо себя чувствуешь в родной атмосфере! Тепло… у нас. А у них мертвостью пахнет, — это и у католиков тоже я чувствовал, когда жил у них». «Есть среди духовенства их масоны, — отмечает он. — Мне пришлось встретиться с одним. Тяжкое и дурное впечатление оставил он во мне».

Встречались, конечно, и цельные, глубокие личности среди англиканского духовенства. Посещая очередной дом епископа, владыка так описывает его хозяина: «С бородою (большинство бритые), вдумчивыми глазами, сдержанный, очень серьезный, он произвел на меня сильное моральное впечатление как глубокий христианин и подвижник духа, хотя и был семейным». Однако же, «народ, особенно рабочий, — пишет он в другом месте, — все больше отходит от Церкви, религия не имеет влияния на социальный процесс, люди не видят в ней пользы, дух отмирает, не зажигая массы».

С этим простым рабочим народом владыка близко столкнулся, когда их повезли на шикарном автомобиле в южную сторону Лондона на базарную площадь. «Что тут было за столпотворение! — вспоминает он. — Огромнейшая толпа людей стояла и двигалась, как овцы в гурте, сплошной массой. Наш автомобиль должен был пробираться черепашьим шагом. Ему давали дорогу, но я заметил недружелюбные взоры этой бесчисленной громады людской. А какой-то человек взобрался повыше и, увидев русскую священническую одежду на нас, с веселой иронией, но без злобы крикнул: "Э-эй, здорово, товарищи!" И признаюсь, жутковато было ехать нам, представителям буржуазного сословия, среди этой пролетарской голи. И чем-то все это может кончиться? Было стыдно за себя…»

Вскоре русские гости оказались на торжественном приеме у лидера Либеральной партии. «Опять все было очень богато, мило, но нерадостно», — отмечал владыка. «Около меня, — продолжал он, — сидел лорд Шампстон; говорил об академии (будущем богословском институте); он — один из подписавших воззвание о помощи нашему учреждению); считает наше дело очень важным. Говорил о России, надеется на ее восстановление и на духовное возрождение».

Всевозможных встреч и званых обедов в эту поездку было множество. Интересно описание епископа Вениамина одного из таких обедов: «Великолепная зала на 400–500 человек. Масса духовенства английского с епископами, и миряне — с женами, самых высоких рангов. Одеты очень хорошо, — по-торжественному, нарядно. Все были представлены Св[ятейшим] Патриархам и м[итрополиту] Антонию. Было около 400 человек. Обед был по подписке. Меню взял для памяти. Интересно оглавление его: "Никейский обед". 12 кушаний. И вина были».

Очень добрые впечатления у владыки оставили отдельные миряне из числа англикан: «Подошла одна старушка, которая научилась говорить по-русски, читая нашу литературу, и очень сочувствовала идее нашей школы, обещая помогать… Мы (трое) в капелле пели русские песнопения. Было хорошо. Ко мне очень хорошо относилась супруга архиепископа (Кентерберийского), — очень-очень живо. А за пение благодарила. Это тоже послужило моему сближению с ними».

Не только англикане имели общение с православными иерархами, но и католики. Согласно записям владыки, он и митрополит Антоний встретились здесь с англичанином-иезуитом. Иезуит упрекал их в том, что они общаются с англиканами более, чем с католиками, хотя католицизм и православие «догматически… во многом ближе других исповеданий (за исключением папизма и связанных с ним других идей)». Митрополит Антоний и владыка указывали в ответ на препятствие к конструктивному диалогу с католиками по причине их папизма и прозелитизма. «При прощании он только пожал руку митрополиту Антонию. И как бы промыслительно при входе митрополита Антония в коридор с ним столкнулся англиканский священник монастырский, который тотчас же упал на колени, прося его благословить. Вот наглядная разница», — заключает владыка.

