Солярис покинул Кайману, проведя во дворце пять дней, отведённых для фертильности Найи.

Она не находила в себе сил выйти из покоев. Завтрак оставался нетронутым на столе у окна, а незажжённые свечи в канделябре лишь сгущали мрачную атмосферу.

С суровой решимостью Найя села за стол, вглядываясь сквозь стекло, отчаянно ища хоть какой-то проблеск надежды. Низменности, покрытые мелким песком, и зелёные заросли джунглей придавали пейзажу нотку дикой красоты, а накатывающий сверху прилив, бурлящий высоко над головой, создавал живую, завораживающую картину. Среди этого хаоса Найя находила утешение в ритмичном стуке капель дождя и редких раскатах грома. Торжественность момента идеально соответствовала её настроению.

В дверь тихо постучали.

Ответа не последовало, и спустя мгновение дверь приоткрылась. Вошёл отец в халате цвета мха; гипсофилы в его тёмных волосах добавляли образу хрупкости.

Найя не была настроена на визиты — даже его.

— Зачем ты пришёл, отец?

— Ты сутками не выходишь из своей опочивальни. Я решил, что здесь так же тоскливо, как и снаружи.

Он сделал плавное движение запястьем, и на стенах её комнаты развернулось завораживающее зрелище: расцвёл гобелен из георгин — землянично-красных и лимонно-жёлтых. Контрастные цвета неприятно преобразили мрачный оттенок стен. Весёлость этого зрелища вызвала у Найи лишь отвращение.

Отец сел напротив, давая понять, что не собирается уходить в ближайшее время.

— Расскажи, что у тебя на душе, дорогая.

Найя обвела взглядом георгины. Их грациозные соцветия и опьяняющий аромат мгновенно перенесли её в те заветные моменты, когда отец нежно заправлял один из таких цветков ей за ухо.

Она склонила голову и заметила хмурую складку на его лице, заросшем щетиной.

Впервые в жизни его цветы не принесли ей ни капли радости.

— Ты всегда был на расстоянии одного зова, — прошептала она. — И все же я должна поверить, что ты ничего не знал?

Он нахмурился.

— Найя, с тобой всё в порядке?

В груди взорвался целый спектр эмоций. Сила этого чувства перехватила дыхание.

— Ты притворялся, что не ведаешь о четырёх ночах, когда Ракса провожал Соляриса в мою спальню? Или о той ночи в библиотеке?

Он промолчал.

Найя была готова к холодному, оглушающему молчанию со стороны Миры, Марины или Соляриса — но только не от отца.

Ком подкатил к горлу, грозя пролиться слезами.

Его взгляд упал на поверхность стола.

— Что держит тебя здесь, в Каймане? Говори правду. Скажи, почему ты никогда не идешь против неё! — потребовала Найя. — Ты обязан мне объяснение. Я заслуживаю хотя бы этого.

Он глубоко вздохнул, выдержав долгую паузу, прежде чем заговорить — спокойно и мягко.

— Лорд Кассиан и я когда-то были близкими друзьями.

Найя моргнула. Подобное укладывалось в её сознании с трудом.

— История стара как мир. Я полюбил смертную. Мы поженились, и она забеременела.

Найя едва слышно ахнула.

— Но я так и не увидел своего первого ребёнка. Она попала в перекрёстный огонь битвы твоей матери и Левины, пронесшейся по Земле Смертных. Кажется, они называют это Войной Приливов.

Его взгляд подёрнулся дымкой, и Найя поняла: он сейчас далеко в прошлом. В его глазах жило бремя скорби, тоска и мучительная боль. Стыд опалил её — как она могла не замечать этого раньше?

— Мы жили на клочке земли, который я создал посреди моря Каймана. Спустя годы на остров прибыли мореплаватели, и мы превратили его в деревню. Она стала известна как остров Нохеалани. Мира подняла волну в море, а Левина обрушила свои молнии, превратив остров в поле битвы. Жители погибли. Я пытался спасти их, но разрушения оказались слишком велики. Когда я нашёл свою возлюбленную среди обломков… — он с шумом втянул воздух. — Разъярённый, я отправился на Землю Мёртвых, чтобы вернуть ее. Кассиан не позволил. Есть правила, которым мы должны следовать ради сохранения порядка, сказал он мне. Я ожидал услышать такую чепуху от члена Совета, и не будь я в таком состоянии, я бы согласился. Но ярость, отчаяние и бесконечная преданность заставили меня ворваться через его зловещие врата в поисках жены и ребёнка.

Сердце Найи бешено колотилось, она не сводила с него глаз.

— Ты нашёл их?

Он слегка кивнул, глядя на свои руки, лежавшие на коленях.

— Нашёл. Прежде чем Кассиан успел поймать меня, я забрал их из Земли Мёртвых.

Подобное было запрещёно без одобрения Высшей Богини Судьбы, без обмена душой с Кассианом, Высшим Богом Смерти, и согласия Высшнй Богини Жизни и Баланса.

