Командир был неправ. Первым, что меня «впечатлило», были наши позиции. Те, с кем нам предстояло принимать бой, были похожи на команду клоунов. Это вселяло очень дурное предчувствие.

Мы прибыли к театру боевых действий ночью с 16-го на 17-е февраля. К этому моменту ситуация на фронте разительно изменилась: противник сумел адекватно среагировать на прорыв франкистов и организовать скорую переброску войск в район прорыва. Закипели напряжённые позиционные бои, в ходе которых инициатива постепенно переходила в руки республиканцев. Однако и повстанцы не собирались отступать, всё ещё пытаясь атаковать с созданного плацдарма. Одним из главных опорных пунктов стала высота Пингаррон, которая занимала господствующее положение над полем боя. Нас, как пополнение, направили именно туда.

И каково же было моё изумление, когда в выкопанных по пояс (максимум до груди) окопах мы обнаружили крайне расхристанных и заросших испанцев, среди которых невозможно было определить офицеров! Кто-то ел, кто-то играл в карты, а оружие стояло в стороне или валялось прямо на земле. Вид этого сборища мне показался до того чудовищным и нелепым, что я предположил следующее: мы ошиблись с маршрутом движения и вышли к республиканцам.

Однако нашёлся офицер, более или менее владеющий французским. Мы сумели с ним объясниться. Он показал нам наши места в траншеях и пожелал удачи в дневном бою.

Что удивительно, «дрозды» среагировали на всё происходящее гораздо менее импульсивно и возмущённо, чем я ожидал. Как оказалось, они ожидали нечто подобного и от регулярной армии. Быть может, не такой «разгромной» картины. Впрочем, как оказалось, эти солдаты были не из кадровых частей, а из недавно мобилизованных гражданских. Их некем было заменить, а командование, понимая слабость участка, направило туда именно нашу группу. И Илья Михайлович собирался оправдать возложенные на нас надежды.

– Аркадий, берёшь Никиту и с пулемётом оседлаете вон тот выступ с крутыми склонами. Эти лентяи просто не догадались протянуть до него окопы и оборудовать там пулемётное гнездо. А ведь позиция отличная, сможете вести фланкирующий огонь по всему фронту атаки. Придётся нам всем попотеть, чтобы как следует окопать вас к утру. Влад, твой фланг правый. Выбивай самых шустрых. Я по центру, Саша – ты слева. Постараемся хоть как-то организовать оборону этих… гражданских с оружием.

Сказано – сделано. Все часы перед рассветом мы провели, старательно оборудуя пулемётное гнездо.

Где-то пару часов удалось урвать на сон. Ничтожно мало, но опытные товарищи предупредили, что это ещё не самый худший вариант развития событий. А в качестве будильника себя неплохо зарекомендовали республиканские самолёты, атаковавшие наши позиции на заре.

Единственный звук, что мне удавалось воспринимать из окружающей какофонии – это рёв штурмующих нас машин и их пулемётные очереди. Я как-то разом познал целую гамму новых для себя чувств. Всё это были оттенки страха, безысходности и собственного бессилия. Сидя на дне окопа в обнимку с винтовкой и наблюдая проносящиеся над головой силуэты «крылатой смерти», я всё ждал, когда очередная очередь уже прошьёт моё тело. Пока везло.

«Дрозды» в своё время что-то говорили об авиации противника в годы Мировой войны. Из их слов выходило, что главное – это не быть пойманными самолётами на марше. Кроме того, они заверяли, что ружейно-пулемётным огнём вполне можно отогнать крылатого врага.

Но сидящий рядом со мной штабс-капитан не производил впечатления бойца с авиацией. Нет, он честно попытался пару раз открыть огонь по проносящимся с дикой скоростью противникам, но дождался лишь прицельной очереди, срезавшей бруствер. Аркадий Юрьевич чудом успел нырнуть вниз прежде, чем его тело нашпиговали свинцом. И теперь он ровно как и я, оголтело таращился перед собой с застывшим в глазах детским изумлением. Растерянность бывалого товарища как-то не вселяла уверенности.

Вот ещё один самолёт стремительно проносится над нами, в конце атаки наклонившись чуть в бок и довольно грациозно начав набирать высоту. Обзор со дна окопа, скажу вам честно, неважнецкий. Так что это первый враг, которого я успеваю рассмотреть. Похож на летающую бочку, коротенький и толстый, с белым пузом. «Смешной и несерьёзный» – проносится в голове. Да, можно сколь угодно потешаться над ним и острить, но это скорее лётчик потешается над нами, вжавшимися в землю и молящимися о спасении.