Русские иерархи и другие члены православных делегаций посетили также в Лондоне Национальную галерею и Британский музей. Епископ Вениамин отмечает: «Были в Британском музее. Рассматривали знаменитый Кодекс Александрийский (одна из древнейших пергаменных рукописей Библии на греческом языке). Я поцеловал страницы этого текста. Подошел к нам профессор Кембриджского университета Минс, говорил тут и по-русски. И многое объяснял. Объяснил о Синайском кодексе, который вывезен Тишендорфом с Синая и хранится в Петроградской Публичной библиотеке (советским правительством был продан Британскому музею в 1933 году за 100 000 фунтов стерлингов)… Осматривали мумии египетские. Сохранились довольно хорошо… Осматривали Галерею Национальную (живописи). Ничего особенного».

Наконец пришло время торжественного празднования юбилея Никейского Собора, которое открылось совместным богослужением в Вестминстерском аббатстве. В течение нескольких дней шли службы то в одной, то в другой лондонских церквах. По очереди служились Православная Литургия и англиканская месса в присутствии всех собравшихся. «Служил Литургию владыка митрополит Евлогий в храме мужского монастыря, — пишет епископ Вениамин. — Пели мы… Служба шла немноголюдно (казалось мне). Англичан (и больше англичанок) было около 150 человек, и все монахи. Это событие само по себе чрезвычайно важно, — когда мы у них или они у нас могут присутствовать за общей молитвой. Это есть "уже единение". И казалось, англичане молились с нами совершенно легко».

Кроме того, назначались собрания с лекциями в огромных общественных залах. Митрополит Антоний читал лекцию о Патриархе Никоне, владыка Вениамин — о соотношении веры и знания. «На одном из таких собраний, в зале на 10 000 человек, выступили с речами митрополит Антоний и я, — вспоминает уже митрополит Евлогий. — Только благодаря громкоговорителю можно было нас услышать. Я очень волновался, ибо чувствовал большую ответственность перед такой аудиторией и в такой исторический момент. Я сказал, что наши шаги на встречу друг другу имеют положительное значение как проявление воли к соединению Церквей, но пока они ограничиваются лишь иерархией и профессорами; окончательная оценка нашей русской экуменической работы принадлежит всей Матери — Русской Церкви, она и будет нас судить — либо благословит, либо в благословении откажет; только тогда русский епископат будет в состоянии пригласить к себе своих англиканских братьев, когда соборное церковное сознание русского народа скажет на наши стремления к единению Церквей "аминь", только тогда дело наше станет крепко, незыблемо…» История покажет, что этому не будет суждено сбыться.

Тогда же, в Лондоне, основным вопросом на этих многолюдных собраниях был вопрос об апостольской преемственности англиканской иерархии и о допустимости взаимообщения (intercommunion — «интеркоммунион») в таинстве святой Евхаристии с ними. «Мы, представители Русской Православной Церкви, проявили большую осторожность, — пишет владыка Евлогий. — Митрополит Антоний сказал, что все инославные исповедания лишены иерархической благодати, Англиканскую Церковь нельзя выделять из ряда других христианских исповеданий, в том числе и католичества; но восточные Патриархи, наоборот, высказывали более широкие либеральные мнения, тем более что некоторые из них, даже наиболее строгий — старейший патриарх Александрийский Фотий, — фактически в отдельных случаях допускали intercommunion с англиканами, а Сербский Патриарх Димитрий в частном порядке уже причащал протестантку, румын».

Было видно, — вспоминает митрополит Евлогий, — как благочестивые англичане, встречая процессию, становились на колени и благоговейно ожидали благословения не только своих англиканских епископов, но нас, православных. Однако тут же в толпе кое-где мелькали плакаты «Долой епископов» — таковы нравы свободной Англии. Никейские торжества были величественны, многолюдны, изобиловали взаимными теплыми приветствиями, несомненно пролагали путь к нашему взаимному сближению, но значение их, конечно, было скорей психологическое, чем деловое.

