Архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий (Абашидзе) весной 1918 года во время оккупации Крыма германскими войсками обратился к своей пастве со следующими словами: «Мы не касаемся новой власти. Не наше дело входить в рассуждение о власти земной. Власть всякая должна устанавливаться народом, и мы одинаково обязаны признавать ее и молиться за нее, как за добрую власть, так и за злую. За первую — благодарить Господа, ибо она является благословением Божиим народу, а злую считать попущением Промыслителя за наши грехи».

Напомним, что архиепископ Димитрий управлял Таврической епархией с 1912 года, сменив на кафедре духовного наставника владыки Вениамина — епископа Феофана (Быстрова). В 1921 году архиепископ Димитрий уйдет на покой. В 1923-м его арестуют и вышлют из Крыма. Старец обоснуется в Киеве, где примет схиму и будет совершать тайные богослужения и рукоположения священнослужителей. После оккупации немцами Киева в 1941 году теперь уже схиархиепископ Антоний поселился в Киево-Печерской лавре и мирно отошел ко Господу. В начале XXI века он прославлен Церковью в лике местночтимых святых Киевской епархии.

Замечательные люди окружали владыку Вениамина на протяжении всей его жизни. Он также не раз проповедовал, что спасаться во Христе можно при любой власти. А власть в Крыму в тот период переходила из рук в руки довольно часто. Расправы матросов с офицерским составом Черноморского флота сменились господством оккупационной германской администрации, под защитой которой с полуострова вывозилось имущество и продовольствие. После поражения немцев в войне на смену первому краевому правительству пришло второе. А в ноябре 1918 года к Севастополю подошла эскадра Антанты, состоящая из английских, французских, греческих и итальянских судов. Но и это еще не было финалом сложных перипетий Гражданской войны.

Назначение епископа Вениамина в феврале 1919 года на Севастопольскую кафедру привело к значительному оживлению религиозной жизни в городе. Владыка почти ежедневно совершал богослужения в городских храмах, произносил вдохновенные проповеди с церковного амвона, организовывал крестные ходы. При поддержке нового епископа стали активнее действовать братства и сестричества. Более того, они были созданы теперь во всех храмах викариатства. По инициативе владыки в ряде приходов Севастополя стали создаваться детские религиозные организации. Все это привлекало внимание к личности молодого архипастыря, и вскоре он приобрел всеобщую любовь своей паствы.

В апреле 1919 года Крым вновь был занят большевиками. Летом 1919 года епископ Вениамин был арестован. Поводом к аресту послужил донос. По неосторожности он сказал двум незнакомым женщинам, что «большевики скоро уйдут» и тут же понял свою ошибку. С волнением он стал ожидать ареста. Через несколько дней рано утром к нему постучались. «И странно, — вспоминает владыка, — когда уж меня пришли арестовывать, пропали всякий страх и тоска».

При обыске Херсонесского монастыря, где епископ был настоятелем, компрометирующих материалов на него найдено не было, кроме одной фотографии, на которой был изображен его давний выпускник семинарии, теперь уже в чине царского офицера. Власти заподозрили неладное и фотографию приняли за главную улику контрреволюционной деятельности святителя. Заинтересовались епископом Вениамином не столько из-за провокации подосланных женщин, сколько по подозрению в укрывательстве белых. Фотография царского офицера должна была это подтверждать. Вместе с владыкой арестовали и других начальствующих монахов из Инкерманского и Георгиевского монастырей.

После ареста его провели под конвоем через город и поместили вместе с другими заключенными в подвал ЧК (Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности). По воспоминаниям владыки, примерно 27 человек сидели и спали на полу. В камере было душно, и спасало только маленькое окошко сверху, которое держали открытым день и ночь. «Весь город уже узнал о моем аресте от тех случайных прохожих, которые видели меня еще рано утром: "Архиерея арестовали!" — вспоминает митрополит Вениамин. — Это вызвало в массе народа сильное чувство неожиданного и большого события. А, слава Богу, простой народ везде (и доселе благодарю Бога!) относился ко мне с любовью, тем более сочувствовал он мне теперь в аресте, за которым часто стояла другая опасность…» А именно — расстрел.

В тот же день владыку вывели под охраной на крыльцо здания, где расположилась «чрезвычайка». Перед зданием собралось большое количество народа, больше женщины, с требованием освободить епископа. Власти требовали от владыки успокоить толпу. Но его слова потонули в шуме, и тогда арестованного вернули назад в арестантскую комнату. Тем временем народ не утихал. В городе объявили военное положение: разместили пулеметы и стали грозить открыть огонь по толпе. Только после этого люди разошлись.

В течение восьми дней владыка Вениамин содержался в отделении местной ЧК. «Мебели было — всего одна мягкая кушетка, — вспоминает он. — Сидели и спали мы на полу. Вши ползали по нам, как и везде в подобных местах. Кушетку арестованные предоставили мне как знак почитания старшего по чину. Но я спал и на голом полу: мне казалось, там чище и меньше насекомых, чем на кушетке». Вместе с заключенными монахами в камере организовали ежедневные утренние и вечерние богослужения. Начальство два дня «дозволяло» эти службы, но из-за привлечения внимания к молитвенному пению, доносящемуся через каменную стену на улицу, разрешено было молиться только тихо и без пения. В остальном заключение проходило в беседах, знакомстве с новой обстановкой и заключенными и в ожидании своей дальнейшей судьбы. Наконец вызвали в низкую просторную комнату на суд. Пятерых монахов и епископа Вениамина судили пять человек следователей, записывая с каждого показания. И после небольшой беседы отправили назад в камеру. Вечером всех выпустили. Формально «на поруки» одного священника.