Помимо стремительно проносящихся над головой «бочонков», поливающих наши позиции пулемётным огнём, нас бомбят откуда-то сверху. Бомбардировочная авиация держится высоко в небе, и эти самолёты противника просто невозможно рассмотреть. Но вдруг, рядом с крохотными точками, в которых можно опознать бомбёров, всплывает маленькое облачко, потом ещё одно и ещё… Потом эти облачка заполняют всё пространство перед бомбардировщиками. Те меняют курс, но вот вдруг вспышка в небе – и к земле летят пылающие обломки самолёта.

– Зенитки работают! Держись, юнкер, скоро начнётся!

Я, оглушённый, с трудом понимаю слова, которые кричит мне «медведь». Но когда до меня доходит их смысл, по спине явственно пробирает холодок: так это ещё и не начало?!

Атака авиации, казалось бы, длится бесконечно. На самом же деле она отняла всего лишь час от того безумного дня, который нам ещё только предстоит пережить. Просто пока сидишь и бездейственно ждёшь «свою» пулю, ощущение времени совершенно теряется.

Выглядываем из окопа. Позиции роты, в расположение которой мы прибыли, будто бы основательно перепаханы. В нескольких местах я вижу застывшие тела. Одно из которых, я отчётливо разбираю, имеет только нижнюю половину головы. Становится дурно.

– Никита, соберись! Начинается атака!

Действительно, начинается. Со стороны противника выезжают на поле несколько машин на гусеницах, украшенные маленькими круглыми башенками, с торчащими из них короткими стволами пушек. Танки. Конечно, танки. Отсюда они выглядят несерьёзно, но я уже понимаю, что доверять внешнему виду опасно.

Между порядками боевых машин противника наступает пехота. Причём движутся республиканцы довольно плотными группами. Опять информация «дроздов» недостоверна. Впрочем, нам такое построение врага наиболее выгодно. Правда, возможно, они просто не боятся наших пулемётов, которые подавят бронированные машины большевиков.

Но танки наступают правее, уступая пехоте возможность атаковать по довольно крутым склонам высоты. Я сразу приободрился, но штабс-капитан только зло цыкнул на меня. В общем-то, он прав: недооценивать противника нельзя, а расслабляться рановато. Бой только начинается.

С обеих сторон открывает огонь артиллерия. Снова приходится залечь на дно окопов и ждать неминуемой смерти откуда-то сверху. Пехота врага же начинает чуть ли не бежать по склонам.

К нам в гнездо ныряет капитан Климов.

– Ну что, ребята, отдыхаем!? Аркадий Юрьевич, слушай внимательно: мы сейчас попробуем организовать ружейный огонь этих испанских клоунов. Ты же пока молчи. Твой пулемёт – наш козырь в рукаве, и его нужно поберечь. Когда республиканцам будет всего нечего до окопов, их артиллерия гарантированно замолчит. Тогда и бей!

Республиканцы атаковали не очень организованно, что отметил даже мой неопытный взгляд, но довольно смело. И было видно, что настроены они решительно. Именно на нашем склоне их продвижение было наиболее успешным из-за не слишком плотного (и неточного) встречного огня. За атакой противника мы наблюдали со штабсом из предусмотрительно выбитых бойниц.

Вот, наконец, артиллерия врага замолчала; пехота противника в пламенной атаке устремилась на наши позиции.

Они бежали в плотно сбитой группе, не замедляя шага под усилившимся огнём из траншей. Их товарищи падали, но основная масса устремилась на нас, в своём неудержимом беге напоминая горную лавину. Только штыки сверкали на солнце, а воины орали что-то своё на испанском. И этот, совершенно непонятный мне крик, переливался какими-то звериными оттенками. Я будто загипнотизированный смотрел на приближающуюся смерть.

– Пора!

Штабс-капитан взгромоздил свой МГ на бруствер и дал длинную очередь вдоль фронта наступающего противника. Ближние к нам республиканцы будто напоролись на стену, скошенными снопами падая на землю. Ещё одна очередь и ещё одна, бьющая во фланг и снова по фронту. Противника будто режет огромная коса; теперь уже все они залегают и пытаются вести ответный огонь.

