Карпатская Русь (она же Угорщина, или Закарпатье) после распада Австро-Венгрии оказалась в составе Чехословацкой республики. «Когда венгры, или, как их на Карпатской Руси зовут обычно, "мадьяры", завоевали эти края, — пишет владыка Вениамин, — то они овладели, конечно, лучшими равнинными землями, а покоренных славян загнали в леса и горы. И эти горы спасли их. Спрятанные в их складках, удаленные от культурных разлагающих центров и путей сообщения, наши братья сохранились в удивительной чистоте расы и здоровья и в любви к своему русскому народу». Многие из них продолжали исповедовать православие, оставаясь формально униатами, сохраняли свой язык и церковный календарь. Сами себя они называли русинами и за свою инаковость были постоянно притесняемы от своих соседей — «господ». Безземелье и нищета толкали карпаторуссов к массовой эмиграции, в основном за океан.
Поскольку еще в Австро-Венгрии местное православное духовенство для решения церковных вопросов должно было обращаться к сербам, то после распада империи сюда был направлен из Сербии епископ Нишский Досифей (Васич). Он должен был рукоположить нескольких кандидатов в священство и провести переговоры с униатами на предмет их воссоединения. 19 августа 1921 года, в день Преображения Господня, на собрании делегатов от 63-х православных общин Закарпатья епископ Досифей был избран карпаторусским епископом. Собрание приняло временные уставы и официальное название «Карпаторусская Восточная Православная Церковь». Епископ Досифей вскоре покинул Закарпатье, так как основная его церковная паства была все же в Сербии.
В том же году в Белграде Патриархом Сербским Димитрием в сослужении нескольких святителей, среди которых был и митрополит Антоний (Храповицкий), был рукоположен в епископы бывший униатский священник Горазд (Павлик). Епископ Горазд совершил несколько поездок по Сербии, а затем предпринял путешествие в Северную Америку, где открыл несколько новых приходов Чехословацкой Православной Церкви среди чешских и словацких эмигрантов. С согласия Сербского Синода он возглавил всех православных чехов в Моравии, Силезии и Чехии.
Расширение влияния Сербской Церкви на территорию Чехословакии не всех устраивало. Епископ Горазд не мог рассматриваться в качестве главы Чехословацкой Церкви старейшими православными общинами в Праге. «Помимо этого, — вспоминает владыка Вениамин, — в Чехию, собственно в Прагу, наехало довольно много русских профессоров, студентов, политических деятелей. Для них чехи выделили один обширный прекрасный храм, где служил викарием архиепископ Сергий [Королев], подчинявшийся митрополиту Евлогию [Георгиевскому]». Последний, согласно указу патриарха Тихона (Беллавина), управлял русскими приходами в Западной Европе и, соответственно, к Чехословацкой Церкви также не имел никакого отношения.
В этой ситуации в июне 1922 года на общем собрании православных общин Праги был поднят вопрос о необходимости собственного, постоянно пребывающего в Чехословакии православного епископа с возможностью самостоятельного управления Чехословацкой Церковью. В качестве главы такой Церкви был избран бывший ректор Холмской духовной семинарии, заместитель епископа Волынского архимандрит Савватий (Врабец). После этого представители общин официально обратились к двум православным патриархам: Сербскому Димитрию (Павловичу) и Константинопольскому Мелетию IV (Метаксакису) с просьбой посвятить архимандрита Савватия в епископы. Ответа на их прошение, однако, не последовало.
Осенью 1922 года епископ Досифей вновь прибыл в Чехословакию. Но вскоре покинул страну, считая свою миссию оконченной, так как центральные власти не шли с ним на контакт, опасаясь усиления автономистских настроений в Закарпатском крае.
Карпатская Русь и православные общины в Праге оставались без архипастырского попечения. Тогда последние обратились за помощью к своему правительству с целью содействовать в переговорах с Константинополем. Обращение не заставило долго ждать, и в марте 1923 года архимандрит Савватий был хиротонисан Патриархом Мелетием в епископы, а затем возведен в архиепископы и назначен архиепископом Пражским и всея Чехословакии — с юрисдикцией над тремя епархиями: Пражской, Маришской и Карпаторусской.
