В ноябре 1920 года вместе с остатками Белой армии и гражданскими беженцами епископ Вениамин эвакуировался из Крыма в Константинополь (Стамбул). После пяти дней плавания на флагмане Белого флота дредноуте «Алексеев» скитальцы достигли берегов древнего Царьграда. «На рейде Мраморного моря остановилось 125 наших больших и малых кораблей со 135 тысячами беженцев. История еще не видела такого нашествия "русов"», — вспоминает он.

Владыке шел 41-й год. Половина жизненного пути осталась позади, как и горячо любимая им Родина. Начинался новый этап в жизни. Все, что было близко сердцу, оказалось теперь недосягаемым. Однако неразлучными со святителем оставались вера в Бога и Его всеблагой Промысл.

Пока русские корабли стояли на рейде, выдерживая карантин, со всех сторон их облепили торговцы на утлых лодках и шлюпках, предлагая пищу, фрукты и даже пресную воду. Через несколько дней беженцев начали пускать на берег, и массы несчастных наводнили город, пытаясь как-то устроиться в новой жизни и раздобыть денег на пропитание. Оставшиеся части русских войск отправились в лагеря на полуостров Галлиполи и остров Лемнос, а флот разместился в порту Бизерта в Тунисе.

Сначала многие беженцы надеялись, что Русская армия еще пригодится для спасения Родины. «Жизнь в течение ближайших двух-трех лет разочаровала нас, — пишет владыка. — У беженцев явилось мрачное предчувствие, что уже не видать им больше родной земли, а, следовательно, что нужно так или иначе устраиваться где попало». Позже митрополит Вениамин часто задавался вопросом, в чем же исторический смысл этого рассеяния, и не мог на него ответить. Возможно, ответ следовало искать в пророческих словах Достоевского, написанных еще в 1875 году в романе «Подросток»: «…всякий француз может служить не только своей Франции, но даже и человечеству, единственно под тем лишь условием, что останется наиболее французом; равно — англичанин и немец. Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счет — как нигде. Я во Франции — француз, с немцами — немец, с древним греком — грек и тем самым наиболее русский. Тем самым я — настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю ее главную мысль. Я — пионер этой мысли. Я тогда эмигрировал, но разве я покинул Россию? Нет, я продолжал ей служить. Пусть бы я и ничего не сделал в Европе, пусть я ехал только скитаться (да я и знал, что еду только скитаться), но довольно того, что я ехал с моею мыслью и моим сознанием. Я повез туда мою русскую тоску».

Русская тоска по Китеж-граду, по недостижимому на земле Царству правды и справедливости, отчасти и по будущему веку, — вот отличительная черта русского характера. Тоска по Богу и потерянному Раю — все это переплелось в эмиграции с тоской по своей далекой, потерянной Родине. Другой русский писатель, Владимир Набоков, в эмиграции описывал эту тоску как «чувство сильнейшего душевного страдания, часто не имеющее объяснимой причины». Явление экзистенциального кризиса, видимо, было необходимо послевоенному миру. И русские эмигранты показали его собственной жизнью за границей.

По прибытии в Стамбул русских архиереев разместили на Афонских монастырских подворьях. Епископ Вениамин вместе с канцелярией военного архиерея получил небольшую комнату «в три шага длины и два ширины» на Троицком подворье. «И тут нас помещалось пять человек, — вспоминает он. — На единственной койке спал я. Два других на полу между мною и стеною, четвертый у нас в ногах, а пятый уже за дверью в коридорчике. Но и так мы были рады!»

Владыка сразу же принялся за дело. Как один из инициаторов создания церковного управления заграничными приходами, он пишет: «Еще сидя на кораблях, мы, архиереи, начали думать о новой церковной организации за пределами России. Казалось, это было естественно». Митрополит Антоний (Храповицкий) возражал, утверждая, что никакого самоуправления за границей не нужно, так как по канонам они должны признавать ту церковную власть, в область которой попали. «И канонически был более прав, по букве закона, — продолжает владыка. — Но другие не согласились с ним. И подняли вопрос о самостоятельном существовании в пределах иных Церквей: Греческой, Болгарской, Сербской. На это потребовалось, однако, некое согласие со стороны местных Автокефальных Церквей, и оно было получено: "Русские" — имя даже и в беженстве расценивалось высоко, ибо Россия была фактически покровительницей всех Православных Церквей». Митрополит Антоний охотно согласился с мнением большинства и вместе с епископом Вениамином вскоре вступил в переговоры с представителями Константинопольского Патриархата. 2 декабря 1920 года для Русской Церкви было учреждено Временное Высшее Церковное Управление за границей. «Так воссоздался наш Крымский Синод», — пишет владыка.

