Выруливаю «хорьх» к аэродрому. Всё, последний рывок. Метров за сто до проходных средняя машина засигналила. Всё правильно, завозить грузовики с бомбами на рулёжку, где через несколько минут начнётся перестрелка, я не рискнул. Средняя машина тянула на тросе замыкающий грузовик: водитель вовремя пережёг сцепление, и теперь из-под капота заглохшего «опеля» пошёл густой дым. Должно сработать.

Операция по перехвату колонны прошла как по нотам. Немцы, двигающиеся привычным маршрутом, обнаружили на своём пути оберштаммфюрера СС, активно размахивающего руками и указывающего на раненых, сложенных у дороги. Среди них с индивидуальными перевязочными пакетами сновали ещё два бойца, оказывая страдальцам первую помощь.

Дисциплинированные германцы всё же не решились проехать мимо, командир группы попытался вызвать помощь по радиосвязи. Но успел лишь назвать свой позывной в эфир, как ребро моей ладони обрушилось в район затылка, под основание шеи. Оставшихся членов экипажа я снял ножом.

В это же время погибли водители и бойцы сопровождения. Последние великодушно решились помочь перенести раненых, но те неожиданно набросились на них. Не успевших среагировать водителей достали прямо в открытых кабинах…

А вот теперь начинается самая ответственная и сложная часть операции.

До проходных остаётся не более 50 метров. Пора.

Педаль газа до упора в пол. Броневик сносит не до конца поднявшийся шлагбаум, пока Владимир полосует из пулемёта засуетившихся капэпэшников. Сейчас!

Окрестность аэродрома оживает винтовочными выстрелами и пулемётными очередями. Если я всё правильно рассчитал, дежурившие на вышках бойцы, расчёты ДШК и зенитных автоматов должны развернуть оружие в нашу сторону, подставляя спину моим бойцам.

Владимир бешено бьёт из пулемёта в сторону казармы, из которой высыпают немецкие пехотинцы. Я выворачиваю машину к самой ограде, внутри холодея от страшного предчувствия: в моём сознании очереди 20-мм пушки, рвущие в клочья тонную броню и наши тела, уже стали реальными. Но нет. Видимо, Мишка справился с задачей.

– Бегом!

Вываливаемся с Пашей из броневика и со всех ног несёмся к проходу, ведущему к окопу зенитчиков.

Вскидываю автомат, осторожно обхожу пушку справа, Паша слева. Из окопа в Пашкину сторону бьёт короткая очередь и тут же обрывается: я срезаю немца из МП-40.

– Цел?

– Да, только ногу зацепило по касательной!

– Бегом, перевязывай!

Ещё два дежурных зенитчика валяются у орудия. Миха сработал на отлично.

На аэродроме кипит бой. Из «хорьха» по немцам ведёт бешеный огонь Владимир. Под его прикрытием расчёт трофейного МГ и ударная группа покинули кузов «опеля». Пулемётчики тут же включились в бой, сдерживая натиск второго (дальнего от нас) взвода. Но немцы открыли плотный ответный огонь; расчёту долго не продержаться.

Мои штурмовики, разбившись на пары, отрезают выбегающих лётчиков и персонал от самолётов. Автоматическое оружие пока ещё нивелирует малочисленность партизан, но только пока.

Башни молчат, ДШК и зенитка с северной стороны тоже.

Сажусь в сидение оператора; руки привычно ложатся на маховики подъёмного и поворотного механизмов. Секунд двадцать уходит на корректировку оптимального положения ствола и наводку.

С рефлекторным зенитным прицелом я знаком. По наземным целям должен отстреляться нормально. Задача Паши – вовремя начинить магазины нужными боеприпасами и правильно зарядить ими зенитку.

Из-за спины раздаются частые винтовочные выстрелы и очереди МГ. На секунду оглядываюсь по сторонам: немцы, дежурившие ночью в окопах, рассредоточенных вокруг аэродрома, пытаются к нам прорваться. Но их движение останавливают засевшие по периметру стрелки, снайперы и пулемётчики. Пока, вроде как, успешно.

