В дверь опочивальни Найи постучали.

— Леди Найя, к вам лорд Солярис.

Найя не подняла глаз на Джианну и не проронила ни слова.

Дверь скрипнула. Послышалось шарканье ног. Джианна поспешила удалиться.

Крупная фигура Соляриса шагнула в тёплый свет свечей, зажжённых в её покоях.

Найя не удостоила его вниманием, продолжая нанизывать морские ракушки на нить, сидя у своего туалетного столика. Выдвижные ящики были полны ими — результат бесконечных прогулок по бескрайним берегам Кайманы. Это было единственное, что помогало ей хоть немного успокоиться после того, как отец покинул её спальню.

— Найя, — тихо произнёс Солярис, стоя рядом.

Раздражение, словно горячая волна, поднялось у Найи по загривку, опалив кончики ушей. Сжав зубы, она спросила:

— Что тебе нужно?

— Я надеюсь, ты понимаешь…

— Уходи. — У неё не было ни малейшего желания слушать его оправдания.

— Мне жаль, любимая.

Ее пальцы судорожно сжались на ракушке, пока она с усилием проталкивала соломинку сквозь крошечное отверстие.

— Хорошо. Я прощаю тебя.

— Не делай этого.

— Чего именно?

— Не отгораживайся от меня.

Ракушка выскользнула из пальцев.

Она резко вскинула голову. Отражение лунного света, проникающего сквозь мансардное окно, отразилось на его нахмуренном лбу, а в глазах читалась мучительная боль.

— Ты глупец, если ждешь иного после всего случившегося.

Он поморщился от язвительного тона её голоса.

— Я не могу пойти против воли твоей матери.

Найя с грохотом швырнула недоделанный браслет на столик и вскочила. Ракушки рассыпались, застучав по её ступням и разлетаясь по полу из лунного камня.

— Ты месяцами ослушиваешься её приказов! Мы должны делить ложе, но мы этого не делаем!

Его взгляд, направленный на неё, стал жёстким.

— Это другое.

— Насильно принуждать меня к чему-либо ничем не отличается от того, чтобы смотреть, как я тону, Солярис.

— Мы боги, Найя, мы не можем умереть, — с горечью бросил он.

Она сжала кулаки по бокам, ярость застлала ей зрение.

— Пусть мы бессмертны, это не значит, что мы не чувствуем боли!

— Ты стойкая. — Он смотрел прямо на неё, но она никогда прежде не чувствовала себя настолько незаметной в его присутствии.

Она сглотнула комок, подступивший к горлу, — с нее было довольно слёз на сегодня.

— То, что я стойкая, не значит, что я сделана из камня! Ты украл банку и бросил меня на произвол судьбы, чтобы я расплачивалась за последствия. Доверие бывает разным, и моё разбилось вдребезги, пока ты сидел молча и смотрел, как она наказывает меня за то, что сделал ты. Я не желаю иметь близость с мужчиной, лишённым чести.

Боль от её слов отразилась на его лице. Напряжение заиграло желваками на скулах.

Он развернулся, уперешись руками в бока.

Долгая минута прошла в тяжёлом молчании.

— Ты знаешь, что нас ждёт, — сказал он, стараясь придать голосу спокойствие. — Мы должны стать мужем и женой…

Она издала циничный смешок.

— Давай не будем обманывать себя, думая, что мы влюблены. До нашего восьмисотого дня рождения давай жить собственной жизнью.

Солярис изучал её, и она понимала: он пытается заглянуть за завесу её злости, чтобы понять, всерьёз ли она это сказала.

Слёзы защипали нос, но Найя упрямо сжала губы в тонкую линию.

Всякий раз, когда его взгляд падал на неё, в нём читалась мягкость, но теперь, по мере того как его губы сжимались, эта привычная нежность медленно исчезала.

— Что ж, хорошо, любимая, — его голос прозвучал сухо и жёстко. — Если ты действительно этого хочешь, пусть будет так.

Он круто развернулся и вихрем вылетел из опочивальни.

В следующем месяце Марина покинула Кайману.

Как слышала Найя из шепотков слуг в коридоре тем утром, она отправилась, чтобы стать следующей Высшей Богиней Ночи.