На заседаниях Высшего Церковного Управления (ВЦУ) по-прежнему председательствовал митрополит Антоний. Остальными членами были: митрополит Платон (Рождественский), архиепископ Анастасий (Грибановский), архиепископ Феофан (Быстров) и сам епископ Вениамин. В задачу нового церковного органа входила организация деятельности среди «огромного количества беженцев в различных государствах и частях света, не имеющих общения с советской Россией и не могущих сноситься с Высшим Церковным Управлением при Святейшем Патриархе, а также вследствие необходимого попечения о русской армии, выехавшей из Крыма…». «Но лада между нами было немного, — признается владыка. — Особенно тому был причиною митрополит Антоний, со своей постоянною самостоятельностью».

Вскоре Синод уполномочил епископа Вениамина войти в контакт с представителем Католической церкви, чтобы препятствовать прозелитизму среди русских беженцев. Особенно этот вопрос затрагивал детей, которых католики старались устроить в свои приюты и там обращали в католичество. Этот вопрос вкупе с вопросом об отношении к инославным за границей оказался актуальным в условиях новой жизни беженцев. Многие из них стали разъезжаться из Турции в европейские страны, где должны были сохранять свою веру. «И у нас стал вопрос о конкретных формах отношения к ним [инославным]», — вспоминает владыка. Можно ли присутствовать на их богослужениях? Как относиться к представителям епископальной церкви, которые вполне обыденно присутствовали на богослужениях Греческой Церкви? Как налаживать контакт между христианами разных конфессий в новых условиях?

Эти вопросы поручили разработать митрополиту Платону (Рождественскому), который семь лет был архиереем в многоисповедной Америке. «Нужна была какая-нибудь определенная установка нашей Церкви в этом реальном пункте», — поясняет владыка. И вот на очередном заседании митрополит Платон озвучил свой доклад. По окончании его все замерли в ожидании приглашения председательствующего к обсуждению. Но митрополит Антоний вдруг объявил, что обсуждать тут нечего, и просил секретаря перейти к следующему вопросу. Ни для кого не было секретом, что владыка Антоний крайне негативно относился к католикам. Западный мир представлялся ему сплошным безбожием, лицемерной христианской маской, в то время как магометане, по его мнению, отличались непосредственной искренней верой без европейского скептицизма и половинчатости. «Но все мы, прочие члены Синода, мыслили иначе, — пишет владыка Вениамин, — христиане западных исповеданий для нас были все же христиане».

Митрополит Платон был сконфужен. Недоуменно молчали и другие архиереи. Авторитаризм председательствующего и явное нарушение духа соборности вынудили владыку Вениамина просить слова. Он обратился к митрополиту Антонию с возражением: «Если вы хотите проводить лишь свои воззрения, тогда уж проще поступать так, как иногда, говорят, делали обер-прокуроры с прежним Синодом: они рассылали для подписи членам его заготовленные решения». Митрополит Антоний прервал речь владыки и объявил перерыв. После этого он отвел его в сторону (заседания проходили в большой комнате бывшего помещения посольского священника) и с нескрываемым раздражением бросил: «Знаете? За такие слова вам старые архиереи не простили бы никогда!» «Ну теперь и вы выслушайте меня, — парировал епископ Вениамин. — Вы, как никто из нас, яростный противник папизма. Но лично вы сами такой папист и самоуправный, как никто другой. Я давно хотел сказать вам об этом. Ныне же терпение лопнуло». «И мы разошлись, — пишет он. — Но заседание не закончилось, и поставленный вопрос так и не обсуждался после. Так этот вопрос и остался невыясненным, и каждый из нас решал его потом на свой риск». По-видимому, это был первый конфликт между владыкой Вениамином и его будущим оппонентом в эмиграции.

