– Ну что, посидим на дорожку?
Виктор, такой же светлый, как и в день нашего знакомства, участливо и тепло смотрит на меня, словно желая подбодрить.
– Посидим… Прости меня. Если бы я тебя тогда не позвал или смог бы участвовать с вами в штурме…
– На всё Божья воля. Значит, моё время пришло. Но я умер на поле боя, за други своя положив живот, защищая Родину. Я ухожу спокойно, так что ты уж особо-то не переживай. Нету тебя на это времени.
Да, что я пришёл. Тебе предстоят очень тяжёлые испытания, теперь я знаю. Путь твой будет тернистым. А потому никогда не забывай о Боге, не нарушай данных обетов, обращайся к Нему и в тяжёлый час, и в счастье. Ты ведь давно уже забросил утренние и вечерние правила читать, хотя бы и про себя? Забросил. И к отцу Николаю ни разу не зашёл. А ведь в церкви можно и должно искать утешения в скорбях, молить Господа за ближних, кто жив и кто ушёл. Так что не забывай о Боге, не теряй Веры, а Отец наш Небесный поможет тебе и укрепит.
Ведь только с Богом ты сможешь пройти весь свой путь. И как бы ни было тебе тяжело, всё пройдёт. А потому не предавайся скорби, а мыслию, молитвой и делом служи Господу по мере сил.
– Но я же не священник, не монах…
– Служение Господу возможно не только в храме и монастыре. Любое благое дело и начинание, совершённое во имя Его, с любовью, и есть служение. Защита Родины от врага есть служение, достойное православного воина.
А теперь иди. Тебе предстоит сегодня тяжёлый день, но только ты сможешь спасти уцелевших.
– Виктор, стой, о чём ты?!
В ответ раздаётся небесный гром…
Двойной взрыв гранат и ударившая пулемётная очередь будят меня. Это же на ближнем посту!
Через пару секунд очередь обрывается.
– Паша, к бою!!!
Товарищ, засидевшийся в санчасти под присмотром любимой (а скорее, уж ревниво присматривая за ней), поднимается со свежевыструганных нар. Нашли нас немцы.
А ведь говорил я Кирееву, что рано к железной дороге выходить! Теперь за несколько подожжённых вчера цистерн мы расплатимся немецкой атакой. Кто знает, какие силы они стянули? Не меньше батальона, а то и двух.
У меня из оружия только старая финка да заранее припрятанный маузер К-96. Не винтовка, но бой вполне приличный, а вот у Пашки вообще ничего нет.
Что старшина сумел сделать, так это обустроить лагерь как опорный пункт, со вполне приличными блиндажами, ходами сообщения, извилистыми окопами и тремя крупными очагами обороны на флангах. В общем плане схема укрепления представляет собой треугольник с вогнутыми сторонами-чашами. В глубине позиций спрятаны дзот с крупнокалиберным ДШК и гнездо единственного лёгкого миномёта калибром в 50 миллиметров. Люди разбиты на отделения, в каждом сформирован пулемётный расчёт, участки обороны заранее поделены.
Вот только половина людей – это слабые бойцы с отсутствием военной подготовки, у трети нет оружия, боеприпасы заранее не розданы, гранат практически не осталось. Из восьми находящихся на базе расчётов я относительно уверен только в трёх.
Партизаны бегают по траншеям с выпученными глазами, судорожно стискивая стволы трофейных винтовок. Отделённые надрываются, пытаясь собрать людей, и вносят дополнительную суету. Что-то кричит старшина, пытаясь организовать оборону. Вот только излишнее напряжение в голосе выдаёт его тревогу.
Участок вокруг лагеря немного подчистили от кустарников и молодых деревьев, так что немцам не так просто спрятаться. Но среди грабов и дубов, окружающих наши позиции, замелькали единичные фигурки, закутанные в камуфляж. С их стороны доносятся первые выстрелы, достающие высовывающихся новичков. «Ягдкоманда»! В ответ тут же бьют длинные, рассеивающиеся очереди трофейных «машингеверов».
– Пулемётчики!!! Огонь короткими, экономить патроны! Цельтесь лучше, приклад до упора в плечо!
Кажется, хотя бы часть наших услышала мой бешеный крик, очереди стали получаться короче и точнее.
Командный голос – это да, это я могу после двух лет в артиллерийской школе. Пристёгиваю маузер к кобуре. В таком состоянии у пистолета прицельная дальность до двухсот метров, можно и в перестрелке поучаствовать.
Немцы работают осторожно, каждый стрелок делает один, максимум два выстрела с одного места и тут же меняет позицию, в основном перекатами.
Навожу прицел, совмещенный с мушкой под только что мелькнувший огонёк выстрела. Дважды жму на спуск. Бой у пистолета сильный, но я в своё время достаточно практиковался именно на этой модели. Результата не вижу, но почему-то кажется, что попал.
Один из «охотников» неудачно для себя пытается переместиться короткой перебежкой. Мгновенно ловлю цель, двигающуюся сбоку, упреждение полфигуры… выстрел! Немец падает, так и не закончив бег.
Но больно уж редкий огонь со стороны противника. Не пытаются они подавить расчёты, прижать людей. Их мало. По-моему, они просто выявляют наши огневые точки.
– Пулемётчики, прекратить огонь, меняйте позиции!!!
Вот теперь меня уже не особо слушают: люди увлеклись боем, который, как им кажется, вполне успешно протекает.
– Паша, найди Миху, стрелков с СВТ, достань хотя бы по паре гранат на брата и карабин себе. Дуйте на правый фланг, откройте по немцам прицельный огонь, отгоните их. Но осторожнее: это бойцы «ягдкоманд», стреляют метко.
– Есть!
Сам бегу к старшине.