Вскоре советская власть действительно оставила Крым. На полуостров вошли части Добровольческой армии генерала Деникина. После этого двое сотрудников ЧК, в том числе сотрудник, проводивший допрос владыки, были арестованы и приговорены к смертной казни. Получив от своих бывших гонителей письмо с просьбой о заступничестве, епископ Вениамин сумел добиться у коменданта Севастополя отмены смертного приговора. В дальнейшем он также неоднократно будет обращаться с просьбами о помиловании к генералу Деникину, а затем и к генералу Врангелю, пока тот не издаст специальный указ, запрещающий подобные обращения к главнокомандующему. А в шутку об этом будет говорить: «У меня два главных врага: это жена и владыка».

Взаимоотношения новой власти с Церковью в то время были довольно тесными и неоднозначными. Еще в мае 1919 года в Ставрополе Кавказском с одобрения и поддержки Антона Ивановича Деникина прошел Юго-Восточный Русский Церковный Собор, целью которого было упорядочить церковную жизнь на территориях, занятых Добровольческой армией. Член Поместного Собора 1917–1919 гг. князь Григорий Николаевич Трубецкой так вспоминал о нем: «Собор производил гораздо больше впечатление делового съезда, чем Собора. Выборы в него были произведены наспех, не от епархий, а от епархиальных советов, куда попали хозяйственные батюшки; меня поражала та плоскость серого, обыденного утилитаризма, в которой вращались все их рассуждения, — никакого духовного подъема не замечалось». На Соборе, однако, делегаты решили главную задачу — создание Временного высшего церковного управления (ВВЦУ) на Юге России.

Принимавший активное участие в работе Собора архиепископ Димитрий (Абашидзе) вошел в состав Временного высшего церковного управления, став заместителем руководителя. Местопребывание этого церковного органа определялось им самим по соглашению с главнокомандующим всеми вооруженными силами на Юге России. Чаще всего ВВЦУ размещалось вблизи от Ставки главнокомандования. Епископ Вениамин участие в Ставропольском Соборе не принимал, так как должен был замещать владыку Димитрия в Крыму. Он вспоминал: «Таврический архиепископ Димитрий, как член Южно-Русского Синода, жил в Новочеркасске Донской области. Я, как его викарный, заменял его по управлению в Симферополе». Раз владыка Вениамин и сам выезжал в Новочеркасск, чтобы участвовать в церковном суде над епископом Агапитом (Вишневским), который после захвата Киева петлюровцами уклонился в раскол и возглавил самочинный «Синод Украинской Православной Автокефальной Церкви». И даже запретил поминовение за богослужением патриарха Тихона и митрополита Киевского Антония (Храповицкого). Суд постановил сослать епископа Агапита в Георгиевский монастырь Таврической епархии. Здесь он принес покаяние и впоследствии вернулся к управлению Екатеринославской епархией. Но затем вновь уклонился в обновленческий раскол.

С продвижением фронта Высшее церковное управление переместилось в Крым и обосновалось в Севастополе. В Херсонесском монастыре, где располагалась резиденция епископа Вениамина, проходила большая часть всех богослужений. Бывало, что на них присутствовали представители делегаций из различных государств. В Севастополе также сосредоточилось большое количество духовенства и религиозных деятелей, которые покинули территории, занятые большевиками. Губернский город Симферополь стал фактически периферией Крыма, тогда как в прибрежных городах, и в особенности в Севастополе, была сконцентрирована вся военно-политическая жизнь полуострова. Переезд в Севастополь Временного высшего церковного управления Юга России подтверждал стратегическое значение этого города. В связи с этим фигура местного епископа в епархии становилась если не центральной, то весьма значимой. Однако этого совершенно не учитывало высшее командование Добровольческой армии.

Епископу Вениамину из разных мест сообщили о злодеяниях белых. Он вспоминал, как после освобождения Крыма «белые стали жестоко расправляться с противниками». 22 августа 1919 года владыка направил Деникину особое письмо, в котором приводил большое количество свидетельств о творимых жестокостях. В частности, он писал: «Добр[овольческая] армия пошла в значительной части по пути разгула: аресты, расстрелы по деревням, нещадные реквизиции, неразборчивая месть имевшим хоть какое-нибудь отношение к большевизму и проч[ее]; все это сделало то, что многие, а именно в деревнях, снова отшатываются от Добр[овольческой] армии и таким образом в тылу ее накопляется горючий материал…» В своем письме он сообщал, что в Малда Голозерка силой сгоняли народ на молебен по случаю освобождения от большевиков, а затем гнали в волостное правление и по спискам вызывали большевиков. «А так как те в большинстве убежали, — продолжал он, — то ищут родственников их (братьев, отцов) и секут шомполами… Молебен с шомполами!!! Невероятная дичь в большевистском жанре». В другом селе, по его словам, расстреляли председателя приходского совета, который при большевиках был записан в председатели большевистского совета. Несмотря на просьбы местного священника пощадить хоть одну христианскую жизнь, обвиняемого убили. Более того, после исполнения приговора над несчастным еще и продолжали измываться. «Особенно отличается какая-то женщина в солдатском костюме, — пишет владыка, — которая самолично рубит уже убитого палками председателя и куски тела бросает в огонь». «Вырывают трупы убитых красноармейцев, разбрасывают кресты и иконки над могилами и жгут трупы», — продолжал он со слов.