За два дня до этого Патриарх Константинопольский Мелетий и Синод Константинопольской Церкви обнародовали томос «О создании Православной Архиепископии в Чехословацкой Республике», восстанавливая таким образом древнюю Кирилло-Мефодиевскую архиепископию. Учредив Карпаторосское викариатство, архиепископ Савватий стал искать подходящую кандидатуру на это место. Владыка Вениамин пишет: «Архиепископ Савватий получил духовное образование в Киевской духовной академии, мне пришлось познакомиться с ним еще в России. Это был человек скромный и чистый. Ему нужно было найти русского помощника — архиерея для управления русскими приходами на Угорщине». И он остановился на кандидатуре епископа Вениамина.
В результате предшествующих этому событий в Карпатской Руси произошло разделение на две партии. Одни выступали за вхождение в юрисдикцию архиепископа Савватия, а другие отстаивали сохранение связей с Сербской Православной Церковью. Всегда чуткий к каноническим вопросам, владыка Вениамин перед своим назначением в Карпатскую Русь поехал проститься с митрополитом Антонием (Храповицким) и взять от него рекомендацию. «Он, по давней традиции, — пишет владыка, — как Киевский митрополит, считается каноническим экзархом (представителем) Константинопольского Патриарха в Галицкой Руси. А Галиция и Угорщина, в сущности, одно и то же: лишь один край — по восточной стороне Карпатских гор, а другой — по западной и южной. Племя же одно и то же — украинское». «Встретив меня, — продолжает он, — митрополит Антоний удивился, узнав, что я отказался от дальнейшей работы в Белой армии и сотрудничества с генералом Врангелем.
— Значит, вы с Врангелем не думали о бонапартизме? — спросил он неожиданно.
— Никогда и не думали! — ответил я.
Лишь теперь он успокоился от своих подозрений.
Простился я особым посланием с духовенством армии. Они равнодушно отнеслись к моему отъезду. Лишь один батюшка написал сочувственное письмо…»
В августе 1923 года владыка прибыл в Прагу. «Скоро мы с архиепископом Савватием поехали в свою Карпатскую Русь, — пишет он. — Стоило только увидеть первые лица, встретившие нас в храме в селе Л[ипча], как тотчас же стало ясно: это — наши родные русские! Будто я не в Европе, а где-либо на Волыни или в Полтавщине. Язык их даже ближе к великорусскому, чем теперешний украинский».
Владыка сразу влюбился в этот трудолюбивый и смиренный народ. Он начал совершать многодневные поездки по селам и неоднократно, из-за отсутствия православных храмов, совершал богослужения прямо под открытым небом. Ночевал в домах у местных жителей, обращал сотнями униатов в православие и вскоре вызвал к себе ответную любовь простых людей и местного духовенства.
Уже в сентябре 1923 года группа карпаторусских священников направила письмо сербскому Патриарху Димитрию, в котором сообщалось, что большинство населения Карпатской Руси покорилось томосу Патриарха Константинопольского и приняло архиепископа Савватия. Но пришлось владыке столкнуться здесь и с сопротивлением местных националистов, которые не хотели принимать архиерея из Праги, пусть даже русского. Свои действия они оправдывали тем, что если примут кандидатуру, которую им присылает Пражский архиепископ, то не будет между ними и католиками никакой разницы, потому «что им Рим, а нам Прага присылает епископов». В Ужгороде и еще в нескольких селах епископу Вениамину было отказано даже войти в церковь. Противники утверждали, что между православными он здесь представляет лишь чешские интересы. Владыка пытался возражать им на это, но его не хотели слушать.
Кроме того, епископ Вениамин пытался прекратить борьбу православных с униатами за храмы и за церковное имущество. В ноябре 1923 года он посетил униатского епископа Антония (Паппа) и предложил ему путем создания общей комиссии решить вопрос о перераспределении церквей. Однако тот не согласился с предложениями владыки.
Серьезной проблемой оставалась и подготовка священнослужителей для карпаторусской паствы. Епископ Вениамин предложил открыть пастырско-богословские курсы. В газете «Православный вестник» он писал: «Нам безотлагательно необходима школа для воспитания и учебы кандидатов на священников. Нам нужно воспитывать своих, местных пастырей: они и дух народа знают лучше, они разговаривают местным, понятным языком». Разрешение на такие курсы было выдано, и в феврале 1923 года в селе Буштыно состоялось открытие курсов, а уже 20 сентября того же года — их первый выпуск.