Огонь с обеих сторон усиливается. Противник стреляет из полуавтоматических винтовок, карабинов и пулемётов. В ответ бьют практически все наши МГ и большая часть бойцов. Правда, их огонь ни хрена не прицелен, в отличие от точной стрельбы бывших егерей и охотников.
– Миномётчики, подавите пулемёт к грёбаной…
Крик старшины обрывается: получив апперкот в «солнышко», Киреев впечатывается в стенку окопа и медленно сползает. Бойцы вокруг тут же направляют на меня оружие. Но стрелять не спешат.
– Слышь, командир самозваный, я с себя полномочий не слагал. Это мой отряд, ты в нём лишь боец. И если не умеешь командовать, не берись! Немцы вызывают огонь на себя, выявляя наши огневые точки. Минут пять, от силы десять, и по нам ударят миномёты. И ударят прицельно.
– Посыльные! – обращаюсь уже к собравшимся вокруг бойца. – Бегом по траншеям, предупредить пулемётчиков, пусть срочно прекращают огонь и меняют позиции. На будущее: огонь короткими! Всем по блиндажам: перекрытия должны выдержать, у немцев максимальный калибр миномётов 81 мм. Огонь вести остаются только опытные стрелки. Бегом!
Бойцов сносит, как ветром.
Поворачиваюсь к продышавшемуся старшине.
– Я кадровый командир и получше некоторых знаю, как вести бой. Задача для тебя: собираешь остатки штурмовиков, и вообще всех с автоматами, включаешь в группу два расчёта МГ, на которые есть «улитки», и садитесь в резерв.
– Я автоматы отделённым…
– Пусть передадут наиболее надёжным бойцам, разъясните им, что и как. Мне нужно ударное отделение, будем прорываться. Вы пойдёте на острие, и ты поведёшь людей. Вот ещё: соберите оставшиеся гранаты. Всё равно большинство не умеет их бросать, тем более с задержкой. Осядьте в командирском блиндаже, я пришлю посыльного. Выполнять!
– Есть!
Кажется, Владимир осознал, что сейчас лучше поумерить эго.
Бросаю вдогонку:
– Хоть ДШК придержал…
Мины начинают сыпать через шесть минут. Как я и думал, бьют 81-мм батальонные SGrW, им вторят разрывы 50-мм «огурцов». Да они расстреливают нас! Вой падающих мин заставляет всё внутри сжиматься, скручивая нервы в тугой узел. Ну, нельзя к этому привыкнуть, нельзя… Конечно, деревья отчасти рассеивают чувствительные немецкие мины, детонирующие при ударе даже о тонкую ветку, но большая часть снарядов всё равно рвётся на позициях.
Чуть приподнимаюсь над окопом, осматриваюсь. Тут же прячусь. Сердце предательски ноет. Могу ошибаться, но по нам работает примерно 12 средних «самоваров» и без счёта мелких. То есть окружило нас примерно два батальона пехоты.
Господи, помоги нам сдюжить!
Мины сыплются словно дождь, накрывая окопы и пулемётные гнёзда. Если бы я вовремя не спрятал людей, как минимум половина отряда сейчас бы полегла. Но, Слава Богу, мои бойцы попрятались в блиндажах, выдерживающих попадания средних мин. Нет пока у немцев аналога советскому 120-миллиметровому миномёту.
Правда, отсутствие тяжёлых миномётов фрицы успешно компенсируют просто огромным запасом снарядов.
Снова приподнимаюсь над окопом. Могу ошибаться, но фрицы вполне могут приблизиться к нашим позициям под прикрытием мин.
Нет, пока вроде не рискуют.
Движение в соседнем окопе заставляет меня схватиться за рукоятку «маузера». Что это?
Над траншеей показывается черноволосая женская голова. Олеська?!
Девушка изо всех сил тянет окровавленного парня. Да куда же ты полезла, дурёха! Ведь его не спасёшь, да себя погубишь!
Вот только и фигура, и форма раненого (или уже погибшего) бойца до боли знакомы. Пашка.
Бросаюсь вперёд, внутренне холодея от страха: девушка тянет любимого, не обращая внимания на мины. А между тем её голова всё время приподнимается, служа ориентиром фрицевским наводчикам.
Разрыв осколочной мины накрывает обоих ребят, когда мне остаётся до них чуть больше пяти метров. Волна горячего воздуха бьёт в лицо, кожу на поднятых руках секут мелкие осколки и куски земли. Не успел я.
К собственной смерти.
Заставить себя подойти к ворочающейся девушке, кишки которой растеклись на полметра из разорванного живота, я не смог. У Паши отсутствует лицо, видно только оголённые кости и болтающиеся в черепе мозги.
Меня минуту выворачивает наизнанку, после чего я с животным воем ужаса и боли дважды стреляю в тело умирающей. Иногда добить раненого – это и есть высшая степень добродетели.
Вот теперь меня накрывает. В глазах мутится, но не от удара, а от жгучей ярости.
Вы ответите.
Ныряю в окоп чудом уцелевших миномётчиков. Командир расчёта, сержант с соответствующей квалификацией, сидит с бледным лицом рядом с трофейной «трубой». То ли боится, то ли жаждет ответить, но не ослушивается моего распоряжения.
– Разворачивай на 60! Возвышение 75, дистанция 240, угломер 30. Веха – обломанная ветка дуба. Видишь?
Артиллериста из меня не вытравить. Хороший глазомер – это профессиональное уже после Испании. А батальонные «трубы» немцев выдают себя столбом дыма метров на 10. И, кстати, вряд ли они успели окопаться.
– Так точно.
– Готовы? Огонь!!!
Наплевав на меры безопасности, внимательно смотрю на результат стрельбы. Небольшой разрыв сопровождает вскочившая и тут же упавшая человеческая фигура. Попал!!!