Центральной частью программы празднования стала встреча православных иерархов с Комитетом Восточных Церквей, который был создан архиепископом Кентерберийским специально для переговоров о воссоединении Церквей. В этом заседании приняли участие члены Комитета (около 10–12 человек) и представители делегаций Восточных Церквей. О его значении владыка Вениамин писал так: «Я считаю это собрание одним из наиболее важных моментов всех торжеств. Здесь дело поставлено серьезно и неторопливо».

Председательствовал на заседании Комитета активный сторонник сближения англиканской и православной веры епископ Чарлз Гор, некогда занимавший Оксфордскую кафедру, а ко времени празднования юбилея ушедший на покой. Владыка Вениамин дает его портрет: «Это — почтеннейший, серьезный, вдумчивый, искренно религиозный человек. Самый религиозный из виденных мною епископов английских. С седой подстриженной бородой, густейшими расчесанными бровями; весьма почтенных лет — вероятно, около 70 лет». Он произвел своими действиями приятное впечатление на владыку: «Вначале он попросил всех встать и перекрестился, проникновенно прочитал молитву, благословил Собрание и открыл заседание». Речь его, заранее подготовленная и написанная, была проникновенной, владыка в своих записях старался передать ее почти дословно. Вероятно, это единственный конспект речи епископа Гора на русском языке, и будет справедливым привести хотя бы часть ее здесь.

«Мне, как председателю Комитета Восточных Церквей, — говорил он, — выпала честь приветствовать наших высоких гостей. Здесь мы видим Патриархов Александрийского и Иерусалимского; здесь присутствуют и святители Российской Православной Церкви. Такое собрание замечательно уже само по себе, тем более что оно — первое в истории. Но еще более замечательно оно по тому поводу, который собрал нас здесь, и именно по поводу чествования 1600-летия I Вселенского Собора, который лежит в основе нашей христианской веры. И в этот замечательный день (29/16 VI) принесена была евхаристическая жертва. Замечательно наше Собрание было и тем, что в этот день согласно был прочитан Символ веры и с интерполированным (позже вставленным) filioque, но после этого прочитан был Св[ятейшим] Патриархом Александрийским Символ и без filioque. Переходя далее к вопросу о сближении, я прежде всего должен заявить, что мы (англикане) совершенно согласны в вопросе о filioque с положениями, выработанными на Боннской конференции (богословские встречи англиканских, православных и старокатолических богословов, проходившие в 1874–1875 гг. в Бонне); а если мы и выражаемся иначе, чем Вы, то понимаем этот догмат в совершенном согласии с вами». Завершена была речь епископа словами о современных мучениках России и Малой Азии и о значении мучеников для жизни христианской Церкви.

Позже к заседанию Комитета Восточных Церквей присоединился и архиепископ Кентерберийский, приехавший прямо с заседания Синода. Владыка Вениамин отмечал: «Вошел очень скромно, тихо. Все встали. А он даже сел сбоку, а не в центре».

Затем выступал патриарх Фотий. Епископ Вениамин пишет: «Он сначала попросил помощи Божией для ответа. А потом, когда стал говорить о своих оптимистических надеждах, которые он почувствовал особенно сильно еще в Оксфорде, — вдруг с ним сделался обморок. Подбежал его врач. Вынесли. И скоро привели в чувство. Но как ни уговаривали его уехать доктор и свита, он отказался и тихо, — при аплодисментах, — сел на свое место… И решил окончить спич свой. Такова сила характера. Доктор и свита стояли за ним все время, а он говорил уже сидя: "Не принес с собою я ни панагии, как это сделал местоблюститель Патриаршего Престола (Константинопольского) Мелетий, подарив панагию Иоакима III, не привез с собою жезла, как это сделал блаженнейший брат мой Патриарх Иерусалимский, но я приношу от себя и от Православной Александрийской Церкви любовь к братьям англиканам и любовь к предстоятелю Англиканской Церкви архиепископу Кентерберийскому" (очень сильные аплодисменты). И под звук их Патр[иарх] Фотий уходит с собрания. Все стоят». В том же году Патриарх Александрийский и всей Африки Фотий (Пероглу) отошел ко Господу.