Как архипастырь, владыка призывал главнокомандующего к милости. «Я не против наказаний, даже и решительных, где они необходимы, — пояснял он. — Я знаю, что многие из оставшихся большевиков неспособны исправиться, но нужно знать меру. А ее не было! Я обращался и лично, и письменно к ген[ералам] Добровольскому и Шиллингу; они сочувствовали, обещали; но, видимо, трудно удержать от военного младших наказаний». «Описал все точно, — вспоминал позже об этом владыка. — Но ни малейшего ответа не получил, а я архиерей!.. Что же говоришь о маленьких людях?!» Деникин не хотел прислушиваться к епископу Вениамину. И, видимо, остановить своих подчиненных он также не мог. Это вызывало недоумение. «Голос наш дальше храмовых проповедей не слышался, — сетовал владыка. — Да и все движение добровольцев было, как говорилось, патриотическим, а не религиозным. Церковь, архиереи, попы, службы, молебны — все это было для белых лишь частью прошлой истории России, прошлого, старого быта, неизжитой традиции и знаком антибольшевизма, протестом против безбожного интернационализма». Но по своим действиям, методам они зачастую походили на большевиков. Не случайно он вспоминает эпизод с кающимся белым офицером из старообрядцев, который со слезами признавался в том, что они такие же большевики: «Только они — красные большевики, а мы — белые большевики!» «Я тогда еще верил в Белое движение и что-то утешительное стал говорить ему, — пишет владыка, — но мои слова не запали ему в душу». Нужно было как-то спасать положение. «"Белое" оказывалось не везде и не у всех чистым, на это движение легло уже много пятен. Можно ли еще их отмыть? — задавался вопросом владыка. — Генерал Врангель попытается это сделать…»

В октябре 1919 года епископ Вениамин совершил поездку по Южному берегу Крыма. Он хотел оживить церковную жизнь, сделать так, чтобы голос Церкви был слышен и в белых рядах. Вероятнее всего, к этому моменту относится описываемый им в воспоминаниях эпизод с просмотром кинокартины с девизом воспитанников российских кадетских корпусов — «Жизнь Родине, честь никому». Эту картину владыке в Ялте показал сам автор, оставшийся нам неизвестным. В ней изображалась борьба белых против красных на примере одного юноши, примкнувшего к добровольческому движению. Почти все время, по словам владыки, он плакал в темноте и уже окончательно решил, что грешно и стыдно сидеть в тылу и нужно принимать самому участие в белом движении. «Всякому понятно, что я встал на сторону белых, а не красных, — писал он. — Все белое было мне знакомым, своим прошлым, а главное — религиозным».

Он вспоминал, как на Поместном Соборе соборне радовались так называемому Корниловскому движению и молча печалились, когда дело кончилось провалом; как втайне сочувствовал подпольному набору добровольцев, пробиравшихся на Дон к генералу Алексееву, и переживал, что стоит в стороне от этих героев. Совесть все больше начинала его беспокоить: почему он мирно сидит в тылу, а не борется вместе со своим народом против безбожников.

Тогда же, в Ялте, под председательством владыки Вениамина состоялось общее собрание местных церковно-приходских советов. Оно признало, что в сложившихся условиях духовенство не может быть аполитично и должно поддерживать силу Добровольческой армии. Это объяснялось тем, что борьба с большевизмом воспринималась не только как политическая, но и как религиозная. Большевики враждебно относились к Церкви. А народ, по искреннему мнению владыки, оставался религиозным. Собрание в Ялте постановило торжественно отметить 2 ноября годовщину со дня создания Добровольческой армии и провести по этому поводу большой крестный ход к Александро-Невскому собору из всех городских церквей.

«Через несколько дней я был в Симферополе на каком-то банкете военных, — вспоминает владыка. — И там, вместо речи, рассказал про кинематограф, закончив заявлением, что и я решил работать с ними активно. Только еще не вижу — как». В то же самое время, 8 октября 1919 года, Патриарх Тихон выпустил послание, в котором напоминал духовенству о возбранении каноническими правилами Церкви «вмешиваться в политическую жизнь страны, принадлежать к каким-либо партиям, а тем более делать богослужебные обряды и священнодействия орудием политических демонстраций». По словам Патриарха Тихона, основной мыслью этого послания «было желание избавления духовенства от репрессий за активное участие в Гражданской войне и за выступления политические». На юге России к нему не прислушались…

«До Крыма этот акт дошел уже во времена Врангеля, — вспоминает владыка, — когда Церковь принимала довольно деятельное участие в политической борьбе против советской власти и в поддержании Белого движения». Говоря о реакции на это послание епископата на заседании Синода, он пишет: «В оправдание свое мы решили, что этот указ касается тех областей, где существует советская власть, и не может распространяться на местности, где господствуют белые. <…> Наше отстранение от участия в Белом движении было бы истолковано как несогласие с ним и даже сочувствие красным. Кратко говоря, мы были бы нелояльными к нашей местной власти».