Тут же со стороны окопов донёсся воинственный крик, и уже наши испанцы покидают свои позиции и устремляются навстречу врагу. Срабатывают какие-то потаённые животные инстинкты. Только что испытывая ужас перед атакующим врагом, но увидев, как он залёг, сознание накрывает волна ярости и желания драться. Дать бой тому, кого ты так боялся мгновение назад, поквитаться за парализующий тело страх!

Это мои эмоции и чувства, обуревавшие душу, пока я лез наверх, желая участвовать в контратаке.

– Куда!? Щенок! Здесь сиди, эти идиоты сейчас нам всё сорвут!

Аркадий Юрьевич, схватив за ногу, сдёргивает меня обратно в окоп. Ну что же, рядом с «медведем» я действительно чувствую себя щенком. И куда только делась его растерянность при налёте? Теперь рассвирепевший офицер ещё больше напоминает зверя, давшему ему прозвище: могучие руки будто стали ещё больше, грудь ходит ходуном, а взгляд стал столь яростным, словно у атакующего хищника!

Момент для контратаки был вообще-то удачным. Противник потерял свой напор, и именно в этот момент франкисты ударили, без потерь добежав до врага. Я не мог разобрать всех подробностей схватки, видел только бешеное мелькание штыков и прикладов, падающих людей. Один республиканец поднялся, пытаясь прицелиться, вскинул винтовку, но его противник, будто на лету преодолев разделяющее их пространство, страшным ударом штыка пробил тело врага насквозь. Ствол винтовки вылез из спины стрелка. Двое испанцев выронили оружие и сцепились в рукопашной схватке, мутузя друг друга кулаками. Они свалились под ноги сражающихся, и больше я их не видел. Атлетически сложенный боец с нашей стороны размахивал прикладом винтовки как дубиной, ударом в голову сбивая противника.

Атака наших соратников была столь яростной, что республиканцы поначалу попятились, подались назад. Но чей-то властный и грозный крик остановил начинающееся бегство. Построив отступивших бойцов, командир встретил пытавшихся развить успех фалангистов залпом в упор. Затем они стали бросать гранаты, взрывающиеся посреди порядков франкистов. А за спинами своих штабс-капитан никак не мог открыть убийственный пулемётный огонь, который ещё мог подарить нам скорую победу.

Тщетно. Противников было больше. Теперь уже они, организовавшись, вновь ударили, а наши союзники, растеряв весь боевой задор, попятились назад. Кто-то побежал; впрочем, их бегство кончалось в окопах, что было не так уж и плохо.

Но враги наседали. На нашем участке они уже не пытались вставать в полный рост. Нет. Залегли, открыли довольно организованный, а потому плотный огонь с близкого расстояния, который никак не позволял «медведю» вновь установить машингвер на сошки и хорошенько вдарить. А под прикрытием стрелков к нашему окопу поползли бойцы с гранатами.

И вот он, мой черёд вступить в бой. Опытные «дрозды» понимали, что наша выдвинутая вперёд позиция будет атакована, как только враг сумеет достаточно приблизиться. Мне как бойцу прикрытия, оставили половинный запас немецких гранат. У них были длинные деревянные ручки, что делало оружие довольно удобным для метания. Вот я и начал применять их по назначению, старательно раскручивая трясущимися от возбуждения руками крышки и вырывая фарфоровые шарики перед броском. Однако, взрывы моих гранат раздавались через довольно долгий промежуток времени. Как я понимаю, некоторые испанцы умудрялись отбросить от себя гранату. Одна прилетела прямо к нам, но, Слава Богу, не попала непосредственно в окоп. Зато другие полетели точнее – противники использовали уже свой боезапас, имея возможность прицелиться. Такими темпами кто-то скоро попадёт точно.

В этот момент штабс-капитан взял в свои руки и немецкие «ручные бомбы» (старое название) и управление боем.

– Юнкер, понимаю возбуждение боя, но будьте мужественны, вы же сын офицера! Ну что вы трясётесь как банный лист? Вот так вот, аккуратно, не спеша, раскручиваем колпачок, а то вы излишне суетитесь и производите операцию медленнее (это правда, я действительно в спешке срывал резьбу, приходилось отложить гранату или дольше провозиться с колпачком). Подождите, не рвите шарик. Послушайте. Как сорвёте, считаете до трёх, а потом уже бросаете. Я засёк время горения запала, оно не меньше пяти секунд.

Это похоже на злую шутку. А если граната с браком, если она взорвётся в руках?! Я посмотрел на неё так, будто впервые вижу, будто в моих руках ожившая змея.