Он поднял подбородок, глядя на неё, и закусил губу. Помолчав, продолжил:

— Кассиан быстро нашёл нас и вернул её и моего ребёнка обратно в свои владения. В ответ я обвинил в своей страшной участи твою мать — ведь именно её атака опустошила мой остров — и немедленно разыскал её, чтобы заставить заплатить. Горе и ненависть ослепили меня. Когда я вернулся на остров и увидел Левину и Миру, всё ещё сражавшихся среди руин моего дома, на трупах тех, кем я дорожил, — я сломался.

Найя прижала руку к груди; сердце болело от осознания всех мук и страданий, выпавших на долю отца. Губы дрожали, она едва сдерживала слёзы, мечтая обнять его и разделить его печаль.

— Я почти успел похоронить их, закопав на сотню футов под землю, когда появился Кассиан и наказал нас всех. Он проклял Миру, заточив под морем, Левину — в жерле вулкана, а меня приковал к той, кто отняла у меня любовь всей жизни. Совет не согласился с тем, что степень наказания превышает преступление, но Кассиан убедил их, что моя душевная мука будет куда сильнее любой физической боли, которую могла бы причинить его тюрьма.

Изучая лицо отца, Найя почувствовала, как в ней закипает глубокая враждебность. Он пришёл в Кайману не ослеплённым. Он прекрасно знал, насколько ужасна Мира.

— Почему же тогда ты завёл с ней детей? — огрызнулась Найя. — Мира — монстр! Что? Ты был одинок? Или искренне её полюбил?

Где-то в глубине души она надеялась, что в Мире есть хоть какая-то скрытая, искупающая черта, покорившая сердце её отца.

Он нахмурился.

— Ты понимаешь, на что намекаешь?

Слёзы жгли ей глаза.

— Никогда не существовать — и то лучше, чем снова испытать её гнев! Ты не мог не знать, что она станет чудовищной матерью. Скажи, она относится к тебе хоть немного лучше, чем ко мне?

— Я был эгоистом, — ответил он, не задумываясь. — Я хотел узнать, каково это — держать на руках своего ребёнка, любить кого-то больше себя. Я знал, что Мира хочет ребёнка лишь для того, чтобы снять проклятие, но мне было всё равно.

Найя горько усмехнулась, игнорируя болезненный укол нежности, который вызвали его слова. В глубине души она всё это понимала. Но всё равно спросила:

— Ну и как? Получил, чего хотел?

Он протянул руку через стол и взял её за руку. Его нежное прикосновение проникло в саму душу, растапливая горечь.

— Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя, Найя. С самого первого твоего вздоха. Я знал, что смогу полюбить тебя так сильно, что этого хватит, чтобы компенсировать отсутствие любви твоей матери.

Найя поверила ему. Больше, чем кому-либо в своей жизни.

— Ты спрашиваешь, почему я не вмешиваюсь, — сказал он. — А всё потому, что мне запрещёно наносить ущерб Мире. Если я сделаю это, Кассиан отведет меня в Землю Мёртвых, где я буду навечно заключён в Моросе.

За минувшие века Совет приговорил к Моросу немало богов за самые разные преступления.

Эндер, бывший Высший Бог Зимы, ненавидел смертных и наслал на их земли вечную зиму. Это переполнило Землю Мёртвых душами. Мольбы, полные презрения и проклятий, обрушились на Высшую Богиню Судьбы. Смертные плевали на её имя, виня её в своих бедах — потере близких, скота, средств к существованию. В итоге Совет наказал Эндера за злоупотребление титулом, отправив в Морос. Это была тюрьма в огненных глубинах Земли Мёртвых, которой управлял сам Кассиан. Смерть не была обязательным условием для заключения.

Одна мысль о том, что такая участь может постичь отца, заставила Найю содрогнуться.

Охватившее её чувство беспомощности и никчёмности было всепоглощающим. Каким бы адским местом ни был этот Морос, она потеряет отца навсегда, если он хоть раз нарушит правила.

Она сжала его руку крепче, боясь, что боги вырвут его из её рук, стоит ей ослабить хватку.

Страх, бегущий по венам, разгорался подобно лесному пожару, пожирающему всё на своем пути.

Дни, проведённые с ним, внезапно показались ей сочтёнными.

— Мне это не нравится, отец.

— Ничего не случилось, милая, — он тихо рассмеялся. — Я здесь, с тобой. Не волнуйся.

Он был её единственным лучом света во тьме, окутывавшей жизнь. Каждая мягкая улыбка, каждая распустившаяся георгина; низкий рокот его смеха и нежное прикосновение к прядям её волос; яркий солнечный свет посреди суровой зимы — маяк для её надежды и постоянной любви, за которую она цеплялась изо всех сил.

Ей нужно было, чтобы он был рядом, был вокруг, всегда в пределах досягаемости.