Тем временем Крым переживал тяжелые времена. На полуострове действовала хлебная монополия из расчета 3/4 фунта хлеба в день на человека. Цены поползли вверх, оживились спекулянты. Владыка Вениамин вспоминает: «…в это время, дело было уже зимой, с северных фронтов привезли тысячи раненых и тифозных. Многие замерзли в холодных вагонах. Я сам видел засохшие трупы, как деревянные бревна… О, о! Лотое было время! Не дай Бог никому таких ужасов!» Часть выживших раненых разместили в женском епархиальном училище. Владыка разрешил им выдать училищное постельное белье и одеяла. Однако через день-два одеяла были замечены на местном рынке. Он обратился с жалобой к военному начальству, но там разводили руками: «Девяносто процентов воров!» Разложение тыла Белой армии было не остановить.

17 марта 1920 года Деникин перенес ставку командования в Крым. После эвакуации частей Вооруженных сил юга России из Новороссийска полуостров стал единственным участком суши, удерживаемым Добровольческой армией. Сама армия к этому времени была разложена и деморализована. Немалую часть вины за это возлагали именно на главнокомандующего.

Среди людей, небезразличных к судьбе своей Родины, все чаще и чаще стали раздаваться голоса за смену Деникина на посту главнокомандующего. Активно за это выступал и епископ Севастопольский Вениамин. Антон Иванович в своих воспоминаниях прямо пишет о том, что епископ Вениамин возглавил против него «оппозицию крайних правых», считая, что генерала погубил «тот курс политики, который отвратен русскому народу».

Напомним, что этот курс заключался в возвращении к прежним порядкам без каких-либо кардинальных перемен. Ни национальный вопрос, ни вопрос о земле, не говоря уже о рабочем вопросе, при Деникине решены не были. Не было мысли также возвращать монархию. Главными лозунгами Деникина были: «Борьба с большевизмом до конца», «Великая, Единая и Неделимая Россия», «Политические свободы», «Закон и порядок». Но это были только декларативные заявления. Во всем чувствовались усталость и разочарование. «Тогда пришла (вероятно, кому-то из гражданских начальников) мысль о вызове в Крым генерала Врангеля, — вспоминает владыка. — О нем давно ходила легенда как о человеке железной воли и даровитом. Но он был не в ладах с генералом Деникиным и даже получил отставку, проживая со своим другом, генералом Шатиловым, почему-то в Севастополе на корабле торгового флота "Александр Михайлович" в ожидании окончательного решения дальнейшей судьбы своей. В это время он, естественно, познакомился и со мною как с Севастопольским архиереем, приехав в Херсонский монастырь, в трех верстах от города». Генерал Врангель предстал перед владыкой глубоко верующим человеком. «Умные глаза, спокойное открытое уверенное лицо (совсем бритое), естественность поведения дополняли доброе и сильное впечатление», — вспоминает владыка.

Восприняв свое положение в Севастополе как некую миссию, епископ Вениамин стал горячо поддерживать кандидатуру Врангеля и убеждать других в необходимости передачи ему полномочий главнокомандующего. Он стал встречаться с различными военными и политическими деятелями и даже отправился к командующему английским флотом в Севастополе с просьбой посодействовать отставке Деникина и назначению Врангеля со следующим встречным вопросом: «Как бы поступил сам адмирал, если бы интересы его Англии казались ему требующими подобного акта?»

Деникин знал, что его командованием недовольны. Как следствие, Врангелю было предложено оставить пределы юга России, и он выехал в Константинополь. Тем временем авторитет главнокомандующего продолжал стремительно падать.

Следующая встреча владыки Вениамина с Врангелем произошла в марте 1920 года, когда тот прибыл на генеральский совет в Севастополе, на котором ему было уже официально предложено занять пост главнокомандующего. В своих воспоминаниях Петр Николаевич отмечает, что именно епископ Вениамин поддержал его в трудную минуту решения о принятии на себя командования Армией. После совета генералов Врангель направился в архиерейский дом, где в то время кроме епископа Вениамина присутствовал архиепископ Феофан (Быстров). Врангель просил совета и благословения у архипастырей. «Мы оба без колебания ответили ему, что нужно брать командование, делать что можно, а в остальном положиться на волю Божию», — вспоминает владыка. Приняв благословение, генерал возвратился на совет и дал согласие возглавить Армию.

22 марта 1920 года Деникин подписал приказ о назначении генерала Врангеля. Через три дня в честь нового главнокомандующего на Нахимовской площади был устроен военный парад, после которого к площади подошли участники крестного хода, организованного епископом Вениамином. После молебна владыка огласил участникам торжеств приказ Деникина о назначении командующим армии генерала Врангеля и произнес проповедь, в которой призывал к борьбе за возрождение России. Тогда владыка искренне верил, что советская власть продержится не долго, так как не будет поддержана народом.