Поймав мой взгляд, штабс-капитан лишь усмехнулся, и сорвав шарик, выждал 4 (!) секунды, а уж затем точно метнул её к встающему на ноги испанцу. Граната взорвалась в воздухе, накрыв осколками не только неудачливого гранатомётчика, но и несколько метров пространства вокруг, зацепив ещё одного противника.

Вокруг нас рвались бомбы, а «медведь» будто считая себя неуязвимым, преспокойно высовывался наружу и метал очередной «снаряд». В этот момент во мне родилась какая-то весёлая злость. Такое бывало, когда я лез в схватку со сложным противником, точно зная, что пересилю его, несмотря ни на что. Усмехнувшись нахлынувшим чувствам, аккуратно свинтил крышку, дёрнул шарик, на три высунулся из окопа и на четыре бросил гранату к ползущему врагу. Крик боли сквозь разрыв подтвердил точность попадания.

Метая вдвоём гранаты, мы с Аркадием Юрьевичем сумели отогнать противников, пытающихся взорвать нас. Правда, в один момент три человека в едином порыве устремились к окопу бегом. Я сплоховал, бросив свою М-24 как попало, не выждав времени. Но сухо треснул маузер где-то справа, в траншеях, и замахнувшийся уже испанец упал как подкошенный; его граната взорвалась рядом с ним. Владислав Михайлович помог! Ещё одного «накрыл» удачным броском «медведь». А вот третий сумел-таки забросить гранату в окоп. Он также стал добычей снайпера; его же «ручная бомба» не взорвалась. Оказалось, что смелый испанец впопыхах не привёл оружие в боевое положение. Нам повезло. Но от этого везения по коже пошёл мороз.

Последние немецкие гранаты, так удобно метавшиеся за счёт длинной ручки, полетели к тем, кто не давал штабс-капитану достать пулемёт. Несколько сбив азарт республиканских стрелков, «медведь» всё же исхитрился достать машингвер и от души приложился по противникам.

«Гранатомётная схватка» на деле заняла не более трёх минут. Но за это время я основательно выпал из общего боя, и полную картину происходящего увидел только сейчас.

Остатки роты франкистов сумели всё же отступить на исходные позиции. Укрывшись в окопах, они, наконец, открыли организованный огонь. Но республиканцы подобрались довольно близко, метров на пятьдесят. Стрельба с обеих сторон велась практически в упор и была одинаково смертельна – неглубокие окопы на таком расстоянии плохо защищали. Кроме того, республиканцев было больше. Им остался финальный бросок, и тогда их преимущество в численности станет решающим.

И вот он, крик человека, сумевшего остановить «красных», когда те уже готовы были бежать. Вот он, высокий и крепкий мужчина, неистово бросается вперёд, а за ним поднимается с диким победным криком вся цепь.

И в то же мгновение знакомый треск маузера справа. Командир «красных» падает вперёд, будто силясь продолжить свой бег. Одновременно с этим, по поднявшимся в атаку испанцам открывает убийственный фланкирующий огонь «медведь». Один пулемёт – это не так много, но у нас позиция с идеальным обстрелом. Убийственно-точная стрельба штабс-капитана находит всё новые цели.

Задние ряды республиканцев начинают отползать, а потом и вовсе в рост бежать назад. Аркадий Юрьевич не ведёт по убегающим стрельбу, как бы подталкивая оставшихся врагов к единственному выбору – отступить. И «красные» ломаются, начинают бегство, хоть им и оставалось всего несколько метров до цели.

Им в спину стреляют франкисты; продолжает рычать на секунду замолчавший пулемёт. Хотя что-то внутри меня категорично выступает против, я молчу. На этой войне другие законы, которые мне только предстоит постичь.

Полностью уничтожить врага не позволяет «красная» артиллерия. Её огонь заставляет нас вновь схорониться в окопах.

Итак, первый бой обошёлся нам большими потерями. Сказалась и самоубийственная контратака, и недостаточно качественная фортификация.

До нас вновь добрался Илья Михайлович. Лицо осунувшееся, белое. Голова перевязана, в районе виска повязка набухла от крови. Отвечая на немой вопрос, капитан произносит:

– Ерунда, царапина. Итак, господа, атака отбита, а от роты осталась едва ли половина личного состава. Офицеры погибли, так что руководить теперь нам. Аркадий Юрьевич, один справишься?

– Так точно, господин капитан!