Найя искала утешения в заброшенной бухте вместе с отцом. Место, куда они веками сбегали, чтобы наблюдать за вереницами фонариков, плывущих по небу — смертные каждый год запускали их в море во время Фестиваля Летнего Солнцестояния.

Найя ступила с мощёной дороги на траву, сняв обувь. Здесь пролегала тропа, протоптанная только их с отцом ногами.

Она нашла его лежащим на спине под хлебным деревом, руки лениво закинуты за голову, взгляд устремлён в небо. Небо кишело крупными бычьими акулами — живое полотно из гладких, перламутрово-серых брюх. В это время года сотни этих величественных созданий мигрировали, готовясь к брачному сезону.

Найя устроилась рядом, ворочаясь в песке, пока не нашла удобную позу. Воздух был пропитан запахом солёной воды и цветочным ароматом её отца.

Она искоса взглянула на него. Сегодня в его тёмных прядях были вплетены крошечные розовые цветы с бахромчатыми лепестками. Это были одни из его любимых, которые он называл гвоздиками. Цветы, которые он часто вплетал в волосы Марины, когда та была ребёнком. Слишком гордая, чтобы просить, она всегда срывала один с его локонов и любовалась им. Отец улыбался, и лёгким взмахом запястья заставлял десятки таких же расцветать в причёске Марины.

Найя прикусила щёку, гадая, куда же делась её младшая сестра. Как можно стать достаточно сильной, чтобы одержать верх над Высшим Божеством?

— Ты случайно не знаешь, куда ушла Марина? — спросила она.

Отец не открыл глаз, его выражение лица оставалось безмятежным.

— Чтобы стать Высшей Богиней, нужны интеллект, сила и почитатели. Уверен, она отправилась на Землю Смертных, чтобы разнести весть о своём имени.

Найя зарылась пальцами в прохладный песок, следя глазами за акулой поменьше, пробиравшейся сквозь стаю гигантов.

— Ты скучаешь по этому?

Она слышала истории об отце из сплетен слуг и стражи. Вэйл, Высший Бог Природы — как от его слёз прорастали деревья, а смех раскрашивал поля дикими цветами. Он бродил по Земле Смертных, украшая острова и горы рощами и стеблями золотистой травы.

Говорили, именно его щедрость по отношению к смертным заточила его в Каймане — за то, что превращал гнилую почву в плодородную, делая её пригодной для урожая; за то, что раскалывал горы, чтобы разделить воюющие деревни. Чем громче разносилась молва о его имени, тем сильнее приходили в ярость другие боги, чьи имена постепенно предавались забвению.

Несмотря на его славу, у Найи никогда не хватало смелости попросить его рассказать эти истории напрямую. Порой в его глазах проскальзывало выражение разлада. Некоторые вещи лучше оставить в прошлом.

— Я скучаю по свободе, — ответил он. — Я никогда особо не любил оставаться на одном месте.

Должно быть, для него было пыткой так долго оставаться взаперти. Если бы у него появился хоть какой-то шанс уйти, она хотела бы, чтобы он воспользовался им, но чувствовала: он никогда так не поступит, пока она едва способна постоять за себя сама.

— Отец, — тихо сказала она. — Мне очень жаль, что я не могу постоять за себя.

— Тебе не нужно говорить ничего подобного. Это мне, дорогая, жаль.

Он сел и потянулся в карман своих брюк под изумрудным плащом.

Она села рядом, заинтригованная.

Он протянул ей заколку, увенчанную золотой бабочкой.

Она уставилась на неё, качая головой.

— Это ещё зачем?

— Подарок для тебя. — Он протянул руку дальше, жестом приглашая её принять дар. — Её зовут Рен.

Найя приняла изящное украшение, пропуская тонкие цепочки кисточек сквозь пальцы.

— Почему ты дал своей заколке имя?

— Потому что Рен — особенная заколка. — Отец подался ближе и дохнул на бабочку; тёплое дыхание увлажнило кожу на её руках.

Найя вскрикнула, когда глянцевые крылышки затрепетали, оживая.

Отец рассмеялся.

— Рен нашла меня во время моих странствий — приземлилась прямо на плечо. Я часто чувствовал себя одиноко, и Рен никогда не покидала меня.