Может, и не ты, гнида, убил ребят, но тоже результат. Все вы здесь кровью умоетесь!
– Молоток, сержант! Помнишь небольшую расселину на востоке от лагеря? Метров пятьсот отсюда? Там сейчас по любому три-четыре «самовара» батальонных стоят. Надо накрыть. Сможем?
Кадровый миномётчик с загоревшимися глазами и покрасневшим лицом (в бой рвался!) уверенно кивает, скорчив яростное лицо.
– Возвышение 75, дистанция 500, веха – макушка граба по курсу угломер 33! Беглыми, огонь!
Мы успеваем выпустить пять снарядов. Последний отзывается гулким взрывом и вспышкой пламени. Накрыли батарею!
– Бегом в блиндаж!
Мой расчёт также выдаёт себя дымными следами. Половина немецких «самоваров» сосредотачивает огонь именно по нашему окопу, «огурцы» ложатся уже совсем рядом.
Бросаюсь первым в ход сообщения, за мной поспевает сержант, следом топает заряжающий.
Тройной взрыв сзади сбивает нас ударной волной. Сержант падает мне на спину, закрывая от осколков.
Переворачиваюсь. Миномётчик со стонами тянется к спине. Аккуратно провожу по ней рукой: тяжёлых и средних ран нет, но мелких осколков много. Если переживёт этот бой, попробую сам достать.
Заряжающему повезло меньше. У него отсутствует верхняя часть головы.
– Сержант, тебя как зовут-то?
– Сергей.
– Серёга, ползи в командирский блиндаж, на сегодня ты навоевался. Сбили спесь с гадов! А ты хорошо наводишь, быстро. Если выживешь, пригодишься, в горячку боя не лезь. Я пришлю посыльного, когда будем прорываться. Всё, топай.
Направляюсь к КП. Сегодня судьбу я крепко испытываю, «огурцы» рвутся вокруг, сопровождая мой путь. Но Господь меня хранит – видимо, молитвами матери и жены на земле, а Виктора на небе.
Вот и командный пункт старшины – небольшое гнездо рядом с дзотом, в котором установили ДШК.
Новоиспечённые посыльные, три человека, остались на месте. Сидят, сжавшись, в отсечном ходе.
– Бойцы, слушай сюда! Надо пулемётчиков на позиции выводить. Немцы сейчас последние снаряды отстреливают, а там пехота подтянется на финальный рывок. Если на гранатный бросок доползут, нам хана. Так что пулемётчикам приказ: огонь с 50 метров, ориентиры – высовываюсь из окопа, оглядываюсь – сломанная берёза с южной стороны, поломанный граб с севера, и на западе почерневший дуб, который самый толстый. Очереди короткие, огонь прицельный. Сами в блиндажи, к бойцам. Как только пулемётчики огонь откроют, всех по местам, вы ко мне. Выполнять!
Может, я и несправедливо рискую бойцами, но выбора нет.
Ныряю в дзот к расчёту ДШК. Ни одного знакомого лица.
– Так, бойцы, если кто не в курсе, командиром отряда являюсь я, старшина Киреев руководил в период моей временной недееспособности.
Вопрос: кто-то раньше стрелял из ДШК?
Бойцы неуверенно качают головами. Ясно.
– Ты, – показываю в рослого, сильного бойца. – Набиваешь и подносишь ленты.
– Ты, – рука утыкается в кажущегося наиболее грамотным. – С зарядкой ленты разобрался? Молодец! Будешь заряжать.
– Ты – смотришь за тылом. Если там ситуация становится критической, кричишь мне, развернём пулемёт. ДШК – это наш последний в бою аргумент. Вопросы? Отлично!
Вперёд немцы пустили полицаев. Я понял это по мельканию разных цветов формы: на ползущих вперёд бойцах надета и немецкая, серого цвета, и защитная зелёная, советского образца. Значит, хотя бы часть из них бывшие красноармейцы. Плохо.
Сколько же вы сюда народу пригнали…
Полицаи равняются с указанными мною ориентирами практически одновременно. Сейчас!
Шесть трофейных МГ-34 ударили в унисон, с секундным разрывом. Бобики, попавшие под кинжальный огонь, поначалу попытались подняться и рывком добежать до окопов, но очереди скорострельных МГ буквально выкосили цепочки атакующих.
В ответ начинают работать с десяток пулемётов только в мою сторону. Очереди двух наших расчётов обрываются, словно подавившись.
Ловлю в прицел пульсирующий огонёк вражеского «машингевера». Придётся вступать в бой прямо сейчас, иначе фрицы подавят мои пулемёты.
Жму на гашетку.
Трассирующая очередь 12,7-мм пуль переворачивает немецкий МГ. Я не вижу, что там с членами расчёта, но физически ощущаю, как крупнокалиберные пули разрывают тела фрицев на куски.
Ловлю в прицел второй пулемёт, тут же жму на гашетку. Очередь противника мгновенно обрывается. Вхожу в раж, открывая огонь по отчётливо заметным в серой форме «бобикам». Полицаи не выдерживают, многие вскакивают и бегут назад, остальные спешно отползают. Поднявшихся в спину тут же догоняют очереди моих пулемётов и выстрелы бойцов, вдвое сокращая число предателей.
Немецкие расчёты замолкают. Кажется, первая атака захлебнулась. А вот что сейчас последует…
– Все по блиндажам!!! Мины!!!
Мой бешеный крик опережает атаку буквально на минуту. Надеюсь, что большая часть бойцов успела спрятаться.
На этот раз миномётный обстрел ещё злее и настойчивее, чем в прошлый раз. Больше половины батальонных «самоваров» работают по нашему дзоту, но дубовые перекрытия выдерживают все удары. Что, мрази, не ждали у нас тяжёлого вооружения? Чем вы теперь меня подавите?