От лица русских иерархов на заседании выступал митрополит Антоний, считавший, что к единению англикан и православных «догматических препятствий нет, кроме одного догмата о Церкви, о которой мы исповедуем в 9-м члене Символа веры: "веруем во единую Церковь"». Но, по мнению владыки Антония, — продолжал епископ Вениамин, — англикане сделали важный шаг к преодолению разрыва между Церквами: «они не только проявляют в этом высокий разум, но и значительное самоотречение; когда решают теперь не только восстанавливать Символ веры в неповрежденном виде, но и возвращаются к монашеству, не отрицают уже и Таинств». Дальнейшая речь митрополита Антония перешла в критику влияния католицизма на русское богословие и борьбу с юридическими взглядами на вероучение. Владыка Вениамин даже вычеркнул в своем дневнике последние два абзаца с рассуждениями митрополита о «заслугах Иисуса Христа» и «удовлетворении Божией Правде». Он не разделял богословских суждений митрополита Антония по этому поводу. Их разбору владыка посвятит отдельный труд «Об искуплении», где представит православный взгляд святых отцов на этот вопрос.

После юбилейных торжеств русская делегация направилась «домой» в Париж, сохранив об Англии самые теплые воспоминания. Владыка Вениамин, подчеркивая роль англикано-православного диалога, писал в заключение этой поездки: «По многим причинам нужен Вселенский Собор. И англичане могут этому помочь».

Для того чтобы понять необходимость контактов Православных Церквей с англиканами, уместно привести слова Н.М. Зёрнова, который еще с Константинополя был хорошо знаком с владыкой Вениамином. Он писал: «Православие, как хранительница истины, должно помогать и укреплять жизнь этих отколовшихся Церквей в надежде, что они рано или поздно вернутся к полноте церковной жизни. Православие поэтому не только может судить об инославии, но и обязано прилагать самые тщательные усилия к всестороннему его изучению с целью оказания помощи в ней нуждающимся. Долг нашей Церкви, как обладающей наибольшими благодатными дарами, состоит в том, чтобы всячески ободрять, восстанавливать и укреплять внутреннюю жизнь инославных общин. Не строгим судьей и обличением, но доброй старшей сестрой она должна быть для западных христиан». В качестве примеров таких изменений в жизни Англиканской Церкви владыка приводит восстановление Таинства исповеди. «В храме у них уже стоят и исповедальные будочки, — пишет он, — совсем похожие на католические. Значит, таинство исповеди тоже восстановлено».

Касательно сбора средств для богословской школы епископ Вениамин пишет: «Хотя сама поездка не сильно обнадежила планы русских эмигрантов на судьбу Свято-Сергиевского института. Эти мои визиты выяснили мне, что пока на англичан рассчитывать трудно. Будет помощь академии, — приблизительно от 300 фунтов (30 000 фр[анков]). Но что это? 1/7 часть бюджета 1-го года. Но зато друзей много приобрели. И, я думаю, нужно устроить Комитет помощи специально для академии. Я надеюсь, это будет практичнее. Говорил владыке [Евлогию] по этому поводу». Вскоре общество с названием «Апреал» («обращение, воззвание») было организовано в Лондоне. «И собирали щедрые жертвы», — заключает владыка.

Официальной датой открытия Свято-Сергиевского института считается 30 апреля 1925 года. Весной было набрано десять студентов для прохождения подготовительного курса. А осенью во французском городе Аржероне состоялся очередной съезд РСХД, на котором был избран учредительный комитет института. С целью сплочения русской христианской молодежи на съезде был также учрежден ежемесячный журнал «Вестник русского христианского движения» («Вестник РХД»).