У нас уходит ещё две минуты на то, чтобы разобраться в системе заряжения и типах боеприпасов. Как же долго! Наши сражаются, а мы тут копаемся! Сильное напряжение сковывает движение; тело покрывается крупными каплями горячего пота. Но, наконец, первый магазин набит 20 осколочными снарядами и вставлен в гнездо. Всё готово к стрельбе.

Очереди крупнокалиберного ДШК, занятого Иваном и Прохором, остановили германцев, давящих малочисленных штурмовиков. Но и они не справляются в одиночку: замолчал МГ на бронеавтомобиле, первый номер расчёта распластался в луже крови на асфальте. Его раненого товарища оттаскивают под прикрытием коротких и злых очередей Киреева.

Нажимаю стопой на педальную гашетку спуска.

Тело бешено трясёт; дикая скорострельность вкупе с мощным калибром – очень сильное оружие. Но первая очередь целиком ушла выше цели, заставив, впрочем, немцев залечь.

Пехотинцы из второго взвода пятятся, стреляя в мою сторону. Пули бьют совсем рядом, но пристреляться точнее им мешает автоматный огонь красноармейцев.

Доводка на цель. Огонь!

Очереди автоматических осколочных снарядов калибра 20 миллиметров в буквальном смысле крошат немцев на куски. Попадания снарядов в тело разрывают его на несколько частей, после чего поражают окружающих осколками. Я могу ошибаться, но, кажется, одной очередью свалил не меньше десятка противников.

– Заряжай!

Пашка вставляет в гнездо заранее набитый магазин.

Бью в сторону пристрелявшегося к моим штурмовикам немецкого пулемёта. Расчёт подавлен в считаные мгновения.

Третья очередь осколочных снарядов приходится по отступающим лётчикам и персоналу. ДШК Прохора здорово сдерживает солдат первого взвода. Но становится ясно, что перебить всю охрану аэродрома до прихода помощи противнику мы не сможем. Даже несмотря на расставленные на дороге фугасы.

– Бронебойно-зажигательные давай!

Пашка вставляет магазин, набитый чёрными снарядами с жёлтыми и оранжевыми кольцами.

В капонирах на аэродроме сосредоточено два десятка «Хеншелей». Но из своей зенитки я смогу достать только половину. Впрочем, плевать!

Жму на гашетку.

Трассы бронебойно-зажигательных снарядов уносятся к ближнему ко мне самолёту. Удар пламени, и крепкий взрыв разносит его на части.

– Жрите, гниды!!!

Вторая очередь разбивает ещё один самолёт.

– Заряжай!

Очереди ДШК справа оборвались. Оборачиваюсь: Прохор с криком пытается перебинтовать бьющегося в агонии мальчишку.

– Ах вы, твари!

Разворот орудия, и трассы бронебойно-зажигательных рвут на куски тройку «гансов». Смерть страшная, вот только осколочными было бы куда эффективнее.

– Паша, давай зелёные!

От волнения называю не тип, а цвет нужных боеприпасов. Но заряжающий правильно всё понимает, заряжая нужный магазин.

Жму на гашетку.

Осколочные снаряды выкашивают не меньше отделения противника. Оставшиеся отступают.

– Давай бронебойные!

Пока я занимаюсь самолётами, последовательно сжигая ещё две штуки, немцы из второго взвода пытаются прорваться к башням и оставшимся с севера зениткам. Их временно задерживают мои стрелки. Вот только я боюсь, что под прикрытием пулемётных расчётов часть фрицев всё же добежит до ДШК, а затем уже они смогут занять и флак-38 (разглядел название орудия).

В наш окоп ныряет Прохор:

– Командир, ничего у нас не получается! Надо по-другому!

– Как?!

– Сможешь меня на броневике подбросить до грузовиков?

– И что ты хоч… Подожди! Это ж верная смерть!

– Да плевать!

– У тебя же дочь!

– Мы всё равно здесь все погибнем! Или к немцам придёт помощь, или нам придётся отступить, а фрицы поднимут в воздух оставшиеся самолёты. Тогда уже не оторвёмся! Давай!

Хватаю Прохора за грудки, притягивая к себе. Бешено смотрящий на меня мужик не поддаётся.