К тому времени епископ Вениамин был вынужден переехать на постоянное жительство в здание русского посольства. Для организации беженской жизни за границей генерал Врангель создал Русский совет, в который вошел и владыка как «епископ армии и флота». Тогда же, в декабре 1920 года, он по назначению ВЦУ и поручению Русского совета должен был выехать в Болгарию, чтобы заняться духовным окормлением беженцев и учеников русских учебных заведений. Однако неожиданно заболел. «Русские доктора лечили меня от малярии, не помогло. Перевезли в болгарскую больницу, там тоже лечили от малярии, напрасно. Перевезли во французский госпиталь имени генерала д’Эспере. И тут лечили от малярии <…> Едва не залечили», — вспоминает он. Выяснилось, что болен владыка был вовсе не малярией, у него обнаружилось опасное воспаление кишечника. Лечение продолжалось три месяца, организм выдержал, и владыка поправился.

Тогда же, в больнице, епископа Вениамина навестил уже знакомый ему по вопросу защиты детей беженцев от католического прозелитизма папский легат на Ближнем Востоке архиепископ Дольче. «Нужно сказать, что католики оказались внешне гораздо более любезными, чем греки, — признается владыка. — И вообще, жизнь поставила нас в более близкие отношения». Ему даже предлагали посетить Италию, и в частности монастыри, но, прослышав об этом, в больницу поспешил митрополит Антоний. «Он, по-видимому, забыл обиду и просил не ехать к католикам. — Не дай Бог вы там где-нибудь умрете, а они соврут и раззвонят, что православный архиерей соединился с Римом. Я не стал спорить и отказался от готовившейся поездки», — вспоминает владыка. Митрополит Антоний, к слову, признавался ему, что сам он в изгнании лучше пойдет жить к туркам-магометанам, чем к католикам. Несмотря на это, по окончании курса лечения епископ Вениамин принял приглашение архиепископа Дольче пожить некоторое время в католическом монастыре в Халкидоне. У него возникло желание лучше узнать «детали церковной жизни католической». Об этом эпизоде своей жизни и впечатлениях от непосредственного общения с представителями западного христианства владыка оставил краткие заметки, которые дополнил и окончательно завершил уже в Америке в 1939 году, объединив в книгу под заголовком «Духовный лик Польши. Католики и католичество».

А тогда, в марте 1921 года, находясь в католическом монастыре, он активно пользуется монастырской библиотекой, чтобы выяснить причины церковного раскола. Изучает современное католичество и ведет богословские дискуссии с представителями Католической Церкви. В то же время в своих дневниковых записях епископ Вениамин задается вопросом — «не бросить ли все»: «К чему? Кому это нужно будет? Мир уже совсем не интересуется ни нами, ни католиками. Антихрист идет. Нужно бы спасать душу в молитве, покаянии и добрых делах. "Вениамин, епископ православный, и у католиков. Что такое?.." Иные уже думают: не переходит ли в латинство? Я, конечно, объяснил, что причина — моя болезнь, требующая особой пищи, которую и дают мне здесь. А кроме того, нужно нам знать друг друга; и Апостол сказал: "все испытывайте, доброго держитесь". А тем более, что грядет антихрист; и христианам нужно сплачиваться; для этого же нужно знать друг друга». Позже владыка будет глубоко разочарован враждой Святого престола по отношению к Советской России, его профашистской политикой и выступит с особым докладом на Московском Соборе в феврале 1945 года, где осудит позицию Католической Церкви и в особенности послание папы Пия XII, в котором тот призывал быть милосерднее к поверженному врагу в лице фашистской Германии.

Сейчас он еще надеялся, что в России «переборет народ атеиста», как говорил Достоевский. «Верим, уже видим, а надеемся и на гораздо большее в будущем России, а, может быть, и [ожидаем] ее мирового значения в религиозно-нравственном отношении», — пишет он. В начале 1922 года в Центральной России действительно происходило заметное религиозное воодушевление, связанное с массовым обновлением икон в процессе изъятия церковных ценностей из храмов и монастырей. И владыка продолжает: «Запад! Еще не хвались будущим. Нечем особенно радоваться настоящим все же маловерием. И плачь о прошлом гонении на веру в науке и жизни. Материализм, позитивизм, утилитаризм. Еще тебя ждут впереди Божьи уроки!»

Прожив в католическом монастыре больше месяца, епископ Вениамин покинул гостеприимные стены и направился в военные лагеря русских беженцев на полуострове Галлиполи и острове Лемнос. В Галлиполи на праздник Пасхи 24 апреля 1921 года он много с любовью говорил о России. Солдаты и офицеры приветствовали владыку и торжественно вручили ему епископский жезл собственного изготовления. Всего он посещал полуостров два раза и рукоположил здесь в гарнизонном храме в священный сан четверых церковнослужителей: двоих во иеромонахи и двоих во диаконы. «Я говорил ободряющие какие-то речи. Ну, о чем я мог тогда говорить? Теперь и сам стыжусь вспоминать… Да и не помню… Мы все еще во что-то верили…», — пишет он.