Если только снайпером. Но у меня щиток стоит, хрен пробьёте!
Последние мины поднимают перед позициями столбы дыма. Хитро. Сейчас немцы под их прикрытием дымовой завесы подберутся к траншеям, и тогда уже сомнут нас числом.
Стон. Но они же нас тоже не видят!
– Посыльные! Бегом сюда!
Значит, так: собирайте людей, все на западную сторону, отделение Киреева в голове. Не забудьте забрать всех раненых. Будем прорываться! В окопах остаются только пулемётчики, прикрывают не меньше 10 минут. Пусть стреляют на звук! Потом бегом. Ясно?! Выполнять!
Немцы сами подарили нам шанс уйти. Главное, теперь суметь им воспользоваться.
Руки потеют от напряжения, сердце бьётся, как воробей в клетке. Ну же, обозначьте себя хоть выстрелом!
На левом от меня фланге в дым начинает бить трофейный МГ. Но секунду спустя ему отвечает огромная струя пламени. Огнемётчики!
Два живых факела безмолвно бегут по окопам: горючая смесь сожгла гортани.
Получите, твари!
Не знаю, на что рассчитывали немецкие сапёры, но очереди ДШК нашли их даже в дыму. Огненный взрыв рассеял дым, а дикий нечеловеческой визг заложил уши.
Вторая струя пламени ударила из завесы прямо напротив нас. Максимум для немецкого ранцевого огнемёта составляет 40–45 метров. Наш дзот располагается от кромки вогнутой чаши траншей примерно в сорока…
Время на мгновение замедлилось. Летящая в лицо струя пламени будто встречает сопротивление, как в воде.
Ныряю в угол дзота.
Вовремя.
Огненная смесь ударила в лицо обоим номерам расчёта, сжигая плоть до костей. Люди падают на колени; их головы превратились в жуткие смрадные факелы.
Горло перехватывает от ужаса, а тело сковывает, словно цепью: смерти страшнее я не видел за всю жизнь. Страх парализует меня на несколько секунд.
Из оцепенения выводит звук рвущихся патронов: ствол ДШК оплавился, а боеприпасы детонируют, способные зацепить рикошетом в любую секунду.
– Бегом отсюда!
Я и уцелевший боец успеваем покинуть дзот, прежде чем струя пламени охватывает его во второй раз.
Бешено рву «маузер» из кобуры и дважды стреляю в сторону огнемётчика. Попал? Вряд ли, скорее, напугал. Слишком быстро жал на спуск, к тому же упора.
Второй расчёт, открывший огонь в дымовую завесу, забрасывают гранатами прямо на моих глазах.
Три или четыре «колотушки» переворачивают ствол пулемёта, разбросав бойцов.
Всё, с этой стороны у нас прикрытия больше нет.
С запада бой кипит нешуточный: дикие крики бойцов перемежаются автоматными и пулемётными очередями. Нам туда.
– За мной!
Весь отряд втянулся в дымовую завесу, а справа и слева из неё выбегают немцы.
– Быстрее!!!
Страх подстёгивает нас, и мы с бойцом врываемся в дым прежде, чем противник успевает свалить нас точными выстрелами.
Автоматные и пулемётные очереди раздаются где-то впереди, но и здесь пули бьют со всех сторон, угрожая ворваться в плоть в любую секунду.
Споткнувшись о чьё-то тело, с разбега валюсь на землю. Рядом раздаётся гулкий шлепок. Напарник падает с глухим стоном, обдавая меня струёй горячей крови.
Спокойный голос раздаётся буквально в трёх метрах от меня:
– Есть! Ещё одна русская свинья! Вы ответите за Фридриха!
– Питер, он, кажется, бежал не один.
– Я свалил обоих!
– Проверь.
Второй немец ждал справа. Ну, мрази, сейчас вы заплатите за излишнюю говорливость.
«Маузер» дважды бьёт в сторону нарисовавшихся в дыму фигур. Оба падают, ближний ко мне отвечает неточной автоматной очередью, что тут же оборвалась: третья пуля достала немца.
Касаюсь рукой шеи пулемётчика. Пальцы окунаются во что-то горячее. Пульса нет.
Я даже имени твоего не узнал. Царство тебе Небесное.
Спешно перезаряжаю «маузер». Прихватив трофейный автомат (дырчатый кожух, магазин сбоку – МР-18, «шмайсер»), бегу вперёд.
Выстрелы раздаются вокруг меня, и слышатся проклятья на немецком. Кажется, «гансы» несут потери уже от дружественного огня.
Так вам и надо!
Едкий дым внезапно обрывается, открыв картину такой яростной рукопашной схватки, что я на секунду оцепенел: ещё ни разу на моих глазах люди не убивали друг друга с такой жестокостью.
У партизан элементарно не хватает оружия, зато с избытком ненависти и жажды мести. Они хватают всё, чем можно бить, убивать, колоть, стрелять. Ножи, штыки, лопаты вонзаются в тела, приклады крушат черепа, унося драгоценные арийские жизни. В ответ бьют автоматные и пулемётные очереди, убийственные на близкой дистанции, стучат винтовочные выстрелы.
На моих глазах немец стреляет в партизана, но не успевает передёрнуть затвор, как его сбивают крепким ударом кулака. Подхватив трофейную винтовку, молодой ещё парень тут же из неё стреляет.
Другой немец вонзает штык-нож в живот бегущего на него партизана. Воодушевлённый успехом, «ганс» бросается ко второму бойцу. Кадровый красноармеец заученно парирует выпад стволом трёхлинейки и тут же колет в ответ, насаживая противника на штык. Но не успевает его выдернуть, получив удар ножа в бок.
Я вскидываю автомат, но меня опережает дюжий мужик, разрубив шею фрица сапёрной лопаткой.