Первоначально правительство Чехословакии оказывало покровительство архиепископу Савватию. Правда, средства на миссию в Закарпатье правительство выделило не лично епископу Вениамину, а местным властям для создания благоприятного представления у населения о внимании к их нуждам. В связи с этим владыка вспоминает следующий случай, который произошел с ним в селе Нижний Синевир, в северо-западном углу Карпатской Руси. Здесь до двух тысяч прихожан решили перейти в православие. Храм и приходская земля по-прежнему оставались во владении униатского священника, а потому богослужение пришлось проводить на открытом воздухе. «После службы, уже при закате солнца, — вспоминает владыка, — ко мне подошел молодой офицер, начальник окружной полиции (вроде прежних русских урядников) и предложил квартиру для ночлега, как более удобную и чистую для архиерея». Владыке захотелось быть рядом «с родными простыми братьями», и он отказался от этого предложения, оставшись ночевать в большой хате. «До полуночи проговорили мы дружно и спали счастливо на широких деревянных лавках», — продолжает он.
На другой день служили опять на снегу и после службы тот же офицер пригласил владыку и более важных селян на обед. После обильного угощения, предложенного гостям, владыка поинтересовался у офицера, откуда у него такая любовь к православию и щедрое гостеприимство, ведь обед и угощение наверняка дорого обошлись хозяину. Тот лишь рассмеялся над наивностью владыки и откровенно признался, что деньги ему выдало правительство по его запросу и что он сам совершенно неверующий. На недоумение владыки он пояснил. Дело в том, что везде в его служебном округе шло общее движение в сторону православия. Его же село — самое большое, и, чтобы не возникло никаких хлопот, нужно было и этому селу присоединиться к большинству. После этого представитель местной власти показательно, чтобы в селе все видели, проводил на дровнях владыку за окраину и затем, простившись «официально-холодно», зашагал со своей собакой прочь охотиться на зайцев. «А я ехал и печально думал, — вспоминал владыка. — Право, не знаю, что лучше: такое государственное лицемерие, издевательское покровительство Православию или прямое гонение? Мне было противно…»
Видя бедственное положение простого народа в Карпатской Руси, владыка не мог оставаться равнодушным к его нуждам. Он вспоминал: «Еду я однажды по узкоколейной международной железной дороге. Сидят братья русские, а одежда у них еще старинная: кожухи шерстью наружу. Так они появляются и в европейской Праге. Им хочется поговорить со мной. Но тут же едет случайно подозрительный чех. И они уже боятся его, бедные. Вызывают меня на площадку вагона и там рассказывают о своих горестях. Загнанные пленники».
Владыка написал через губернатора округа доклад, адресованный правительству Чехословакии, в котором рассказал о дискриминации русского населения в Закарпатье. Он указывал на то, что «политика преимущества чехов и загнанное положение русских невольно толкает последних к коммунизму». Позже губернатор округа прислал ему ответ, что доклад был заслушан министрами. Но жизни русинам это не облегчило, а только насторожило местные власти против самого владыки. «Тайная полиция потом стала даже запрещать мне появляться в селах, — вспоминал он, — карауля со стороны железной дороги. Но крестьяне меня иногда провозили на конях с противоположной стороны».
В этих поездках владыка брал с собой большую древнюю икону Знамения Божией Матери весом в 7–9 килограммов в благословение ею местных жителей. «А кроме того, католики клеветали на православных, что будто мы не чтим Божию Матерь… — пишет он. — Вот бессовестные провокаторы! А когда я привозил эту икону, то верующие сразу видели униатский обман». В память о своем пребывании в Закарпатье эту икону он оставил в храме села Русское. «На ней два изображения: верхнее — новое, живописное, нарисованное русской художницей в Сербии, а под ним — древнее, старинной рукописной работы. Если кому-нибудь придется прочитать со временем эти строки, то прошу реставрировать древнее изображение», — завещает владыка. Село Русское до сих пор существует в Закарпатье и церковь эта цела. Сохранилась ли там икона, нам неизвестно.