После назначения Врангель принял у себя делегацию духовенства и общественных деятелей. В своих воспоминаниях он пишет, что имел особый разговор с епископом Вениамином, в котором владыка обращал его внимание на упадок нравственности в армии, говорил о необходимости духовно-религиозного воспитания войск, об активизации работы духовенства. По-видимому, Петр Николаевич был со всем этим согласен. Он пишет: «Работа и в этом отношении предстояла большая и во главе военного духовенства должен был быть поставлен человек исключительно деятельный». После совещания с членом Собора 1917–1918 гг. и бывшим таврическим губернатором графом Петром Николаевичем Апраксиным Врангель остановился на кандидатуре епископа Вениамина, «который, помимо других качеств, как епископ Севастопольский был хорошо известен населению Таврии и пользовался среди последнего высоким уважением».

Таким образом, владыка оказался в центре военно-политических событий Крыма. 31 марта 1920 года главнокомандующий издал приказ о назначении епископа Вениамина управляющим военным и морским духовенством, заменив тем самым «павшего духом» протопресвитера Георгия Шавельского. Владыка вспоминал: «Это был первый случай за 220 лет (со времени Петра I), что во главе духовенства стал архиерей. Государственные военные власти прежде не хотели этого потому, что с протоиереем легче было обходиться, чем с архиереем. Тут сказался и дух господства государства над Церковью. Но избрание меня архиереем армии и флота тоже не означало улучшения церковных воззрений теперешнего правительства. Это было личным делом главнокомандующего, по личной симпатии ко мне. Важно отчасти было и то, что я пользовался любовью у севастопольцев, а это весьма нужно было и для военного дела. Так судьба меня поставила очень близко к самому центру Белого движения в последний период его».

Чин управляющего военным и морским духовенством равнялся военному чину командира корпуса, подчинявшегося непосредственно главнокомандующему. Помимо этого, учреждалась новая должность помощника епископа, а также должности личного секретаря и чиновника для особых поручений. Штат управления был увеличен с 17 до 40 человек. Кроме того, в его составе появились должности проповедников армии.

Обязанностью священнослужителей, как в военное, так и в мирное время, является священнодействие и духовное окормление паствы. Заручившись поддержкой главнокомандующего, епископ Вениамин активно взялся за нравственное оздоровление войск, и прежде всего офицерства и командующего состава. В армии был введен институт корпусных благочинных, которые назначались из лиц духовенства при штабах корпусов. Корпусным благочинным подчинялись благочинные дивизий, но в случае необходимости последние обращались и напрямую в управление военным духовенством. В число обязанностей корпусных благочинных входило посещение госпиталей и лазаретов для наблюдения за деятельностью госпитальных священников и руководства ими. Последние должны были «возможно чаще совершать богослужения», посещать раненых и напутствовать умирающих. Также они должны были смотреть, чтобы умершие «хоронились с подобающей честью», чтобы при госпиталях имелось необходимое церковное имущество, имелись и правильно велись метрические книги, и, наконец, «чтобы для погребения умерших воинов отводились особые кладбища, и чтобы кладбище и кладбищенские могилы содержались в добром порядке». Особое внимание обращалось «на удовлетворение религиозно-нравственных нужд больных и раненых воинов».

Сам епископ Вениамин тщательно координировал деятельность военных священников и периодически выезжал на фронт. Он вспоминал: «Мне для этого был дан специальный вагон маленького размера, которым я мог пользоваться в любое время, — стоило лишь сказать по телефону начальнику станции Севастополь, и его прицепляли к нужному поезду. И это радовало меня и моего секретаря: "отдельный вагон", — вспоминает владыка. — Боже, какие мы дети и в сорок лет! А еще думали сломать ход истории».

При этом Врангель отмечал личное мужество владыки Вениамина на фронте. В своем кругу генерал рассказывал, что когда сам однажды пошел с резервами на передовой фронт и предложил владыке уйти, то последний протестовал и оставался с ротами, благословляя их крестом. Вспоминает о своих наблюдениях на передовой линии фронта и сам владыка: «Красные наступали тремя цепями, — пишет он. — С левого боку от них и значительно впереди шел бронепоезд. Все это было нам видно. И наши наступали тремя цепями, и тоже с бронепоездом, шедшим впереди. Друг друга угощали гранатами. Генерал Врангель и мне предложил "прогуляться". Сказали мы краткие речи и пошли. Прошли третью цепь, потом вторую. То слева, то справа рвались гранаты. Еще издалека слышался визжащий лет: "Гу-у!" И не знаешь, куда она угодит? Вдруг справа: "Ба-ах!" Между рядами. Идем дальше, еще: "Гу-у-у! Ба-а-ах!" Я никак не могу удержаться: от страха непроизвольно вскрикиваю и непременно пригибаюсь к земле.

— Ну, как вам, владыка, не стыдно кланяться всякой гранате? — шутит Врангель, быстро шагая на своих длинных ногах, так что мы едва успеваем скоренько следовать за ним.