Первый номер расчёта МГ, уложив пулемёт на плечи товарища, очередью в упор свалил трёх партизан. Он успевает развернуть ствол «машингевера» в мою сторону, но вместе с камрадом погибает от очереди «шмайсера».
Уловив движение сбоку от себя, разворачиваюсь. В меня целится унтер. Жму на спуск. Автомат сухо щёлкает.
Я не успеваю упасть. Но между мной и противником внезапно вырастает ещё один боец. Его тело дёргается от попаданий тяжёлых 9-мм пуль «люгера», но крепкий мужик бросается вперёд, из последних сил свалив немца и раздавив его горло тяжёлыми кистями.
Клокоча от ярости, меняю магазин. Сзади раздаются крики на немецком.
Моя идея с прорывом отчасти сработала: удар одновременно десяти автоматов и четырёх пулемётов выкосил в рядах наступающих фрицев глубокую брешь. Уцелевшие ответили кинжальным огнём, но атака чуть ли не восьми десятков моих бойцов опрокинула противника.
Так получилось, что на отдельно взятом участке мой отряд получил численное преимущество, прорвав кольцо оцепления. Но при этом невольно растянулся в колонну. Её тут же атаковали с флангов; и спереди, и по бокам завязалась отчаянная схватка.
А вот теперь основные силы противника настигают нас сзади.
В три длинные очереди выпускаю второй магазин трофейного «шмайсера». Появляющиеся из завесы фигуры на время залегают, отвечая неточным (из-за дыма) огнём.
Но завеса уже развеивается. Надо бежать, пока не поздно!
Перетянув ремень автомата через плечо (лишним оружие не будет), бросаюсь вперёд, дёргая «маузер» из кобуры. Десять патронов в пистолете да финка, чтобы пробиться. Негусто.
Впереди отделение немцев дружным ударом перерезает нашу колонну. Брешь в рядах партизан пробил пулемётный расчёт, и в неё тут же хлынул десяток фрицев с унтером во главе. Огонь его автомата срезает двух бойцов, попытавшихся остановить противника.
Рассеивающаяся очередь МП-38 проносится над головой: в последний момент падаю на землю и укрываюсь за трупом, облачённым в серую форму.
Маузер дважды рявкает: первой пулей промахиваюсь, но вторая попадает унтеру в плечо, опрокидывая его на спину.
Из-за спины по немцам бьют несколько винтовочных выстрелов. Потеряв двух человек, фрицы стреляют в ответ. Расчёт МГ занимает удобную позицию.
Сейчас они всех нас и положат…
Бешено жму на спуск, ловя в прицел тонкий ствол «машингевера» и торчащие за ним каски. Свалил как минимум одного пулемётчика и не дал открыть расчёту убийственный кинжальный огонь; оставшиеся партизаны (человек 15) добегают до противника.
– Ур-р-р-а-а-а!!!
Немцы стреляют в упор, равняя число врагов. Бросаюсь в гущу схватки, выхватывая уже сроднившуюся со мной финку.
Боец с винтовкой наперевес атакует крепкого фрица. Немец филигранным движением отбивает укол и вонзает штык в противника. Он успевает выдернуть нож и направить на меня ствол карабина.
Перехватываю финку обратным хватом и отбиваю лезвием направленный в меня штык-нож. Разворот, левой хватаю фрица за китель и дёргаю вниз; клинок, зажатый в правой, наискось полосует его горло.
Высокий, спортивный немец мощным ударом приклада сбивает молодого парня. К нему бросается ещё один боец; ныряя под выпад фрица, он достаёт врага ножом, вонзив его в пах. По ушам бьёт дикий крик боли…
Унтер встаёт на ноги и пытается поднять МП-40 одной рукой. Прыжок в его сторону; сбиваю автомат и одновременно рассекаю глотку ударом клинка снизу вверх. Выхватываю из немеющей руки оружие и срываю магазинную сумку.
Мёртвому уже не пригодится…
Прямо передо мной на землю свалились два человека. Крупный немец оказывается сверху; нанеся несколько тяжёлых ударов кулаком, он начинает душить врага.
Направляю на фрица автомат, но прежде, чем успеваю нажать на спуск, боец бьёт фашиста зажатым в руке камнем. Скинув немца с себя и взгромоздившись сверху, он начинает лихорадочно крушить его череп. Кровь брызжет во все стороны.
Дёргаю парня за шиворот.
– Бежим!!!
14 сентября 1944 года
– Сколько человек прорвалось?
– Примерно три десятка, плюс-минус. Мы попытались оторваться, но немцы плотно сидели на хвосте. Вскоре стало ясно, что практически все варианты нашего отступления просчитаны.
Кроме одного.
Мы рванули через болото, до того считавшееся непроходимым. Так оно и было: ни гатей, ни сухих участков. Трясина… В какой-то момент я смирился с тем, что мы не вырвемся. Размышлял, что погибнуть в бою с оружием в руках было бы честнее, чем оказаться затянутым в трясину. Ведь шли по очереди, считай, каждый побывал на грани… Многих вытащили. Но уцелело только четырнадцать человек, вместе со мной. Гражданских среди нас не осталось.
Вот, собственно, и вся история.
– Вы вернулись в старый лагерь?
– А что нам оставалось делать?
– И больше вы не переходили к активным боевым действиям?
– Но вы ведь читали журнал. Переходили, осенью был ночной бой…
– Хорошо. Давайте по порядку. Что было дальше, когда вы присоединились к «бабскому» отряду?
– Скорее, всё же воссоединились. К тому же к нему прибилось порядка двух десятков боеспособных мужчин. Из уцелевших и пополнения я сформировал три полноценных отделения, по пятнадцать человек в каждом. Создали ещё один лагерь, приступили к усиленным тренировкам.