Среди бедного и брошенного населения владыка Вениамин вскоре и сам обеднел и, как пишет, «дошел до полного нищенства». «И вдруг мне стало вместе и смешно, и отрадно, — пишет он. — Смешно потому, что архиерей дожил до такого положения, что есть нечего, а отрадно — от веры в непреложную Божию помощь. Ведь же Сам Христос сказал в Евангелии: "Живите как птицы небесные. Отец питает и греет их" (ср.: Мф. 6, 26; Лк. 12, 24)». И это при том что недоброжелатели распространяли клевету, что русский архиерей куплен чехами. «А я за восемь месяцев пребывания в Карпатской Руси, — пишет владыка, — не взял от них ни кроны, живя кое-как на привезенные еще из Сербии деньги (между прочим, мне прислал значительную сумму, около двухсот долларов, митрополит Платон [Рождественский] из Америки)».
В письме к одному местному священнику владыка писал также о поддержке его миссии митрополитом Антонием (Храповицким): «От митрополита Антония получил я письмо, он пишет, чтобы мы отстаивали церковную нашу независимость от всех вмешательств посторонней светской власти, а потому без разрешения Вселенского патриарха ничего не делали; чтобы мы держались в единстве с Царьгородом и архиепископом Савватием; а самостоятельность в наших карпаторусских делах будет».
Несмотря на запреты и оказываемое давление со стороны местной власти, владыка продолжал свою миссионерскую деятельность в Карпатской Руси до апреля 1924 года. Жил он в Мукачеве, где хозяин дома по имени Иван был «единственным православным» в городе. За свою «русскость» он, как и многие другие, был осужден в 1913 году венгерскими властями и год провел в одиночной камере. «После тюрьмы стал нищим, остался лишь домик в одну комнатку, да в прихожей стояла печка и узенькая кровать», — вспоминает о нем владыка Вениамин. Жил Иван вместе с двумя взрослыми сыновьями, которые были безработными и каждый вечер отправлялись на поиски хлеба и работы. Часто они возвращались голодные. «Пока еще у меня оставались кое-какие гроши, я кормил и его, но на сыновей уже не хватало. И мне было и стыдно, и больно, что голодные его сыновья ложатся спать без ужина». Но и последние деньги вскоре закончились. «И что же?! — пишет владыка. — Через часа два к нам заходит молодая, полная, розовая, улыбающаяся, но застенчивая карпаторусска, жена нашего священника из села Черленева, и приносит всего: и хлеба, и сахару, и масла, и картофеля, и молока, и прочего. Это было истинным чудом. Прежде она никогда не делала ничего такого. А в этот вторник был базарный день в Мукачеве. Я отлично запомнил и день, потому что в родном городе Кирсанове базарным днем тоже был вторник, и меня подвозили крестьяне к отцу протопопу Кобякову для подготовки в духовную школу. Матушка за восемнадцать верст пришла пешком в город и принесла нам всего. С той поры, до самого выезда из Чехии, она каждый вторник носила нам пищу».
Чешская полиция не могла понять, почему архиерей живет в доме с нищими, в то время как католические епископы и протестантское духовенство живут в довольстве и достатке. Они заподозрили его в коммунизме и в одну из ночей нагрянули в дом с обыском. Ничего подозрительного, конечно, не нашли, но уже тот факт, что сам епископ Вениамин жил в доме бывшего осужденного, не давал им покоя. «Когда же я выехал потом обратно в Сербию, в Синоде спрашивали у меня: почему ходят слухи, что меня удалили за коммунизм?», — признается владыка. Ответ был очевиден: потому что он понимал нужды простого народа и старался как-то ему помочь и защитить от произвола «властей предержащих». Что ответил сам владыка вопрошавшим, мы не знаем.
Был и другой повод к удалению епископа Вениамина из Карпатской Руси. Сам он вспоминал, что за время своего непродолжительного служения число приходов, признающих юрисдикцию Константинополя, увеличилось здесь с 21 до 42, «а сербские 14 так и замерли на этой цифре». «Сербы, не имея сил бороться со мной церковным путем, — признавался он, — вступили на более легкий — политический».