Сам он шел совершенно спокойно. Так же спокойно, по видимости, велись офицеры и ряды солдат. Привыкли, что ли? Или скрывали свое чувство страха? Вероятнее — привыкли. Прошли мы и первую цепь. Впереди, довольно далеко, был наш бронепоезд, а навстречу ему двигался красный. Точно два быка впереди своих стад сходились они в бой. Генерал Врангель хотел пройти и туда. Но генерал Слащев очень ласково, но твердо отрапортовал, что Врангель у нас один главнокомандующий и рисковать собою не имеет права. Врангель послушался».

В начале июня 1920 года епископ Вениамин совершил большую поездку по освобожденным северным уездам Таврической губернии. По возвращении он составил особый доклад, который вскрывал язвы творящихся беззаконий со стороны армии и местной власти. Прежде всего владыка продолжал призывать быть внимательнее к простому народу, к простым людям. Он писал без обиняков: «Необходимо, чтобы, во-первых, все, начиная с главнокомандующего, посещали народ, бывали в деревнях, говорили с ним задушевно, просто, а не чурались его и не ограничивались одними лишь торжественными наездами; нужно, чтобы народ видел, что ему доверяют и уважают его личность, любит его по-христиански; во-вторых, необходимо, чтобы всякие грубости искоренялись беспощадно как провокационно-губительные действия, подрывающие нравственные взаимоотношения между высшими и низшими; необходимо, чтобы перестал народ бояться и чураться нас; для этого нам нужно всячески опасаться давления своей личностью, особенно кто занимает высокое положение; великая заслуга начальника сочетать власть с простотой». Владыка призывал новую власть Крыма к открытости и демократичности.

«Что дивного, — писал он, — если боятся начальника маленькие люди, если и я, епископ, управляющий большим делом, далеко не всегда свободно чувствую себя в присутствии властей прежней духовной складки. Мы должны быть просты, народны, благожелательны, открыты. И народ пойдет за нами. Особенно нужно теперь обратить внимание на сельский народ. Ведь совершенно ясно, что не одно офицерство, тем более не интеллигенция, и не горожане, спасут Россию, а крестьянство. Поэтому посещение его, связь с ним душевная и искренняя необходима как воздух, особенно важны центры сельские. Например, посещение и сближение с Б[ольшой] Михайловкой, этой местной "Москвой", по выражению большевиков, решило бы массу вопросов (и о мобилизации, и о земле, и о проч.) на всю округу, чуть ли не на весь север Таврии… Но, увы, там, кроме постоя, почти ничего не было сделано в этом отношении. Послужил я литургию, сказал две проповеди, — и только… С народом — спасенье, без него мы — корабли в бушующем океане».

Владыка жестко критиковал интеллигенцию за ее бездеятельность, равнодушие и чванство. Призывал не отсиживаться в тылу, а идти хотя бы с нравственной проповедью, с лекциями и агитацией в армию, к солдатам и офицерам. И от офицеров он также требовал своим примером показывать высокий идеал подчиненным, простым воинам. Он просил относиться к ним по-человечески, с уважением и снисходительностью. Но высокие чины были глухи к его словам.

Владыка подчеркивал, что его слова ни в коей мере не преследовали своей целью подорвать авторитет офицеров. Напротив, «в Мелитополе, — продолжал он, — во время моей речи в театре я упомянул о том, что хорошо было бы интеллигенцию нашу отправить на фронт (особенно педагогов), а офицеров (их много и с высшим образованием) из армии пригласить к педагогической деятельности. Одна дама возразила с места, что иные офицеры не знают молитв даже. Я ответил, что Закон Божий и батюшки сумеют преподавать, а других предметов не потребуется. А кроме того, добавил я, пусть не коснется ничья рука офицерства: они устлали белыми костями поля России и полили ее кровью мученичества. Не знают иные из них молитв, но Господь за подвиги жертвенные простит им это…». «Да, я могу представить их в так называемой "психологической атаке", — вспоминал он об этом позже, — когда они шли церемониальным маршем, без единого выстрела, против вдесятеро сильнейшего неприятеля, который терял мужество перед бесстрашием офицеров и иногда бежал в панике от них!»

Для поднятия боевого духа солдат и офицеров еще 30 апреля 1920 года по рекомендации епископа Вениамина в армии был учрежден особый орден «Святителя Николая Чудотворца». Он представлял собой черный металлический крест с изображением святого и надписью: «Верою спасется Россия» на трехцветной ленте. Всего им было награждено 337 человек солдат, офицеров и генералов. Военные священники награждались наперсными золотыми крестами на Георгиевской ленте. Использовались и другие церковные награды для духовенства: митры, палицы, камилавки.

Помимо всего этого, владыка участвовал в обсуждении готовившегося по указанию Врангеля земельного закона, поддерживая позицию главнокомандующего по аграрному вопросу. Он подробно разъяснял его простым людям во время своих поездок по Таврии. В законе генерал Врангель не только признавал «черный передел», совершенный крестьянами в период революции 1917 года, но и определял необходимость незамедлительной его законодательной легализации. Земля должна была принадлежать тому, кто на ней мирно трудился. Посредником между крупным землевладением и новыми собственниками должно стать государство, определив первому необходимые выплаты.

В тылу под руководством епископа Вениамина осуществлялось издание газеты «Святая Русь», где он выступал с обращениями и объявлениями. Большая работа проводилась по оказанию помощи клирикам-беженцам и членам их семей, бежавшим в Крым.