Крылья Рен плавно заскользили, совершая завораживающее движение, перебираясь на большой палец. Ощущение крошечных ножек пощекотало руку.

— Я не понимаю. Почему теперь это заколка?

— Жизнь бабочки в среднем длится четыре недели, поэтому, естественно, Рен начала угасать. Меня тревожил такой короткий век, а я больше не хотел идти своим путем в одиночестве. — Он выдохнул. — Я превратил Рен в реликвию, чтобы сохранить навсегда.

— Ты создал реликвию, чтобы утолить своё одиночество? — Найя хихикнула.

— Да, именно так.

Найя вглядывалась в лицо отца, её улыбка угасала, уступая место заметным признакам его печали — подёрнутому влагой взгляду, слабой улыбке, застывшей на губах.

— Теперь Рен твоя. Чтобы защищать тебя, когда я не смогу. Ты должна позвать её по имени, если понадобится помощь. Понимаешь?

Унижение опалило щёки, напрягая мышцы плеч.

— Ты считаешь меня настолько неспособной защитить себя, что чувствуешь необходимость дать мне оружие?

— Нет ничего плохого в том, чтобы полагаться на небольшую помощь тех, кому доверяешь. Никто, даже Высшие Божества, не могут делать всё в одиночку. Считай Рен своей первой компаньонкой.

На сердце потеплело, его слова смыли остатки неуверенности. Она все ещё могла быть сильной, просто иначе, чем другие.

Рен переползла на тыльную сторону ладони, преодолевая горки её костяшек.

Эта заколка была частицей отца, которую она могла хранить вечно.

Она улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

— Спасибо, Отец. Я буду беречь Рен всегда.

Одним взмахом его запястья из-за её уха выросла георгина. Она коснулась пальцами бархатисто-мягких лепестков.

— Я уже не рбенок, Отец. Тебе не обязательно…

— Сколько бы лет тебе ни было, Найя, я всегда буду выращивать для тебя цветы, — солнечный свет путался вокруг него, а ветерок откинул пряди со лба. — Я люблю тебя, дорогая, сильнее, чем сама земля.

С Рен закреплённой в косе её серебристых волос, Найя с отцом направились обратно во дворец.

Через минуту после начала ужина и игры в шахматы в большом зале — их любимой игры — Мира позвала его в тронный зал.

Именно так Найя оказалась сидящей напротив тройняшек, заканчивая свою трапезу.

Темой разговоров в стенах дворца был приезд Соляриса. Слуги, снующие туда-сюда, шептались об этом. Немногие родственники, занимавшие места за столиками поодаль, упоминали его. Найя с трудом могла поверить, что прошёл уже месяц с того неприятного столкновения в её спальне.

Астрид прищёлкнула языком.

— Прошли недели с тех пор, как лорд Солярис в последний раз был в королевстве. Если подумать, это не имеет особого смысла. Стоит только как следует удовлетворить, у всех мужчин появляется одна цель.

Найя продолжала есть свой хлеб на закваске, как будто не слышала пошлого комментария Астрид.

— Сплетни слуг меня развлекают, дорогая сестра. Говорят, Солярис проникает в твою опочивальню по ночам и появляется лишь в ранние утренние часы, — продолжала Астрид в задумчивом, издевательском тоне. — Удовлетворять мужчину — задача не из лёгких. Хотя я справляюсь с этим превосходно, так что мне неведомо, каково это — чувствовать безмолвное отвержение.

Найя вскинула глаза на Астрид, её щеки горели.

— Я не жду, что он будет жить в Каймане, чтобы поклоняться моему влагалищу.

Векс, сидевший рядом с Астрид, выплюнул вино, хихикая.

— Похоже, ты задела за живое нашу дорогую сестру, Астрид.

Злобная улыбка растянула рот Астрид.

— Лорд Солярис — привлекательный мужчина с молодым аппетитом. Ты ведь не думаешь, что он верен только тебе?

Сердце Найи замерло. При мысли о нём с кем-то другим она нахмурилась. Не из ревности, а потому что казалось, будто целая вечность прошла с тех пор, как они нормально разговаривали. Она ненавидела то, что скучает по его компании после всего случившегося.

В глазах Векса кружилась насмешка.