Главным событием съезда стала дискуссия вокруг докладов отца Сергия Булгакова и епископа Вениамина, которые дали прямо противоположное видение христианского призвания в современном мире. Отец Сергий понимал христианство как деятельную религию преображения мира, а владыка Вениамин усматривал в подобном подходе утопическое стремление русской интеллигенции спасти мир внешними средствами и предлагал ставить на первое место аскетический путь личного спасения. Весь строй жизни богословского института, носящего имя преподобного Сергия Радонежского, решено было вести первоначально именно по такому, аскетическо-монашескому, пути.

Тогда же, осенью 1925 года, епископ Вениамин вступил в обязанности инспектора нового учебного заведения и стал преподавать в нем пастырское богословие, литургику, сектоведение и частично Священное Писание Ветхого Завета. В институте в этот период училось до пятидесяти студентов на трех курсах и четвертом дополнительном.

Н.М. Зёрнов дает следующий портрет инспектора нового учебного заведения: «Я встретил владыку Вениамина в Константинополе, он сразу покорил меня своей необычайной одухотворенностью. Он был подлинным самородком, вышедшим из глубины деревенской России. Блондин, с небольшой бородкой и лучистыми голубыми глазами, он говорил нараспев, ходил размашистой походкой, был талантлив, непостоянен и неуловим. Он был и иконописец, и сочинитель акафистов, и неподражаемый рассказчик. Сам он ярко горел и умел зажигать других». О начальном этапе существования института Зёрнов вспоминает:

«Во главе академии встали епископ Вениамин и отец Сергий Булгаков. Профессорами были приглашены известные деятели церковного возрождения: Карташев, Вышеславцев, Зеньковский и другие. Состав студентов не был однороден, среди них были и очень традиционно настроенные, и искавшие новых путей церковной жизни. Атмосфера, создавшаяся на Подворье, была совсем иная, чем на Дарю (место расположения Александро-Невского храма). Отец Сергий служил с горением духа и заражал им молящихся. На службы в Подворье стали собираться ревнители благочестия. Оно стало молитвенным центром для членов Движения (имеется ввиду РСХД)».

Владыка Евлогий добавляет: «Строго монашеским направлением институтской жизни наша богословская школа обязана епископу Вениамину. Епископ Вениамин много дал Институту, хотя был далеко не образцовым администратором. Его повышенная эмоциональность и воодушевление идеалом монашества оказывали на студентов благотворное влияние; в их среде возникали духовный подъем, высокая религиозная настроенность. К сожалению, эта же повышенная эмоциональность обусловила и некоторые отрицательные черты епископа Вениамина: непостоянство, шаткость, противоречие в решениях и поступках. На него нельзя было положиться». Выпускник богословского института архиепископ Иоанн (Шаховской) также отмечал горячность владыки, из-за чего тот, по его словам, провоцировал окружающих на конфликты. Но ни митрополит Евлогий, ни архиепископ Иоанн не приводят никаких конкретных фактов. Личная черта владыки, которую близкие люди называли горячностью, являлась скорее следствием и выражением его прямоты.

Сам владыка Вениамин об институте вспоминает: «Лекции велись профессорами (прот[оиереем] Булгаковым, Карташевым, Вышеславцевым, Флоровским, Ильиным, Безобразовым, Зеньковским, Франком, мною и по вызову). Жизнь студента была поставлена на церковный лад: ежедневные обязательные утренние богослужения, подрясники, чтения жития святых за обедом — по монастырскому обычаю. Политическая жизнь не проводилась в институте, но, разумеется, она была антисоветская, хотя и не резко. Средства для содержания института получались главным образом от Англиканской Церкви (из Лондона и Нью-Йорка)».