– Оружие?
– Именно оружие у нас было, не было ни боеприпасов, ни взрывчатки. Прочесали район, нашли несколько неразорвавшихся снарядов и мин, не прошедших через канал орудийного ствола. На них не было нарезов.
Капитан нетерпеливо дёрнулся.
– Я понимаю, что это означает.
– Ну так вот, детонаторы я сумел изъять, а тротил мы из них выплавили. Страшно, конечно, операция сложная и рискованная. Но в итоге справились, получив килограммов 15 тола.
Что касается боеприпасов, помогли местные. Они указали на брод, по которому отступали наши летом 41-го. Тогда передовые моторизованные группы немцев захватывали мосты, а прорывающиеся из окружения были вынуждены искать проходы. Одна такая колонна попала под удар с воздуха. Боец из пополнения нашёл место, мы исследовали дно реки. «Улов» был на удивление хорош: два ящика с винтовочными патронами и ящик гранат, «РГД-33». Эта находка стала определённого рода сигналом: я решил, что пора вновь переходить к активным боевым действиям.
Очередной раз разобраться в логистике перевозок было не так и сложно, хватило пару дней понаблюдать за дорогой. Эшелоны в обе стороны шли пачками по 6–7 штук, перед ними проходили дрезины. Дорогу раза два в день облетал «Хеншель-123», устаревший бомбардировщик-биплан со слабой защитой.
Правда, немцы приняли некоторые дополнительные контрмеры против ударов по железке: они стали минировать места предполагаемых проходов на наиболее скоростных участках. В первый день наблюдения я решил поближе подобраться к путям, что едва не стоило мне жизни. Сработала интуиция. Почувствовав тревогу, я лишний раз решил осмотреться и заметил характерные участки с пожухлой травой, тонкий шнур сигнальной ракеты. Рискнул, попробовав разминировать. Мне повезло: немцы не ставили трофейные противопехотки на неизвлечение. И было их не так, чтобы уж очень много.
Видимо, эта мера была только страховочной, так как осмотров этих участков фрицы не предпринимали. В последующие дни мы нашли ещё три заминированных подхода к дороге; все мины я снял, попрактиковав и товарищей. Конечно, опасно, как и любая другая работа со взрывчаткой, зато я сформировал полноценную группу подрывников, во главе которой поставил чудом уцелевшего сержанта-миномётчика, Сергея.
– Кстати, а что со старшиной Киреевым? Он погиб на болотах?
– Нет. Его не было уже среди тех, кто прорвал немецкое кольцо при штурме лагеря. Уцелевшие бойцы не видели гибели Владимира, так что, скорее всего, его достали ещё при проходе сквозь дымную завесу.
Капитан устало откинулся на спинку стула.
– Занимательный рассказ. И очень подробный. Прервёмся?
После небольшого (минут 10) перерыва, я продолжил своё повествование:
– Имеющийся тротил я использовал при закладке мин натяжного действия, использовал детонаторы от гранат. Грубая работа, да и заметить её не слишком сложно, хотя поначалу я укладывал не очень много взрывчатки: и установить быстрее, и замаскировать проще. Основная сложность возникает с верёвкой, которую также необходимо замаскировать и которую нужно дёрнуть при подрыве. Соответственно, один из бойцов находится в непосредственной близости от дороги, ведь верёвку длиной в 200 метров не увяжешь, на деле получалось 50–70 метров. Да и не факт, кстати, что 200-метровую получилось бы натянуть для подрыва.
Относительного успеха удалось добиться в первый раз: я подорвал мину под зенитной платформой в грузовом составе. Вот только взрыв получился не слишком сильным, как раз из-за малого количества заложенного тола. Платформа, конечно, перевернулась, за ней сошли ещё три грузовых вагона. Из них посыпались ящики с консервами.
Урон я нанёс минимальный, а расплатился за него сполна. Ведь своим я запретил открывать огонь, а высыпавшие из теплушек бойцы охраны сразу стали стрелять. Им вторили крупнокалиберные пулемёты, уцелевший зенитный автомат. Стреляли в сторону леса, что меня и спасло. Если бы фрицы решились прочесать окрестности или заметили в стороне перевёрнутых вагонов верёвку, я бы точно не выжил.
Но, видимо, командир охраны эшелона не решился рисковать людьми. Вместо этого немцы заняли круговую оборону по обеим сторонам земляного полотна и вызвали авиацию. «Хеншель» прочесал из пулемётов лес вокруг дороги, но меня не заметил. Ещё на стадии подготовки мы с бойцами смастерили неплохую маскировочную сеть, так что с воздуха обнаружить меня было непросто.
К ночи голова состава ушла на восток, а уцелевшие сзади вагоны оттащили обратно на станцию. Пост охраны рядом с разбитыми вагонами фрицы не выставили: не самый ценный груз, да и рисковать попусту солдатскими жизнями у немцев не принято. Правда, логичнее было бы оставить засаду, но я внимательно следил за противником. Никаких сюрпризов не было, не решился командир эшелона оставлять небольшую группу бойцов (а большую не спрятать) ночью на перегоне, когда помощь не сможет мгновенно поспеть. Или не сумел согласовать свои действия с начальством.
Так или иначе, но, увязав из маскировочной сети узел, я подобрался к вагонам и набил его уцелевшими банками консервов. Этакая компенсация за несколько часов страха.
К сожалению, группа в тот день понесла потери. Во время немецкого обстрела шальной 20-мм зенитный снаряд напрочь оторвал голову неосторожно высунувшемуся бойцу из пополнения. При налёте «Хеншеля» под пулемётную трассу попало ещё два человека, один умер от потери крови прямо на месте, второго добило заражение несколько дней спустя. Не было у нас ни лекарств, ни хорошего медика.