— Может, если бы у тебя было больше практики, ты могла бы удержать его в своей постели.

— Или, может, она просто не знает, как следует ебаться, — предположил Малик.

Взгляд Найи метнулся к нему.

Он откинулся на спинку стула, закинув руку на край, и их глаза встретились.

Она выдержала этот взгляд, надеясь раздавить его хитрую манеру, как насекомое, но стоило заглянуть глубже, как страх пробежал холодком по позвоночнику.

У Малика была болезненная страсть к убийству мелких диких животных с тех пор, как он начал ходить.

Он был богом среднего уровня, богом бойни — рождённым без совести.

Найя сжала край вилки, чтобы не вонзить её ему в шею, и запихнула в рот кусок слоёной тилапии.

Векс пожал плечами.

— Или она просто ханжа.

— Быть ханжой и не знать, как ебаться — вещи совершенно разные. — Астрид опустила подбородок, глядя на Найю сквозь серебристые ресницы. — Тебе нужна демонстрация, дорогая сестренка? — Её локти уперлись в стол, эта поза приподняла грудь, притягивая любой взгляд. — Я была бы счастлива показать.

Как богиня красоты и соблазна среднего уровня, она была в этом специалистом. Часто расхаживая по дворцу в вызывающих нарядах, она каждую ночь оказывалась на коленях нового божества; искушала женатых и забавлялась со смертными. Астрид создала себе имя Соблазнительницы Кайманы.

В паре с Вексом, также богом красоты среднего уровня, они представляли собой пугающий дуэт. Они могли рушить королевства и завоевывать земли одними лишь своими безупречными лицами и коварными методами.

Найя поднялась из-за стола.

Если она просидит с Астрид ещё минуту, это закончится тем, что она будет сдирать осколки камня стола с лица сестры.

— Спасибо за ваши советы, — Найя кивнула на прощание и ушла. Завтрак тяжело ворочался в желудке, грозя вернуться обратно, пока вульгарность Астрид не давала ей покоя.

Проходя привычным путём через внутренний двор, Найя размышляла о дискомфорте от их разговора. Не потому, что он касался Соляриса, а из-за самого акта совокупления. То, как Астрид говорила о сексе, было эротично и бессмысленно. Форма простого удовольствия и развлечения.

Когда Найя фантазировала о близости, это было чувственно, уязвимо; способ выразить любовь к другому человеку так, как не могли слова.

Она жаждала найти того, кого полюбит, быть любимой в ответ; того, с кем могла бы поделиться самыми сокровенными частями себя; того, в ком никогда не пришлось бы сомневаться; кто заступился бы за неё, когда нужно, кто смотрел бы на неё так, будто она соткана из солнца.

Найя верила, что её человек где-то там, ждёт её.

Она осталась в дворцовой библиотеке с горами книг до конца дня. Её утешением были пыльные страницы и потёртые корешки; дымящаяся чашка ромашкового чая при янтарном свете свечей, чтение о Земле Смертных — культурах и странах, войнах и правительствах, науке и религии, ландшафтах и всех животных, что её населяли.

Её мечтой было ступить на землю смертных. ещё в ранние годы, когда отец впервые рассказал ей о ней, за грудиной поселилось нестерпимое желание уйти. Она понятия не имела куда, но знала: она не принадлежит этому миру под водой. Что-то ждало её наверху.

Она была погружена в изучение медицинской анатомии их смертной плоти — как при травмах требовались недели или даже месяцы, чтобы исцелиться; как некоторые раны могли стать фатальными и погубить их. Она узнала о лекарствах и личностях, известных как доктора, способных лечить раны и переломы лишь знаниями и инструментами. Упорство смертных бесконечно восхищало её, несмотря на то, насколько хрупким видом они были.

Найя была благодарна за свое бессмертие. Было привилегией не жить в постоянном страхе, что она проснётся и обнаружит, что её органы отказали по какой-то неизвестной причине. Как смертные не сходят с ума от паранойи каждый день? Было удивительно, сколько всего могло нанести такой существенный урон сосудам, несущим их по жизнь.

Она сделала глоток тёплого чая, когда порыв ветра прошёлся по волосам.

Знакомый зуд силы прорезал воздух, обостряя чувства Найи. Она больше не была одна.