С Лемноса владыка направился в Грецию, в город Салоники. Поклонился останкам св. великомученика Димитрия Солунского (под спудом), посетил Собор и местного греческого архиерея, а затем и лагерь, построенный союзниками для военнопленных, где теперь содержались «белые». «Нигде я не видел такого обращения с нашими войсками, как в этих греческих Салониках — за проволокой. Кажется, после эти войска были перевезены в Сербию, где уже жили без решеток». Оттуда владыка вновь возвратился в Константинополь. Необходимо было продолжать работу по организации Русской Церкви за рубежом.

Еще в апреле 1921 года на заседании Высшего Церковного Управления возник вопрос об организации Собрания представителей Русской Православной Церкви заграницей. «Эта идея больше всех принадлежала мне, — вспоминает владыка. — Я же был назначен и председателем подготовительной комиссии. С несколькими сотрудниками мы разработали обширный план и напечатали его в особой брошюре, которую разослали по всем местам русского беженства. А Синод распорядился, чтобы в главных центрах рассеяния нашего были устроены предварительные собрания с выработкой предложений». К тому времени генерал Врангель со своим штабом и военной канцелярией уже переехал в Сербию, в город Сремские Карловцы. Вскоре туда же устремился и митрополит Антоний (Храповицкий). Управлявший после его отъезда Константинопольским округом митрополит Анастасий (Грибановский) отбыл в Палестину, а митрополит Платон (Рождественский) направился в Америку. Архиепископ Феофан тоже вскоре уедет в Сербию. А тем временем в Константинополе было созвано церковное собрание для подготовки будущего Собора. Председателем собрания стал епископ Вениамин при почетном председателе — представителе Константинопольской Патриархии, который никогда и не появлялся на заседаниях. «Между прочим, некоторые политические, правые, члены нашего собрания, хотели воспользоваться им для проведения политических резолюций о монархии и тому подобном, — вспоминает владыка. — Но мною эти попытки были оборваны сразу, и тогда все пошло мирно и церковно. Это было и остается одним из лучших моих воспоминаний о церковной жизни за границей».

Собрание подготовило основные материалы для Всезаграничного Собора (без Дальнего Востока и Америки), и позже все эти материалы епископ Вениамин доставил в Сремские Карловцы. Ввиду неопределенности канонического положения под покровительством Константинопольского Патриархата ВЦУ через шесть месяцев с начала своей работы переместилось в Сербию под покровительство Сербского Патриарха Димитрия (Павловича). Там же были сосредоточены и основные силы Русской армии, а также множество беженцев.

Тем временем епископу Вениамину предстояло отправиться в Болгарию. Перед отъездом он посетил греческого Патриарха Мелетия, где между прочим спросил: что может передать болгарскому Синоду от греческой Патриархии? По национально-политическим мотивам эти Церкви разорвали общение друг с другом, и владыка хотел предложить свое посредничество в переговорах о примирении. Патриарх Мелетий озвучил ему «минимум своих условий», при которых желаемый мир между Церквами мог бы наступить. По прибытии в Софию владыка Вениамин на заседании болгарского Синода сообщил об этой беседе и условиях Патриарха к возобновлению общения. «Архиереи выслушали меня, поблагодарили, и тем все кончилось», — заключает он. О самой Болгарии у владыки Вениамина сложилось нелестное мнение: «Неспокойный и ненадежный народ. Нерадостно было жить у них». Возможно, здесь сказывалось участие этой страны в войне против России на стороне немцев, а также неприветливость их к русским беженцам, сохранявшаяся продолжительное время и после.

Вскоре епископ Вениамин прибыл в Сербию, где уже активно велась подготовка к Всезаграничному Собору. На заседаниях Синода он внес пункт о выделении духовенства на предстоящем Соборе в особую курию, «которая могла бы высказывать свои особые суждения и докладывать о них совещанию архиереев, потому что этого требовало и самое положение священников как служителей Церкви и помощников епископа». «А также, — продолжает он, — я хотел этим внести некий корректив и в решения будущего Собора, потому что я по Константинополю уже видел засилие мирян, политически настроенных, и нужно было противопоставить этому другой голос — священников: иначе епископы, как я предполагал, — и, увы, совершенно справедливо, — не устоят против давления мирян. А священники держали себя более независимо».