Во второй раз у нас даже не получилось толком установить мину. «Хеншель» бесшумно зашёл со стороны солнца и спикировал на нас. Собственно, в тот день моя история и закончилась бы, если бы не оставшийся в прикрытии пулемётный расчёт. Я поставил их следить в первую очередь за небом, что в итоге дало положительный результат.
Один из номеров, Николай Кругов, потерял младшего брата в прошлую операцию. Это был как раз тот боец, что умер от заражения крови. Вы понимаете, видеть, как твой ближний долго и мучительно умирает, а ты не ничего можешь с этим поделать… Это крепко заряжает ненавистью к врагу. Кругов был очень замотивирован и имел личный счёт к лётчикам люфтваффе.
Но при этом воевал Николай не только зло, но и хладнокровно, что стало определяющим при постановке новичка первым номером пулемётного расчёта.
Он установил «Дегтярёв» на плечо второго номера, Михаила Садова, кряжистого мужика. Тот тоже был из пополнения. Михаил крепко сжал сошки, обеспечив необходимую устойчивость. Кругов расчётливо выждал, когда немец снизится метров до четырёхсот и приблизится к точке прицеливания, после чего хладнокровно открыл огонь короткими очередями.
Конечно, он не сбил «Хеншель», но самолёт дёрнулся, уходя с первичного курса. Смертельные для моей группы пулемётные трассы прошли мимо. Вряд ли Николай сумел повредить что-то важное или ранить лётчика, но удар нескольких бронебойных пуль по дюралевой обшивке, пробив её, напугал пилота.
Немец развернул свой полутораплан, но за это время мы буквально пролетели разделявшие лес и дорогу двести метров и скрылись среди деревьев. Лётчик попробовал преследовать, ударив из двух пулемётов в нашу сторону, но нарвался на довольно плотный ответный огонь. Получив ещё несколько пробоин, пилот решил не рисковать и, сбросив в стороне бомбовую нагрузку, ушёл на аэродром.
Операция не удалась, взрывчатка осталась на перегоне. Пробовать ещё раз выйти к дороге мы не решились. Кроме того, схватка с «Хеншелем» обернулась очередными потерями: слепые очереди немцев достали одного из бойцов в затылок.
В третий раз мы уложили практически всю оставшуюся взрывчатку под рельсовую нить, предварительно пропустив патрульную мотодрезину. Но за ней пошла ещё одна. Экипаж внимательно осматривал дорогу двигаясь с небольшой скоростью. Они заметили верёвку и разрыхлённый щебень балласта.
Я решился на подрыв. Немцы уловили моё движение и открыли огонь, но последующий взрыв крепко оглушил противника и поднял камни в воздух. Те ударили по экипажу дрезины не хуже шрапнели.
Пока фрицы приходили в себя, я первым открыл огонь из трофейного «маузера». Мои выстрелы послужили сигналом бойцам прикрытия. Точно ударили пулемётные очереди, словно автомат заработала снайперская винтовка Михаила. Расчёт крупнокалиберного «гочкиса» уделало камнями, уцелевшего пулемётчика, до того успевшего нырнуть вместе с ручным МГ, снял наш снайпер. Немец успел дать только одну очередь, характерно отличающуюся от привычного рокота МГ-34: звук был похож на вой пилорамы.
Пока безуспешно пытавшихся огрызаться фрицев давили бойцы прикрытия, я сумел подобраться ближе и точно бросил две гранаты. Одну с задержкой: осколки здорово ударили по и так оглушённым немцам. Вторую заложил точно в боевой отсек.
Сменив магазин «маузера», под плотным огнём прикрытия я добрался до дрезины и добил уцелевших немцев. Это было не так и сложно: разрывы гранат сделали своё дело, уничтожив, по сути, экипаж. Оказать хоть какое-то сопротивление попытались всего трое немцев, но в их руках не было опасного для меня автоматического оружия.
Нам достались неплохие трофеи. Французский 13,2-миллиметровый «гочкис», переименованный немцами в МГ.252 (ф), сильно повредило щебнем и осколками гранат, а вот новенький МГ-42, с установленным прямо на пулемёте оптическим прицелом, стал отличным трофеем. Нам досталось также много «колотушек» и «яиц», патроны; мы навешали на себя трофейные карабины и единственный автомат, прихватив также сухпай фрицев. С унтера, висок которого пробило осколком, мы сняли практически не пострадавшую форму. Он совпадал со мной габаритами; очень полезный трофей. Удачный опыт его использования у нас уже имелся.
Люди гибли в боях, но на их места приходили другие. После наших ударов отряд вырос до пяти десятков бойцов: действия «лесных мстителей» нашли у местных живой отклик. Пройдя тщательную проверку, новички пополняли наши ряды.
Я решил несколько изменить структуру своего подразделения, сформировав пять отделений.
Первые два стали отделениями диверсантов. Пять человек – обученные мною подрывники, вооружённые трофейными карабинами и гранатами. Ещё пять – группа прикрытия. В неё входил пулемётный расчёт из двух бойцов, два снайпера (лучшие стрелки) и командир отделения с автоматом. Отделения менялись на заданиях, во время отдыха бойцы активно тренировались: рукопашный бой, минное дело, метание ножей и макетов гранат.
Вторые два отделения несли караульную службу. Вокруг лагеря располагалось три секрета по два бойца с винтовками, плюс четыре бойца с пулемётом непосредственно в карауле. Отделения менялись ежесуточно, время на отдых после дежурства выделялось в первой половине дня, во второй бойцы также тренировались. Я разрешал спать в секретах днём по одному бойцу. Проверял караулы регулярно: если секрет засыпал полностью, то на тренировках, после смены, я наказывал бойцов физически.