А ведь он прав…

– Паша, сможешь сам из этой дуры?

– Да, командир!

– Прикрой. И ещё: как увидишь, что возвращаемся, ты в окоп за орудием брось четыре осколочных, да «колотушку» к ним, и ходу к броневику. Понял?

– Так точно.

Со всех ног бежим к «хорьху». Заглядываю в кабину: Владимир лежит на дне машины с пробитым горлом. Жаль парня.

– КИР! Грузите ДШК в кабину и уходим!

Старшина вначале не слышит, но потом отвечает кивком головы.

– Прохор, давай к пулемёту.

Попытавшийся было встать к оружию боец отвечает:

– Перекос патрона! Здесь не разберу!

– Садись!

Бью по газам. По кормовой броне молотят пули, но вроде не пробивают.

На максимуме скорости доезжаем до грузовиков. Водители дежурят рядом, спрятавшись в кювете.

– Серёга, давай в броник! Прохор, попробуй тогда чем-нибудь подпереть педаль газа и прыгай из машины! Или сбрось скорость, глуши двигатель и тикай: сама докатится!

Партизан, с мужеством и ожесточением сражавшийся с врагом, медленно кивает в ответ. Но в глазах его уже стоит смертное отчуждение…

Быстро исправляю перекос патрона, меняя затвор и перегревшийся ствол. Теперь можно и пострелять. Ленту заправляю бронебойно-зажигательными.

Ну, с Богом.

Влетаем обратно на аэродром. Укрывшаяся в окопах охрана КПП стреляет по нам, но безрезультатно.

Выруливаю к рулёжке. Корпусом «хорьха» прикрываю стоящий «опель» – не хватало, чтобы его сейчас продырявили.

Прохор гонит грузовик к капонирам. Кажется, немцы понимают, что мы затеяли, и стреляют только по кабине.

Я встаю у пулемёта. Сергей заводит свой грузовик, в него набиваются уцелевшие штурмовики, пять человек. Ко мне изо всех сил бежит Пашка. Взрыв бьёт у него за спиной: зенитку перевернуло на бок.

Давай, Прохор, прыгай! Я прикрою!

Веду огонь длинными очередями. Даже не пытаюсь попасть, просто прижимаю немцев. Давай же, прыгай!

Нет. Машина сбавляет скорость и останавливается примерно на середине рулёжки. Немцы начинают бить по мне из всех стволов. Приходится нырнуть вниз и сесть за рычаги, смахивая слёзы боли и злости.

Прерывающимся голосом обращаюсь к Пашке:

– Ближе к КПП приторможу, ты сразу очередь по «опелю». В нём бомбы, в ленте бронебойно-зажигательные.

– А как же?..

– Нет его больше. А если мы не справимся, то и он зря погиб.

Как же, блин, медленно стартует «опель»! Твою дивизию, возможно, в нём что-то повредили!

По бортовой броне молотят, будто молотком: немцы опомнились и пытаются остановить нас. Сердце бешено бьётся, норовя выпрыгнуть из груди; в горле пересыхает. Ещё чуть-чуть, и они зажгут броневик!

Давай же!

Наконец-то завёлся. Давай вперёд, прикрываем!

Бью по газам, машина рывком дёргается вперёд. Ещё чуть-чуть!

Вот и КПП. Остановка.

– Стреляй!

Парень даёт одну короткую очередь, тут же сдёргиваю его вниз.

Вовремя. Страшный взрыв переворачивает наш броневик вместе с нами.

…Как же больно… Твою же… Что там с головой… почему так больно…

Меня подхватывают чьи-то руки и тащат вперёд.

Больше ничего не помню.

14 сентября 1944 года

– После взрыва грузовика, набитого авиабомбами, аэродром перестал существовать. В принципе перестал, так как рулёжки лишились асфальтового покрытия, снесло все капониры с самолётами. Вряд ли от них остались даже фрагменты, как и от лётчиков, да и вообще всех, кто был тогда рядом.