– Добро. Юнкер, идём со мной, пришла пора твоего повышения.

– Господин капитан (видимо, в бою «дрозды» обращаются только по званиям), как я смогу командовать, я же не знаю языка!

– Личным примером. Послушай, никто из нас не знает языка. Сколько я и прапорщик не бились, на нас никто не обратил внимание, хоть мы и старались организовать оборону. А вот поручик сумел скорректировать стрельбу находящихся рядом. Всё удивительно просто. У него с западного фронта осталась снайперская привычка делать зарубки на винтовке после каждого попадания. Когда он в начале атаки сделал три такие зарубки, испанцы обратили на него внимание. Дальше всё просто: показав паре человек, как правильно совместить мушку с планкой прицела, и «мягко» потянуть за спуск, Владислав Михайлович сосредоточил «своих» испанцев на меткой стрельбе. И его бойцы показали лучший результат. Вот так вот, личным примером…

Когда мы прибыли на тот участок, который мне предстояло возглавить, Илья Михайлович проинструктировал меня на счёт дальнейших действий:

– Трупы уберите, своих павших пока назад. Ночью будем хоронить. Пока ещё прохладно, запахнут нескоро.… Соберите все боеприпасы, особенно гранаты, раздайте каждому равное количество. Главное – углубите окопы. Для гранат, кстати, можно сделать ниши на уровне груди. И всё быстро, не думаю, что перерыв между атаками затянется!

Испанцы вокруг смотрели на меня со странным выражением, в котором читалось усталость, обречённость, угроза и… надежда. Что же, личным примером – так вы сказали, господин капитан?

Отстёгиваю штык-нож, вонзаю в землю и выбрасываю горсть из окопа. Затем указываю на своё орудие, жестом показывая, что копаю. Получилось! Испанцы закивали, кто-то быстро сбегал за шанцевым инструментом, и мы все споро взялись углублять и расширять траншеи.

Однако, пока наша рота окапывалась, пока эвакуировали раненых и подносили боеприпасы, бой в долине не затихал. Обзор с горы был действительно великолепным; мне казалось странным, что на ней не установили какой-либо мощной артиллерии: отсюда можно было держать под огнём даже тылы «красных».

Тем не менее, отсутствие орудий никак не мешало мне наблюдать подробности ожесточённого сражения. Если высоту силы франкистов, численностью до батальона, удержали, то в долине республиканцы явно потеснили противника. На моих глазах в контратаку бросились кавалеристы, все сплошь в красных фесках. Марокканцы!

Я впервые в жизни видел (впрочем, как и многое в этот день) атаку кавалерии. Она, подобно морской волне, устремилась на противника, неудержимо катясь вперёд. Их удар, безусловно, смял бы наступающих «красных». Но в этот момент с позиций противника ударила артиллерия.

Это были не те пушки, что били по высоте с утра: совершенно иным был звук, не было разрывов снарядов на земле, среди наступающей конницы. Вместо этого прямо перед марокканцами стали всплывать те «облачка», наподобие которых отогнали сегодня самолёты противника.

Зенитки! Да, зенитные орудия, поставленные на прямую наводку, безжалостно выкашивали нашу конницу, не оставляя последним никаких шансов. По марокканцам, навскидку, работало не менее пяти стволов. Этого было достаточно, чтобы превратить порядки атакующих эскадронов в страшный клубок гибнущих людей и животных. Оставшиеся в живых разворачивали коней назад.

Принесли поздний завтрак. Есть, после увиденного, вроде бы не хотелось, но запах горячего заставил изменить решение. На рисовую кашу с мясом набросились и испанцы. Но едва ли я заглотнул пару ложек ароматного варева, как появился капитан и буквально наорал на меня. Что же, сам виноват: «дрозды» в своё время объясняли мне, что ранение в живот, если человек до этого поел, практически всегда кончается смертью. Забыл после стольких событий.

Однако попытка остановить трапезу испанцев поначалу успеха не имела. Лишь когда капитан жестами объяснил, чем опасно есть сейчас, некоторые отложили котелки в сторону. Не все. Но в конечном итоге, это было их право. Настроение этот эпизод окончательно испортил.

Мои ребята чуть приободрились, увидев, как уже наша авиация полетела бомбить позиции противника. Ну что, «красные», сейчас вы узнаете, каково нам было поутру!

Со стороны противника заговорили зенитки. Но попасть по самолётам было не так-то просто. Тем не менее, я увидел падение как минимум одной нашей машины.