Активная и успешная миссионерская деятельность епископа Вениамина вызвала протест со стороны Королевства сербов, хорватов и словенцев (Королевства СХС), защищавшего права Сербской Православной Церкви. Та претендовала на продолжение своей миссии в Закарпатье. В январе 1924 года в Белграде во время встречи министра иностранных дел Чехословакии Бенеша с министром исповеданий Королевства СХС Яничем была достигнута договоренность об отказе Чехословакии от контактов с Константинополем и о проведении дальнейшей работы по организации Православной Церкви в сотрудничестве с Сербской Церковью. Далее планировалось объединение их в единую церковную структуру в юрисдикции Сербской Церкви, подготовка и хиротония нового епископа на Карпаторусскую кафедру, а дальше провозглашение автокефалии Православной Церкви в Чехословакии. «Сербы выговорили себе какие-то права для сербов у чехов, а чехи — для чехов у сербов, одним из условий сербов было удаление меня из Чехии», — пишет владыка Вениамин.
В результате в апреле 1924 года, согласно распоряжению Министерства иностранных дел Чехословакии, он должен был незамедлительно выехать из Мукачева в Прагу. 18 апреля владыке вручили документ за распоряжением Министерства иностранных дел, согласно которому он должен был покинуть территорию Закарпатья в течение 24-х часов. «Я быстро написал послание своим священникам, — вспоминает он, — и просил их отнестись к моему удалению смиренно <…> Через два часа на вокзале меня провожали друг Иван и еще один милый священник, отец К.».
Ожидая в Праге своего выдворения из Чехословакии, епископ Вениамин предпринял попытку вернуться на Родину. «Но чехи тогда были против Советского Союза и не могли хлопотать об этом, — пишет он. — И потому, по просьбе и соглашению их, меня воротили в Сербию… Так политика давила на Церковь в "демократических странах"».
Мысль о возвращении на Родину, по словам владыки Вениамина, возникла у него еще после Карловацкого Собора, когда он почувствовал себя чужим для эмиграции. Он пишет: «В 1924 году я рад был бы, если б чехи отправили меня не в Сербию, а в Россию. Потом начались церковные споры между Антонием и Евлогием, это еще сильней увеличило мою тягу "домой", прочь от этих бесконечных групповых политических дрязг».
В июне 1924 года епископ Досифей (Васич) возвратился в Закарпатье и на собрании в Хусте включил большую часть карпаторусского духовенства в юрисдикцию Сербской Церкви. «Благодаря упорству православных вождей и поддержке сербов, — с упоением писал впоследствии один из таких "вождей" и противников владыки Вениамина Алексей Геровский, — чешское правительство было принуждено отказаться от Савватия и даже выслать из пределов Чехословакии обратно в Югославию епископа Вениамина. Чешскому правительству пришлось признать, что Православная Церковь в Карпатской Руси находится под защитой и под управлением Сербской Православной Церкви. Таким образом, чешская атака была отбита, и Карпаторусская Православная Церковь сохранила свою независимость от Праги и свое русское лицо». Националисты, по-видимому, праздновали победу. Мнение простого православного духовенства и карпаторусского народа по этому вопросу им было неинтересно.
Период своего служения в Карпатской Руси владыка запомнил на всю последующую жизнь. Он завещал: «У меня осталось на память архиерейское облачение, сотканное, сшитое и расшитое карпаторусскими женщинами по образцам, нарисованным тем же отцом К., он был и художником. Прочное самотканное полотно цело и доселе, после 20-летнего употребления его. И мне хотелось бы быть похороненным в этом простом, без золота и серебра, облачении, когда придет конец». Карпатская Русь надолго осталась в его сердце, хотя служение его здесь было недолгим.
После своего удаления из Чехословакии владыка возвратился вновь в сербский монастырь Петковица. Осенью того же года он был приглашен законоучителем Донского кадетского корпуса имени генерала А. М. Каледина в городе Билеч, около Черногории. Об этом периоде жизни у него также остались самые светлые и приятные воспоминания: «Храню хорошую память о юношах и детях, особенно много милого осталось в душе от Донского корпуса. Я не ушел бы оттуда, но меня митрополит Евлогий [Георгиевский] вызвал инспектором в Парижский Богословский институт». Это приглашение последовало летом 1925 года. «Провожали меня в Парижский институт очень дружно и учителя, и кадеты», — пишет он. Тогда владыка говорил сам себе: «Кончилась юность моя. Воля Божия…» Вскоре он станет инспектором и преподавателем Православного богословского института имени преподобного Сергия Радонежского в Париже. Но прежде владыку Вениамина ждала большая поездка в Англию на торжества по случаю 1600-летия Первого Вселенского Собора.