Другой вопрос, который владыка поднял на заседаниях Синода, касался наименования собрания «Собором». «Митрополит Антоний сначала протестовал против этого имени, — вспоминает владыка. — Синод согласился с ним. Слишком высоким казался и им термин "Собор". Я вынужден был уступить. Но на собрании те же миряне, чтобы придать больший авторитет и силу своим политическим намерениям, которые они решили проводить по принципу предварительного партийного обсуждения и решения "в кулуарах", — потребовали наименования "Собором". И митрополит Антоний и Синод снова уступили…»

Всезаграничный Церковный Собор проходил в Сремских Карловцах с 21 ноября по 3 декабря 1921 года. Первым делом была принята резолюция об управлении Зарубежной Церковью. Высшее Церковное Управление, помимо Синода, состоящего из архиереев, включало в себя также Высший Церковный Совет. Председателем Синода и Совета стал митрополит Антоний (Храповицкий). Эта часть Собора, посвященная общецерковным вопросам, проходила вполне спокойно. Однако вторая часть заседаний, посвященная вопросам политики, вызвала в соборной среде разделение.

Епископ Вениамин выступил против формулировки проекта послания чадам Русской Церкви, бывшим в рассеянии и изгнании, где говорилось о восстановлении монархии в России. Несомненно, такая постановка вопроса вносила в соборную деятельность явный политический оттенок, что входило в противоречие с духом и определениями Поместного Собора 1917–1918 гг. «Цель Собора была церковная, — пишет владыка. — Но политические деятели эмиграции превратили его в партийный съезд <…> Во всех постановлениях Собора сквозила идея борьбы против большевиков». Владыка был убежден, что Церковь не должна становиться оружием в политической борьбе. К тому же в своем выступлении на Соборе он напоминал: «Необходимо, чтобы народ пожелал иметь царя, и потому высказываться сейчас за определенную династию значит предвосхищать волю народа. Воля же народа должна быть на первом месте». Владыка напоминал, что данный Собор не представляет всю Россию, а лишь ничтожное меньшинство, что Святейший Патриарх призывал епископов оставаться вне политики и стоять на духовной почве. Возрождение России нужно видеть прежде всего не в восстановлении монархии и борьбе с большевизмом, а в возрождении религиозности.

Если в вопросе о восстановлении монархии поддержка Церкви могла быть оправдана, «и я вместе с большинством духовенства был и против советской власти, и за монархию», — вспоминает владыка Вениамин, — то упоминание будущего царя из Дома Романовых являлось явным политическим актом по реставрации старого строя. Он был убежден, что Романовых должен призвать весь народ, а не Собор, и если уж Господь отнял у Романовых престол, то Он силен его дать другим.

Мнения по поводу проекта послания разделились. Присоединившиеся к мнению владыки Вениамина клирики все же оставались в меньшинстве перед архиереями и активными мирянами-монархистами. Многие, как полагается, колебались. Но в защиту послания выступил митрополит Антоний, заявивший, что вопрос о династии не политический вопрос, а церковный. А потому если «замолчать», то есть одобрить низвержение Государя, — значит одобрить завоевания революции, уничтожение русского народа и тому подобное. В итоге большинством голосов послание было принято и поставило под удар Патриарха и Русскую Церковь в России.

Владыка Вениамин впоследствии вспоминал: «Перед окончанием по предложению члена Собора Н[иконоро]ва мне, как главному инициатору и организатору Собора, пропели многолетие… Но я глубоко раскаивался, что создавал его… Конечно, самая идея была совершенно правильна и необходима, но ее испортили политические страсти людей».

Политические «страсти» Карловацкого Собора, как его стали называть впоследствии, привели к тому, что 5 мая 1922 года указом Святейшего Патриарха Тихона и соединенного присутствия Священного Синода и Высшего Церковного Совета при нем деятельность Временного Церковного Управления за границей прекращалась. Управляющим заграничным духовенством назначался митрополит Евлогий (Георгиевский). Однако большинство заграничных архиереев не приняли этот указ и высказались за продолжение действия Временного Церковного Управления за границей. Один лишь епископ Вениамин настаивал на точном и немедленном исполнении указа и передаче власти митрополиту Евлогию. Но к нему не прислушались.