В июле 1920 года владыка тяжело заболел. Подозревали брюшной тиф, но болезнь удалось быстро преодолеть. Летом 1920 года перенес инсульт архиепископ Димитрий (Абашидзе), вследствие чего частично утратил зрение. По благословению патриарха Тихона в Крым прибыл архиепископ Никодим (Кротков), который стал заниматься делами Таврической кафедры и возглавил ее после ухода архиепископа Димитрия на покой.

Тем временем активная деятельность главы военного и морского духовенства столкнулась с открытым недовольством высших военных чинов. В своих воспоминаниях владыка Вениамин признавался, что генералы не хотели понять нужд простого народа. Поэтому лично для него «Белое движение было в конце концов движением классовым, а не всенародным (не рабоче-крестьянским)». Его проект о запрете в войсках употребления матерных ругательств был генералами «положен под сукно». Среди многих вождей и воинов Белой армии продолжала наблюдаться теплхолодность в вопросах веры, а нередко и безрелигиозность, пренебрежение ко всему духовному.

«Что делать? — пишет владыка. — Синод, архиереи — мы были бессильны и совершенно неавторитетны в глазах военных. <…> Авторитет, и он действительно был тогда, имел лишь Врангель, его любили, ему верили, его боялись. Но вот результат: и он почти ничего не мог сделать. Разложение духа было уже глубокое. Так мой наивный вопль замер в воздухе и после этого первого доклада, а потом — и в случае с бранью. Через несколько месяцев я подведу итог и письменно доложу о нем Совету министров. Но будет уже поздно… А точнее сказать, было еще слишком рано <…> И невольно начинало закрадываться в душу сомнение: не конец ли приходит? Не последняя ли страница пишется белыми?»

Оставалась надежда на простой народ, на его горячую молитву. Постановлением ВВЦУ, в которое входил и епископ Вениамин, на всей территории, контролируемой войсками генерала Врангеля, были назначены дни покаяния — 12, 13 и 14 сентября 1920 года. В эти дни верующим предписывалось говение и исповедь, а в храмах совершалась Литургия с литией по убиенным и в смуте погибшим, панихиды, молебны Божией Матери и Спасителю. В церквях зачитывалось подготовленное протоиереем Сергием Булгаковым и одобренное ВВЦУ «Послание к православному русскому народу» с призывом к покаянию и осознанию духовной причины происходящих событий. Это послание подписали архиепископ Димитрий (Абашидзе), архиепископ Феофан (Быстров) и епископ Вениамин. Протоиерей Сергий Булгаков также подготовил «Воззвание к православным русским воинам, в Красной армии находящимся». Листовки с воззванием распространялись различными путями, в том числе разбрасывались с аэропланов. В день покаяния 14/27 сентября, на праздник Воздвижения Креста Господня, по просьбе ВВЦУ и Врангеля в Севастополь с Балкан была доставлена чудотворная икона Божией Матери «Курская-Коренная». Затем эта икона побывала и в других городах Крыма. В собственном вагоне владыка Вениамин возил икону на фронт.

Но все было напрасно. Русская армия терпела одно поражение за другим. Наконец, в ночь на 9 ноября 1920 года части Красной армии прорвали оборону полуострова. Последовавшие встречные бои 9–11 ноября заставили белых отступить от Перекопских и Ишуньских позиций, после чего войска организованно отошли в портовые города Севастополь, Ялту, Феодосию и Керчь.

Об этих днях владыка вспоминал так: «Перед концом генерал Врангель созвал высших своих сотрудников: министров, генералов, — а также и митрополита Антония [Храповицкого] со мной. Спокойным, твердым тоном он сказал коротенькую речь, которую начал словами:

— И для героев есть предел!

Объявил, что все кончено. Пароходы для армии и граждан, желающих эвакуироваться, готовы, о чем он еще с июля благоразумно дал соответствующие приказания».

13–16 ноября 1920 года остатки армии и желающие гражданские были эвакуированы из Крыма в оккупированный Антантой Константинополь на русских (под флагом Франции) кораблях, под прикрытием английских и французских военных кораблей. Красная армия, получившая от французского командования соответствующий ультиматум, никаких попыток помешать эвакуации не предприняла. Вместе с частями Русской армии и беженцами эмигрировал в Константинополь и епископ Севастопольский Вениамин.

Что он думал о своем участии в Белом движении тогда и потом? Как оценивал свою деятельность в Крыму? Владыка писал: «Я не думал о конце или победах, как и другие, а шел на голос совести и долга. И в этом душевном решении не раскаиваюсь и теперь. Пусть это было даже практической ошибкой, но нравственно я поступил по совести. И мне тут не в чем каяться».

В другом месте он пишет: «Знал он [Патриарх Тихон], что и я тесно сотрудничаю с Врангелем, и сказал: "Жаль, жаль". Но чего? Не того, что я принимаю участие, и не того, что я и другие архиереи не исполняем его указ 1919 года (об этом не было сказано ни одного намека), а практической опасности: "Подавал надежды, — сказал Патриарх, помня о моей активности на Московском Соборе, — а теперь может погибнуть". То есть он не верил уже в победу белых, а видел силу красных и ожидал конца нашего движения. Жалел, что и я могу быть убит, расстрелян… Слава Богу, опасения его оказались неверными».