В то же время в Сремских Карловцах шла активная работа по подготовке к новому Архиерейскому Собору Русской Церкви за рубежом. Синод, возглавляемый митрополитом Антонием, претендовал на главенствующую роль в управлении Церковью за границей. С этим не мог согласиться митрополит Евлогий, который действовал согласно указу Патриарха от 1922 года. Дело осложнялось и неясностью ситуации в Советской России. В отличие от Синода, митрополит Евлогий сразу же признал митрополита Петра (Полянского) Местоблюстителем Патриаршего престола и начал его именование. Митрополит Антоний указывал, что владыка Евлогий должен списываться с Архиерейским Синодом по важным церковным вопросам. «О! как пусты эти споры из-за власти!… — замечает епископ Вениамин в своем дневнике. — Но за ними скрывается борьба разных настроений и воззрений». «Как все равно в Карпатской Руси — "юрисдикция" губит все дело, — продолжает он, — так и нам из-за власти вредить вере? Хорошо ли это?»

«Карловчане» продолжали с недоверием смотреть на сотрудничество «парижан» с организацией YMCA, считая ее масонской. Требовали утверждения Устава богословского института и контроля над ним, считая профессорский состав там слишком либеральным. «Вот академия, — говорил владыка Вениамин митрополиту Антонию, пытаясь умирить их с митрополитом Евлогием. — С какою кровью и потом нам достается это дело; а между тем не только ни одной ласки или поддержки, — кроме Вашего письма в "Возрождение", — а только окрики, запросы, обвинения, подозрения. А последний Собор опять о жидомасонах, требованиях от профессоров и так далее. И у нас руки опускаются. Работать неохота. Как-то в комнате моей было не подметено. И вдруг мысль: что же теперь подметать? Все равно, одни лишь преследования будут. Хоть уходи от дела. А мы и устав свой прислали с митрополитом Евлогием, и убеждали его идти навстречу, не бояться вас… На поверку же выходит, что его мнительность справедливее нашего доверия».

Летом 1926 года митрополит Евлогий не согласился с решением большинства иерархов и покинул Архиерейский Собор, возмутившись тем, что их решение поменялось на следующий день. Непосредственным поводом для этого стало желание епископа Тихона (Лященко), викария митрополита Евлогия, стать независимым правящим епископом в Германии. Собор сперва поддержал Евлогия, а затем встал на сторону епископа Тихона.

Не утихали и политические страсти. Если Франция считалась прибежищем левых течений, то в Сремских Карловцах возобладали правые монархисты. «Вот так происходили в свое время расколы между Востоком и Западом, — признается владыка Вениамин. — Теперь мне это стало яснее». В беседе с митрополитом Антонием он восклицал: «Ведь совершенно очевидно, что большинство эмиграции не идет с партией монархистов <…> Отсюда ясно, что ваша связь с одними правыми отрезает от себя большую часть эмиграции, делает ее отрезанною, чужою или даже враждебною для Церкви. Это крайне вредно. И левых не нужно отметать от Церкви». Он отрицал «упорный консерватизм» и даже признавал это опасным у архиепископа Феофана (Быстрова) и епископа Серафима (Соболева). Раскол казался неизбежным. За взаимными обвинениями вскоре последовали взаимные прещения и запрещения в церковном служении. Н.М. Зёрнов отмечает: «Самым удивительным было разительное сходство психологии крайне правых и крайне левых. У них было то же желание морально замарать своего идеологического противника, обвинив его в продажности (и непременно американцам), та же смесь самоуверенности, невежества и клеветы». Осудили архиереи на Соборе 1926 года и Русское студенческое христианское движение. Это только сблизило Парижских иерархов и пастырей со своей паствой. «Все единогласно сплотились вокруг иерарха, назначенного патриархом Тихоном управлять приходами в Западной Европе», — вспоминает секретарь движения Н.М. Зёрнов.

Епископ Вениамин все больше чувствовал себя чуждым для эмиграции с ее политическими разногласиями. Через одного своего знакомого владыка решил связаться с советским торгпредством в Париже по вопросу возвращения на Родину. «Оттуда передали мне, чтобы я заполнил анкету, где одним из пунктов было осуждение Белого движения. Я отказался от этого и просил передать следующее:

— Могу написать лишь о своем признании советской власти, а в церковном отношении буду подчиняться митрополиту Сергию [Страгородскому]», бывшему тогда заместителем Местоблюстителя Патриаршего престола. «Все это дело велось с тайного согласия моего начальника по Богословскому институту митрополита Евлогия».