Формально Высшее Церковное Управление за границей было упразднено. Однако вместо него заграничными иерархами был создан другой орган — Временный Заграничный Архиерейский Синод. В новый состав этого Синода епископ Вениамин включен не был. «Сейчас за границей — время Антония. Потом будет — ваше. А после вас наступит мое!» — говорил он митрополиту Евлогию и архиепископу Анастасию, пришедшим его утешать.

По мнению Заграничного Синода, церковная власть в Москве подвергалась давлению со стороны безбожной власти и потому теряла свой авторитет за границей. Заграничный Синод теперь заявлял о себе как о правопреемнике российской церковной власти, с чем был категорически не согласен епископ Вениамин.

«Русский совет» генерала Врангеля, который, по выражению владыки, был «мертворожденным детищем», прекратил к тому времени свое существование. «Вместо него образовался какой-то иной "центр", уже позабыл его имя, — пишет владыка, — и туда уже не был приглашен представитель от Церкви». Владыка в одночасье оказался отстраненным от всех церковных и общественных дел. Посетив Врангеля, он упрекнул его, что когда Церковь нужна была главнокомандующему в Крыму, то он звал к себе высшее духовенство, а теперь и они стали не нужны за ненадобностью. Врангель резко реагировал на эти слова и вышел, не простившись с владыкой. «Я почувствовал себя очень скверно и через полминуты ушел из посольства, размышляя над инцидентом. Винил я не его, а себя», — вспоминает владыка. Дня через два он вновь посетил генерала и просил у него прощения за свои слова. «После у нас отношения совершенно восстановились. Но я, наученный горьким опытом, стал осторожней, и до самой его смерти у нас никогда уже не было ни малейших столкновений».

После всего произошедшего епископ Вениамин удалился в сербский монастырь Петковица в честь св. мчц. Параскевы близ города Шабацца, где собрал до тридцати русских монахов и послушников. Монастырь находился в Шабацкой епархии Сербской Православной Церкви в ведении епископа Михаила (Урошевича), участника Поместного Собора Русской Церкви 1917–1918 гг. и давнего знакомого владыки. Он благословил епископа Вениамина стать в этом монастыре настоятелем. Владыка так вспоминает об этом: «После бунта архиереев против Патриарха Тихона я ушел в монастырь. В наше распоряжение было дано огромное имение: около 800 гектаров леса, 150 — полевой земли, 10 десятин садов, виноградник, скотина, птица и прочее. Всего около 1000 десятин. Я неожиданно сделался "богатым человеком", хотя и не собственником. О, сколько я намучился с этим имуществом и с людьми! Скажу, что более тяжелого периода жизни я не имел ни до, ни после. Самую последнюю бедность мне приходилось переносить легче, чем владение этим богатством. Сколько забот, хлопот, столкновений, мук». Многопопечение о монастырском хозяйстве было невыносимо для владыки. Уже в 1923 году он отправился по приглашению в Берлин для чтения лекций в YMCA (от англ. Young Men’s Christian Association — «Юношеская христианская ассоциация»). А в июле того же года доложил Архиерейскому Синоду Русской Православной Церкви заграницей о своей встрече с генералом Врангелем и желании отказаться от дальнейшей работы в Белой армии, чтобы переехать на пастырское служение в Чехословакию по приглашению архиепископа Савватия (Врабца).

Вскоре ему был передан указ из Архиерейского Синода, освобождавший его от должности епископа армии и флота. Таким образом, продолжительный этап духовного окормления Белой армии, начавшийся в Крыму, а затем и устроения церковной жизни за рубежом был для владыки окончен. Чуть позже, в 1928 году, когда генерал Врангель скоропостижно скончался от болезни, владыка окончательно поставит точку в этом деле: «Смерть его произвела на меня очень сильное впечатление, точно что-то рухнуло за границей, — пишет он. — А бывший ближайший сотрудник и друг, генерал "Паша" Шатилов, по этому поводу произнес глубокую по смыслу и верную фразу: "Умерла душа Белой армии". Да, можно сказать, что с Врангелем умерло "белое дело"».

Считая действия Заграничного Синода непослушанием Патриарху Тихону и не имея при этом возможности перейти непосредственно под его омофор, осенью 1923 года епископ Вениамин становится викарием архиепископа Савватия (Врабца), находившегося в то время в юрисдикции Константинопольского Патриархата, и отправляется в Карпатскую Русь, которая входила в состав Чехословакии. 2 сентября 1923 года Архиерейский Заграничный Синод благословил этот переход владыки. Для него начинался новый, миссионерский этап служения.