Указ Патриарха Тихона о невмешательстве в политическую жизнь не был вполне исполнен владыкой и иерархами, оказавшимися на территориях, подконтрольных белым. Учитывая обстоятельства происходящего в России, сделать это было весьма сложно. Уже позже, в эмиграции, владыка всячески старался дистанцироваться от политики и призывал к этому других духовных лиц. «Конечно, — писал он, — как гражданам страны, и нам важны и близки интересы родины, но все же мы специалисты в других областях, а не в гражданской и военной. И потому брать на себя ответственность за эти вопросы, да еще когда нас не спрашивают о них, весьма рискованно».

«Много после, уже в Нью-Йорке, — продолжает он, — на одной из лекций "друзей Советского Союза" один пожилой рабочий задал мне вопрос:

— Как же это вы, владыка, пошли против народа?

Я был участником Белого движения.

— Не в народе дело, а во власти; она была против веры, как сами знаете, и нам было поэтому трудно пойти за ней».

Владыка был убежден, что революция произошла по Промыслу Божию. Он никак не мог согласиться с «однобокой», по его мнению, формулой Льва Тихомирова, что «всякая революция от диавола». «Ведь и сам диавол ничего не может сделать без попущения или воли Божией», — писал владыка. И далее он приводит пример из Ветхого Завета: «В Ветхом Завете при царе Ровоаме десять из двенадцати колен еврейских отделились революционным путем и образовали с Иеровоамом царство Израильское. Царь иудейский Ровоам собрал войско, чтобы подавить революцию силой. Но пришел к нему пророк Божий и сказал от имени Бога: "Не ходи и не воюй! Это — от Меня все было!"». «Вот пример революции — от Бога, — пишет он. — И в нашей революции есть Промысл Божий — отчасти уже понятный, а еще больше пока не вскрывшийся… И уже поэтому мы тоже должны принять эту власть, а не только потому, что она принята и народом». То, что революция оказалась принята народом, у владыки позже сомнений уже не вызывало.

Но почему же случилось это колоссальное событие или, как он писал в своих воспоминаниях, этот социальный переворот? «Не случайно произошла революция, — продолжает владыка. — Это не "бунт презренной черни", как любят иногда ссылаться правые деятели на Пушкина, а кончилось терпение народное. Всему мера, и она переполнилась, вероятно. И вспоминаются слова другого писателя, Тургенева: "Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись". А Россия — это по преимуществу "простой" полуторастамиллионный народ. Мы — господа, интеллигенты, духовенство — лишь тоненькая корочка на этом огромном пространстве, занимающем шестую часть земли. Но странно, эта корочка считала себя хозяином». А где хозяин, там есть и раб. Владыка Вениамин вспоминает преподобного Симеона Нового Богослова, который объяснял происхождение рабства (и политического, и экономического) прямо от дьявола, который ожесточает одних против других. «Конечно, — пишет он, — горе можно терпеть, но оправдывать причиняющих его нельзя». И, вспоминая царя Давида, который в псалме говорит: «Когда гордится (много о себе думает и позволяет) нечестивый, то возгорается нищий», дополняет: «то есть обижаемый, бедняк подчиненный… И тогда происходит революция».

Еще в 1905 году, наблюдая картину горящих усадеб в селе Софьинка Тамбовской губернии, он чувствовал надвигающуюся беду. Владыка вспоминает: «Однажды летом после будничной вечерни вместе с отцом Николаем вышел из храма за ограду. Перед нами раскрывалась полукругом панорама на десяток верст. Вечер был прекрасный, тихий, ясный. И видим мы, как в разных местах за горизонтом поднимаются до неба зловещие темно-багровые столбы дыма от пожарищ: это горели имения. Остановились мы на взгорье у храма молча. Смутно было на душе: надвигалось с этим страшным дымом на нашу страну что-то грозное… И не знал, что ответить себе на свои невеселые думы. И вдруг пронеслись в голове слова Христовы: надлежит всему этому быть (ср.: Мф. 24, 6)! Надлежит… Неизбежно в путях истории человечества и Промысла Божия. И никто этого мирового процесса остановить не в силах, ибо — "надлежит". А если ранее предсказано "надлежит", то не нужно чрезмерно удивляться и страшиться. И стало спокойно на душе. Сейчас же затем пришли другие мысли, как бы произнесенные кем-то в сердце и уме: — И что ты особенно этим терзаешься? Разве же ты управляешь миром? Есть Бог, Который всем правит, на Него и положись. И всякий делает свое дело. Довольно этого с тебя! Я совсем умирился. И часто потом приходили мне эти мысли, открывшиеся на горе у церкви». «И в самом деле, — продолжает он в другом месте, вспоминая свои думы на горе у сельской церкви. — Если мы веруем, что над всем есть Промысл Божий, если мы повторяем евангельское слово: и волос с головы не падет без воли Божией (ср.: Мф. 10, 29, 30; Лк. 21, 18; Деян. 27, 34), так неужели такое колоссальное событие, как революция, случилось без этой воли? Недопустима даже самая мысль об этом».