Найя опустила чашку на стол рядом с кожаным диванчиком, на котором свернулась калачиком. Прямо перед ней, в тенях между проходами книжных шкафов от пола до потолка, стояла Мира, а рядом с ней — Солярис.

Они шагнули в свет комнаты. Воздух застыл в лёгких Найи.

Она внимательно посмотрела на них.

Мира стояла перед Солярисом, острый блеск её бледных глаз сиял в свете свечей, пока она сверлила Найю взглядом.

Солярис стоял, опустив голову, избегая глаз Найи.

Учитывая время месяца, Найя могла предположить, почему Мира появилась вместе с ним. Ужас сжал горло. По побеждённому виду Соляриса было ясно: каким-то образом Ракса выяснил, что они обманывали его, когда должны были делить ложе.

Найя захлопнула книгу на коленях и поднялась с диванчика, выпрямив спину, чтобы побороть порыв в теле, умолявший её бежать. Она отказывалась съёживаться и доставлять Мире удовольствие.

Бросив на неё прямой взгляд, Найя спросила:

— А если я не желаю делить с ним ложе?

Губы Миры, накрашенные цветом сливы, дрогнули.

— С чего ты взяла, что у тебя есть выбор?

Найя сжала челюсти.

— Это моё тело.

— Твоё тело было приведено в этот мир мной, — заявила Мира как нечто само собой разумеющееся.

Найя усмехнулась, грудь сжало.

— Ты намекаешь, что раз ты дала мне жизнь, я принадлежу тебе?

— Именно.

Обида отозвалась тяжёлым ударом в сердце Найи. Кончик носа горел, и против воли зрение затуманилось от слёз.

— А если я не стану? — она выдавила слова сквозь стиснутые зубы.

Мира склонила голову, жест был покровительственным. Движение заставило звенеть драгоценные камни, вплетённые в её серебристые пряди.

— Тогда я заставлю тебя.

Поражение опустошило Найю при мысли обо всех тех ужасных способах, которыми Мира могла принудить её к близости с Солярисом, если она откажется. Сопротивление принесло бы лишь больше травм и боли им обоим.

Найя перевела взгляд на Соляриса, анализируя его подавленную, покорную манеру и остекленевший, отрешённый взгляд. Мира как-то высосала из него душу.

Найя прошла небольшое расстояние к нему, имитируя элегантное самообладание и грацию своего отца. Плач и борьба лишь затянули бы ситуацию и дали бы Мире повод унизить её.

Солярис смотрел на неё настороженно, глаза были полны сомнений.

Найя схватила его за руку. Она была словно речной камень, раскалённый под летним солнцем. У неё не было желания прикасаться к нему, отдавать ему эту часть себя, но он всё ещё был тем мальчиком, которого она знала с детства. Несмотря на его неудачи, у него было доброе сердце, и на данный момент этого должно было хватить.

Солярис рассматривал её с напряжённым выражением, неохотно отвечая на прикосновение. Что-то в этом напомнило ей ребёнка. Как она наблюдала за детьми в деревне, когда они смотрели на своих матерей, если им приказывали сделать то, чего они не хотели.

Что они с Солярисом сделали, чтобы заслужить такую невыносимую жизнь? Это несправедливо. С какой стороны ни посмотри, Найя не могла постичь причину или цель их существования. Смертные с их стеклянными оболочками кожи находили причины жить каждый день. Какой был смысл в бессмертии, когда её судьбой была вечность страданий?

С дрожащими губами Найя один раз кивнула Солярису, давая согласие. Он замешкался, его взгляд метнулся над головой Найи на Миру.

Найя знала: та не уйдет, пока не увидит акт сама.

Желчь подкатила к горлу, когда Найя положила ладонь на теплую грудь Соляриса, увлекая его, пока его спина не встретилась с книжным шкафом.

Его взгляд, полный опасений, упал на неё. «Я не хочу этого делать», — говорил он.

— Здесь только мы, — прошептала она.

Он обхватил её щёку, в его прикосновении сквозило мучение.

— Прошу прощения, любимая.

В его словах она слышала жестокое, мучительное взаимное смирение.