Но вдруг с земли в небо, к нашим самолётам, устремились какие-то точки. По спине побежал холодок, когда я понял, что это те самые «бочонки», от которых мы прятались с утра.

Мы не могли каким-либо образом предупредить лётчиков; те же не видели приближающуюся снизу опасность.

Я не мог разглядеть подробностей воздушного боя на таком расстоянии, хотя тщетно пытался всмотреться и что-то увидеть. Когда самолёты противника поднялись на уровень наших, они открыли огонь: первые трассы ещё можно было как-то различить. Затем всё смешалось в грандиозную свалку, из которой время от времени к земле устремлялся очередной сбитый лётчик. Их было на удивление мало – три штуки на моих глазах, при такой интенсивности боя! Несколько дымящих самолётов ушло на свои аэродромы.

Но в какой-то момент из эпицентра схватки вырвалось сразу несколько точек, которые стали стремительно к нам приближаться. Я демонстративно передёрнул затвор винтовки, показывая испанцам, что на этот раз мы будем стрелять, а не жаться на дне окопов. Но ведь и у самого сердце в пятках.

…Вот они, самолёты. На более близком расстоянии я различаю, что практически у земли идёт одна из «бочек». У неё на хвосте висят сразу два моноплана. Они азартно пытаются достать противника, яростно стреляя из пулемётов. Судя по звуку и мощным трассам, преследующим «красного», пулемёты у них более солидного калибра. Но последний отчаянно маневрирует и пытается всеми силами сбить прицел наседающих врагов.

Видя это избиение и предвкушая скорую гибель вражеского лётчика в глубине души, я ему даже посочувствовал. Очень живо представилось, что чувствует пилот, находясь в машине, которую неминуемо уничтожат, без возможности даже ответить. Но именно в этот миг с неба смертельными тенями свалились ещё два самолёта противника. Они были быстрее своих врагов, которые никак не сумели среагировать. Попытки оторваться не привели к успеху: на хвосте замыкающего самолёта скрестились пулемётные трассы «красного». Наш самолёт развернуло в воздухе и в каком-то сумасшедшем вращении понесло на землю.

Второй лётчик попытался заложить крутой вираж, сманеврировать. Ему это практически удалось, двойку противников он сумел сбросить с хвоста. Но теперь я воочию убедился, что мелочей в бою не бывает: тот, кого изначально атаковали немцы (или итальянцы), сам завернул хороший вираж и устремился вдогонку. При этом он был ниже по высоте и невидим для франкиста. Его атака была столь же внезапна, как и падение «красных» с неба, и столь же эффективна: от очередей, ударивших по днищу, наш союзник загорелся прямо в небе.

Нам повезло хотя бы в том, что «красные» на этот раз не пытались нас штурмовать. Воздушный бой вскоре закончился, видимо, из-за нехватки горючего. Но на позициях противника мы наблюдаем какое-то волнение, суету. Затем на передовые позиции врага подтянулись танки. Итак, очередная атака, которую обещал нам капитан…

На этот раз атакующую пехоту на нашем участке поддерживала бронетехника. Два танка и две сотни пехотинцев против человек семидесяти оставшихся в строю франкистов. Я перекрестился, мысленно моля Господа позаботиться о маме и о прощении грехов. А судя по глазам испанцев, они уже были готовы побежать.

– Эй! Да мне плевать, что вы меня не понимаете! У вас есть гранаты (хватаю одну из них для наглядности), у вас есть оружие (вскидываю винтовку)! Но я (ткнул в себя пальцем) сражаюсь за вашу (показываю на них) землю (рука опущена к земле)! И я буду их (ткнул пальцем в сторону противника) убивать (провожу пальцем по горлу)! А вы (снова указываю на них)?

Затем разворачиваюсь лицом к врагу и начинаю целиться. У винтовки достаточная приличная дальность стрельбы. Учитывая, что «красные» снова прут толпой, попасть будет не так сложно. Гремит мой первый выстрел.

Зарубку я делать не стал, понимая, что мне не поверят. Да и не факт, что кого-то убил. Если зацепил только. Однако, главное мне удалось: испанцы собрались с мужеством и также открыли прицельный огонь.

Мы неплохо постреляли, прежде чем пулемётные очереди танков стали бить ровно под срез бруствера. В моей группе из семнадцати человек был первый погибший и двое раненых. Один тяжело в голову: считай не жилец. Теперь мы посылали пули, лишь на секунды высунувшись, практически без прицела.