Меня с Пашкой вытащили из перевёрнутого и уже загоревшегося «хорьха» через люк пулемётчика. Одним словом, мы тогда чудом уцелели. Так что в атаке на тюрьму я не участвовал, её возглавил Владимир – он смело и грамотно сражался на аэродроме, а после стал уверенно перетягивать на себя командование отрядом.

Но если как боец и как лидер старшина показал себя с лучшей стороны, то с организацией боевых операций он не справился. Тщательно разработанный план по захвату тюрьмы и освобождению заложников включал в себя дополнительный удар по городскому узлу связи. Эту задачу я брал на себя и своих ветеранов, но после боя на аэродроме выполнить её уже не представлялось возможным.

Владимир усилил группы, штурмующие тюрьму, моими бойцами, привлёк к удару также тех, кого изначально брать не планировал, – слишком мало оставалось людей. Бывшие заключённые с энтузиазмом приняли эту новость, у каждого накопился свой счёт к тюремщикам. Но жажда мести не добавляет опыта, а в бою даже мешает.

Я не говорю, что сам всё идеально планировал, что при уничтожении аэродрома всё прошло гладко. Но атака, возглавляемая Владимиром, обернулась тяжелейшими потерями.

Начало было весьма успешным: снайперы, пулемётчики и стрелки прикрытия, уже получившие боевой опыт, сработали на отлично, уничтожив посты на вышках и «потушив» прожектора. На трёх лестницах, закидав колючую проволоку бушлатами и тулупами, часть штурмовой группы смогла перелезть через стену.

Но немецкий гарнизон оказал ожесточённое сопротивление. Как оказалось, «колючка» на стене была под током, просто по каким-то причинам в начале боя не было напряжения. Как только первый десяток миновал стену, его дали, разом убив человек пять.

Оказавшиеся во дворе попали под перекрёстный огонь, ведущийся из окон тюрьмы. Те, кто попытался ответить, обозначили себя и погибли. Владимир и ещё три бойца, осознав, что ответная стрельба в ночи демаскирует, сумели прорваться к воротам и открыть их. Во двор хлынули основные силы отряда, вот только немцы сразу поняли, куда нужно бить.

В конечном итоге немцев сумели отогнать от окон плотным ружейно-пулемётным огнём. Взорвали входные двери, ворвались в здание тюрьмы.

Жестокий бой шёл на каждом этаже, за каждую лестничную площадку. Наши были переполнены жаждой мести, а немцы понимали, что пощады не будет, и дорого продавали свои жизни. Они умели воевать. Если бы освобождённые сразу не вступали в бой, весь наш отряд полёг бы в тюрьме.

Но потери и так были страшными, уцелела в лучшем случае треть из тех, кто начал штурм. А фашисты, поняв, что заключённые представляют угрозу, стали расстреливать арестантов.

В итоге немцев перебили, освободив где-то человек 130, может, чуть больше, может, чуть меньше. Вот только «пополнение» вооружилось лишь тем, что взяли в бою. Обчистить арсенал, как и забрать с кухни НЗ, наши не успели: основные силы германцев уже входили в город.

Отступление фактически вылилось в арьергардный бой, и немцев сдерживало моё прикрытие. Погиб Глеб, Виталик был ранен. Виктор, надёжный друг и боевой товарищ, до последнего вёл сдерживающий огонь из снайперской винтовки и оказался в кольце. Миха слышал, как на чердаке дома, где Витя залёг, грохнул гранатный взрыв, ударили автоматные очереди. Дальнейшую судьбу товарища я не знаю, но выжить он точно не мог. Или взорвал себя вместе с фрицами, или фашисты добили его раненого. Хорошо, если добили, а не замучили…

Часть заключённых, потерявшись в темноте, отбилась от основного отряда и погибла. Но, отвлекаясь от отставших, немцы в итоге упустили основные силы отряда.

– Вот видите, в конечном итоге операция имела успех.

– А я и не спорю. Просто немцы после этого боя озверели, нагнали в тюрьму заложников из местных и всех их расстреляли. Никого уже никуда не вывозили: учли, видимо, горький опыт.

– После разгрома аэродрома они, так или иначе, отыгрались бы на заключённых.

– Вот только те, кого спасли в тюрьме, прожили не многим дольше.