Торгпредство согласилось на условия владыки, связалось с Москвой, и через три дня оттуда пришло разрешение выдать ему советскую визу для въезда в Советский Союз. «И мне предложено было явиться к шести часам вечера уже лично в торгпредство и подписать там нужные документы, — вспоминает он. — Но в двенадцать часов дня митрополит Евлогий с нарочным присылает мне письмо, где пишет (приблизительно): "Дорогой Владыка! Именем Божиим умоляю Вас: откажитесь от поездки в Россию. Слухи об этом как-то проникли уже в ряды эмиграции и вызывают лишь большой соблазн, что архиерей едет в Советскую Россию. Оставайтесь здесь, а мы Вам найдем более важный пост. Прошу ответ дать по телефону". Меня не интересовал "новый пост", но упоминание имени Бога — вот что остановило мое внимание. Подумав, я пошел к телефону и сказал о согласии своем. Закрыв трубку, я невольно разрыдался, вышел в институтский сад и так четверть часа гулял со слезами. А перед вечером сообщил по телефону о своем отказе.

— Почему? — спросили у меня.

— К моему сожалению, я не могу объяснить этого по телефону. Но только сердечно благодарю вас за все хлопоты и полученное разрешение.

И доселе я часто жалею об этом отказе. Многое в моей жизни пошло бы иначе. Но сделанного не воротишь. Одно лишь успокаивает, что я это сделал ради упоминания имени Божия да исполнил мольбу старшего. По нашему учению, из послушания не выйдет дурного. А может быть, и добро получилось?»

Нельзя сказать с уверенностью, что ожидало владыку в случае его возвращения на Родину. Но известно его искреннее ощущение при архиерейской хиротонии положить свою жизнь за Христа. Об этом он не раз вспоминал.

Владыка вскоре принял назначение на должность настоятеля русского прихода в городе Бела Церква на северо-востоке Югославии, а также законоучителя русского кадетского корпуса. Вспоминая об этом и сравнивая свое законоучительство в Донском корпусе двумя годами ранее, он пишет: «Кадеты-казаки и их преподаватели были проще, демократичнее, цельнее. И не так играли в реставрацию. Но в "Русском" корпусе эта сторона была гораздо сильнее, и это было труднее переносить. Вечная игра под царский режим… И здесь были люди хорошие, и корпорация учителей хорошая. Но дух "старого режима" тяготел над всеми нами». «Атмосфера непрерывной политики в корпусе, постоянное ожидание "вот-вот" были мне трудны, — продолжает владыка, — и я отпросился у митрополита Антония "на покой". Он сказал мне: "Да вы и двух недель не проживете на покое". Я ответил: "Что Бог даст". И прожил более двух лет, — пока меня митрополит Евлогий снова не вызвал в академию в Париж. За этот срок я ничего особенного не знаю о митрополите Антонии. Помню лишь, — как он подарил мне свой подрясник».

Епископ Вениамин удалился в монастырь в честь святой Параскевы Пятницы (Петковица) летом 1927 года. В то же время была опубликована «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского) «об отношении Православной Российской Церкви к существующей гражданской власти от 29 июля 1927 года». При первом чтении текста «Декларации» владыка, по собственному признанию, испытал «некоторое смущение». Но мужественно выбрал путь послушания, положившись на Бога и Его Промысл. По удалении в монастырь, в молитве и размышлении он желал утвердиться в своем решении, принять его и умом, и сердцем. Вскоре он столкнулся с небывалым давлением со стороны большей части русской эмиграции. 2/15 сентября 1927 года в день своего рождения владыка начинает служить сорокоуст, то есть в течение сорока дней совершать Божественную литургию и записывать свои мысли и духовные переживания в личном дневнике.