Ситуацию попытался переломить штабс-капитан, открыв пулемётный огонь. Но в ответ оба танка с коротких остановок начали садить по позиции «медведя» из пушек. Маленьких, тоненьких, коротеньких – но пушек. Аркадию Юрьевичу явно приходилось несладко.

В очередной раз высунувшись из окопа, я увидел, насколько близко подобрался противник. Он был уже почти рядом; «красным» оставался финальный рывок. Наша неприцельная стрельба была совершенно не в состоянии их остановить.

Грохот моторов бронемашин, холодящий звук надвигающихся гусениц, явная дрожь земли от веса бронированных монстров (они уже не казались мне маленькими) – всё вместе сводило с ума. Уже и я сам чувствовал, как остатки мужества покидают душу. И тут над окопами послышался голос капитана. В начале, я даже не понял его, но затем слова командира подхватили остальные «дрозды»:

Мне сразу вспомнилось плавание, наша учёба, лицо мамы… И её слова, с которыми она меня напутствовала. «Вперёд, без страху! С нами Бог!» – я не пою, я только шепчу.

– Бойцы! – кричу басом, добавляя в голос сколько возможно металла.

– Гранатами! – тянусь за одной, что стоит на выемке. Остальные следуют моему примеру. – Огонь!

Гранаты летят по всему периметру траншей. «Красные», совсем уже было обнаглевшие под прикрытием танков, как раз попытались броситься вперёд, в штыки. Но наша атака эту затею сорвала.

Только танки никуда не делись. Они не стали двигаться вперёд без пехоты, поливая траншеи пулемётным огнём, иногда стреляя из пушек. Это какой-то кошмар.

И вот он, момент истины: республиканцы, бешено крича, бросаются вперёд. В последний момент мы успеваем высунуться из траншей и дать залп в упор. Но противникам оставались считанные метры, которые они преодолели уже по инерции.

Одно мгновение, и слева от меня в окоп спрыгивает первый враг. С разворота бью прикладом в челюсть. Валится, как подкошенное дерево – готов. Следующий прыгает прямо на меня, буквально прибив ногами к стенке. Его бьёт штыком в бок один из моих испанцев, и тут же гибнет от выстрела в голову.

Выхватив наган, снимаю стрелка. Боль в груди дикая, подняться сразу не удаётся. Лёжа на земле, стреляю в очередного противника, пытающегося поразить в спину одного из моих бойцов.

Истеричный крик – слева на меня бежит «красный», держа в руках винтовку с примкнутым штыком. Две пули в грудь останавливают его бег.

Ещё один республиканец с русской мосинкой в руках, умело обезоружил противника и мощным ударом насадил его на штык. Он успел развернуться ко мне лицом, но и только: стреляя с земли из нагана, я переламываю бой в пользу обороняющихся. Двое сцепились на дне траншеи, пытаясь задушить друг друга. В этот момент слева из окопа выныривает очередной «красный», вскидывает винтовку – и снова самозарядный «наган» в моих руках срабатывает быстрее врага.

В схватке на земле победил республиканец. Он вскакивает с земли и с окровавленным штыком бежит на меня. Глухой щелчок револьвера: кончились патроны! Замерев от ужаса, я наблюдаю, как ко мне приближается моя гибель.

Сухой выстрел – и несостоявшийся убийца опрокидывается назад, не добежав до меня буквально метр. Но только я поворачиваюсь лицом к спасителю, как того сзади бьют штыком. И снова смерть дышит в лицо: противник явно собирается пристрелить меня, передёргивает затвор на своей винтовке.

– А-а-а!!!

Животный страх даёт силы, я вскакиваю на ноги. Какую-то долю секунды мне подарило то, что «красный» чуть замешкался с затвором. Он вскидывает винтовку, и в тот же миг я кидаю «наган» в его лицо. Прав, тысячу раз был прав штабс-капитан, когда рассказывал мне про использование этого оружия! Враг промахнулся, прилетевший в лицо револьвер сбил прицел.

Вот он снова дёргает затвор. Бешено крича, кидаюсь вперёд, пытаясь успеть первым. Страх гонит меня, придаёт сил; пролетев за пару секунд несколько метров, я сбиваю левой рукой ствол уже поднятой винтовки. Ещё один рывок вперёд, и самый жёсткий в моей жизни хук справа находит челюсть врага. Ударил не хуже, чем прикладом: противник подламывается в коленях и падает на живот.