Солярис поцеловал её, и Найя уплыла куда-то далеко. Далеко от ощущения его рук, задирающих бархатное платье и находящих опору на задней стороне её бедёр.

Он поднял её и развернул их обоих. Её лопатки вжались в корешки книг. Она заставила себя закрыть глаза, чтобы не видеть Миру, стоящую в тенях и наблюдающую.

Солярис провел губами по её линии челюсти к ключице.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал? — она почувствовала, как он пробормотал это на её коже.

Она знала, о чём он спрашивает. Его намерением было подготовить её тело, но, в извращенном смысле, Найя предвкушала обещанную физическую боль. Тело может терпеть лишь одну форму боли. Она читала это в своей книге всего несколько минут назад. Боль, которая заменит мучения, пронзающие её грудь.

Найя не нравилась ненависть, захлёстывавшая её, пуская в ней корни. Ей нужно было сосредоточиться на чём-то другом; заглушить ярость и опасное желание сжечь Кайману и всё, что принадлежало Мире, дотла.

— Нет.

Солярис расстегнул брюки и вошёл в неё.

Она прикусила губу, чтобы сдержать вскрик от жжения между ног. Внезапное вторжение заставило её тело напрячься прижавшись к нему, вокруг него.

Вся уверенность и грация, к которым она взывала ранее, испарились, когда мозг осознал, что они соединились — в день её фертильности.

Рот Соляриса прижался к её уху; его дыхание стало неровным, а толчки ускорились.

Она беззвучно плакала, уткнувшись лицом в складку его плеча. Дрожь сотрясла его, и он стал вялым, прижимаясь к ней. Тёплая жидкость сочилась по внутренней стороне бедра, когда её ноги затряслись.

Она удерживала себя на локтях, опираясь на книжную полку. Он отстранился и отошел, давая ей пространство.

Найя взглянула в тени за спиной Соляриса. Мира исчезла.

Осознав это, ноги Найи подкосились, она свернулась калачиком, уткнувшись лбом в прохладный пол.

— Я не хочу ребёнка, — вырвалось у неё в рыдании.

Солярис опустился на колени. Он не приложил утешающей руки на спину и не попытался заключить её в объятия.

— Я тоже не хочу ребёнка. Не таким образом.

Нежный голос стал обжигающим ветром для пылающего пламени её эмоций, усиливая её ярость.

Она резко подняла голову, чтобы посмотреть на него сквозь влажные ресницы. Красный цвет исказил ей зрение.

— Тогда почему ты никогда ничего не говоришь? Ты нем! Всегда!

Она встала на ноги, игнорируя острую боль между ног. Он поднялся вместе с ней, и она толкнула его в книжный шкаф.

— Ты делаешь то, о чем они просят! Правильно или неправильно, это не имеет значения! Почему ты никогда не выступаешь против?

Его кулаки сжались, натягивая мышцы рук, он держал лицо под углом, словно пытался физически отразить её словесную атаку.

Внутренние стороны бёдер терлись друг о друга, когда она отступала, её кожа была липкой — напоминание о том, как ребёнок мог зарождаться в её утробе в этот самый миг.

Стены библиотеки, казалось, обрушивались на неё. Дыхание стало неровным, она запустила руки в волосы, качая головой отрицая это.

— Я не забеременнею. Я отказываюсь.

Она будет смешивать настойки, искать травника или найдет место, чтобы купить чай, о котором слышала от слуг.

— Я сделаю всё, о чем ты попросишь, — голос Соляриса был жёстким, но Найя слышала дрожь под ним. — Но ты и я оба знаем: если ты сделаешь эти вещи, Мира узнает, и её наказание будет более жестоким, чем всё, что она когда-либо делала тебе.

Он был прав, и она ненавидела отвратительное чувство поражения, которое чувствовала из-за этого — как загнанный зверь, запертый в ловушке, из которой некуда бежать.

— Не притворяйся, будто тебе есть дело! — века злобы пенились у неё во рту, пока она огрызалась. — Мы боги, помнишь? Как бы она ни наказывала меня, я не могу умереть.

Прежде чем он успел отреагировать на свои же слова, брошенные ему в лицо, Найя вылетела из библиотеки.

Высшая Богиня Судьбы, молилась она, пожалуйста, не принуждай меня к этому.