Хватаю «наган» и трясущимися от возбуждения руками начинаю его заряжать. Буквально на пару мгновений окопы вокруг оказываются пустыми. Не веря в то, что мы смогли отбиться от более чем вдвое превосходящих нас республиканцев, я оглядываюсь вокруг.

Сердце бешено стучит от ярко вспыхнувшей надежды: с тыла к нам на помощь идёт подкрепление, в размере не меньше роты при поддержке двух немецких танков-панцеров. Оставшиеся республиканцы устремляются навстречу: вот почему они не перебили всех в окопах!

Однако логичнее было бы встретить противника на подготовленных позициях.

Ответ на свой незаданный вопрос я наблюдаю воочию: с коротких остановок, республиканские танки расстреливают немецкие панцеры, как в тире. Огонь сразу четырёх пулемётов заставляет подмогу залечь. Да с такими бронированными монстрами «красным» ничего не страшно!

Как всё же обманчиво первое впечатление! При первом взгляде на советские машины я был совершенно не впечатлён. Немецкие же, наоборот, показались мне вблизи довольно грозными. Я рассмотрел их, когда наша группа держала путь на высоту. И вот он, совершенно противоположный результат на поле боя.

Где-то слева зрение фиксирует яркую вспышку. Мне будто показалось, что от неё устремилась к одному из танков яркая стрела. И действительно, машина «красных» дёргается, а затем практически сразу разгорается, за несколько секунд превратившись в огромный костёр.

На месте вспышки я разглядел маленькое, приземистое орудие с коротким стволом, рядом ещё одно. Оно стреляет по второму танку, но его экипаж вовремя замечает опасность. Машина делает крутой разворот и выпущенный снаряд проносится рядом; «красные» открывают ответный огонь. В этот момент залёгшие франкисты поднимаются в атаку, республиканцы устремляются навстречу. Залп по врагам в упор – и начинается штыковая схватка.

Мне не удаётся разглядеть результатов дуэли танка с артиллеристами и рукопашного боя. Справа от меня в окопе замечаю шевеление, и тут же стучит выстрел. Я успел отпрянуть в последний миг: очнулся испанец, которого я сбил прикладом в начале боя. В ответ с испуга трижды стреляю по врагу. Лишь последний патрон находит цель. Затем, не слушающейся рукой навожу ствол револьвера на противника, которого угостил ударом руки. Одну секунду я колеблюсь. Но страх побеждает великодушие, и мой палец жмёт на спуск. На ум невольно приходят книги Фенимора Купера, прочитанные в юношестве. Его могикане всегда добивали врагов.

К окопам вновь бегут республиканцы. Но теперь они именно бегут, преследуемые подкреплением франкистов. Держа наган наготове, я вжимаюсь в стенку траншеи в надежде, что меня не заметят. Мне действительно везёт, и «красные», не замедляя бега, устремляются вниз по склону. Последним ползёт танк. Ему крепко досталось: башня была развёрнута набок, пушка пробита у основания. Шёл он очень медленно, видимо, были повреждены какие-то механизмы внутри.

В этот момент мой взгляд упал на одну из уцелевших гранат, сиротливо лежащую на дне окопа. Это была немецкая М-24 с длинной ручкой. В начале атаки я видел, что ручные гранаты, попавшие на борт танков, не причинили им никакого вреда. Но всё же я решил рискнуть.

Башня была отвёрнута от меня. Сдерживая натиск франкистов, огонь вёл только курсовой пулемёт. Риск был минимален, но страх не покидал меня до конца.

Отвинтив крышку, я прикинул скорость и направление движения танка; сорвав шарик, бросил гранату туда, куда он должен был заехать секунды через три. Всё получилось! Негромкий взрыв раздался под днищем; машина дёрнулась и остановилась. Несколько секунд спустя из неё повалил дым. Ликуя в душе, я подумал, что экипаж не сможет выбраться, как это случилось с подбитым из орудия танком. Но откинулся люк, густо повалил дым. Показался танкист; надрывно кашляя, он кубарем свалился с брони. Беру его на прицел «нагана».

Но в этот миг танкист бешено заорал: «Коля!» Он бросился обратно, к бронемашине, очевидно, надеясь спасти кого-то из экипажа. Я же опешил от крика на родном языке. «Красный» уже тянул кого-то из люка за руки, но в этот момент раздался оглушительный взрыв, и на месте танка будто вырос огненный цветок… Всё было кончено.