Последнее отделение, семейных мужиков, я оставил охранять «бабский» лагерь. Им я тоже оставил пулемёт, снятый с подбитой бэтэшки ещё Лёхой-егерем.
– Почему же люди пошли к вам именно тогда, летом 42-го?
– В 41-м, шокированные скоростью немецкого наступления, многие поверили в падение советской власти. И, если быть честным до конца, далеко не все жаждали за неё умирать.
Но политика нацистов на завоёванной территории принесла свои плоды: люди убедились в бездумной жестокости захватчика. Карательные акции и месть фрицев за своих погибших зачастую настраивали жителей не против партизан, а против палачей, что толкнуло многих мужчин вступить в отряд.
И в целом, если в 41-м партизанское движение только зарождалось и стало доставлять фрицам реальные проблемы ближе к зиме, то в 42-м оно приняло масштаб полевых сражений. «Лесные бандиты» – так называли нас немцы – не просто наносили удары по транспортным артериям, они нападали на комендантские гарнизоны и полицейские участки, уничтожая врага. В центральной и восточной Белоруссии партизанами контролировались целые области, на их вооружении появились артиллерия и даже танки!
Естественно, усиливающееся сопротивление в тылу вынудило нацистов принимать более действенные ответные меры. Во-первых, полицаев стали лучше вооружать, их число заметно увеличилось, а всех новоприбывших «вязали кровью» в карательных акциях. В ряды «бобиков» приходили многие недовольные советской властью, что служили немцам не за страх, а на совесть. На командирские должности ставили людей с боевым опытом, энергичных и жестоких. Они неплохо готовили подчинённых, умело и беспощадно сражались с партизанами. На вооружении «бобиков» тоже появились тяжёлые пулемёты, трофейные пушки и миномёты.
Во-вторых, немцы усилили оборону железной дороги, увеличили численность охранных и полицейских частей. Для борьбы с крупными партизанскими отрядами широко применялись войсковые подразделения, усиленные бронетехникой и авиацией.
В-третьих, немцы использовали против «лесных бандитов» специальные части – «ягдкоманды» и «зондеркоманду» СС «Ораниенбург», которая как раз в это время выросла в «зондербатальон» СС «Дирлевангер». И те, и другие искали (и находили) партизанские базы и лагеря, устраивали засады на лесных тропах, уничтожали командиров и небольшие отряды. Но эсэсовцы Дирлевангера с увеличением численности батальона выродились в безжалостных карателей, которых активно задействовали в акциях устрашения.
Показательные казни немецкое начальство очень любило. Однако численности «айнзацкоманд» и полицаев не хватало, в Белоруссию бросили вспомогательные части, сформированные из коллаборационистов. В том числе, 201-й батальон охранной полиции.
– Украинский батальон?
– Так точно. Выходцы с Западной Украины. После наших акций на дороге комендант района запросил подкрепление. Ему прислали роту 201-го батальона, выделили взвод СС. Усилив эту группу комендантским взводом и добавив имеющуюся бронетехнику он бросил сводный отряд «выявлять подозрительных лиц, уличённых в связях с партизанами».
Так вот, если до этого немцы хватали заложников и расстреливали их после наших ударов, то сводная карательная группа устроила настоящий террор. Деревню, ближнюю к месту нападения на дрезину, в буквальном смысле уничтожили. То есть вообще истребили всё население. Поголовно. Не делая разницы между детьми, женщинами, стариками. Вы это понимаете?
Вспоминая страшные сентябрьские дни 42-го, я рефлекторно сжал кулаки. Мрази… Может, это такой душный воздух в землянке, но как-то резко стало нечем дышать. Жарко.
– Как я позже узнал, командование отрядом на себя принял один из эсэсовцев, человек до крайности жестокий. Истребление жителей стало не продуманной карательной акцией, а действием маньяка, утоляющего жажду человеческой крови. Свою жажду.
Я бывал на подобных пепелищах после, этим летом. Деревни нередко сжигают. И знаете, что самое страшное? Тишина. Не слышно ни скотины, ни человеческих голосов, ни даже птиц. Даже птицы молчат, понимаете? А ты ведь знаешь, что здесь жили люди. Жили. Любили, смеялись, плакали, рожали, умирали… естественной смертью. А теперь тишина.
И вот ты подходишь к колодцу, а оттуда прям воняет. Прям прёт тухлятиной. И ведь ты не хочешь туда заглядывать, нет. Не хочешь. Но заглядываешь.
Чтобы увидеть на поверхности воды тело младенца с раздробленной головой.
Ты в ужасе отшатываешься, схватившись за воротник: нечем дышать. Ты делаешь несколько шагов в сторону. Ты хочешь бежать.
И когда ты уже уходишь, взгляд случайно падает в сторону небольшого оврага на краю деревни. Ты подходишь к нему, и вот тут ты слышишь. Слышишь рой мух. Очень, очень много мух.
И первое, что ты видишь, – это остекленевшие глаза 14-летней девочки, гримасу ужаса, застывшую на её лице. Ты опускаешь взгляд, чтобы увидеть две страшные зияющие раны на месте отрезанной груди. Неестественно вывернутые ноги, сломанные в суставах. Внутреннюю часть бёдер, обильно залитых кровью.
Ты уже не находишь сил смотреть вниз, ты только замечаешь, что там много тел. Вперемешку с людьми лежат животные: собаки, кошки, скотина… И ты хочешь убежать, понимаете?! Ты хочешь убежать, убежать и забыть всё это!!! Забыть, понимаете?!
– Мещеряков, прекратить истерику!
Капитан, которого явно зацепили мои откровения, зло смотрит на меня.
– Я прекрасно знаю, что оставляли за собой эсэсовцы Дирлевангера и украинские каратели. Как-никак капитан «СМЕРШ». Ближе к бою.
– Хорошо.
Делаю пару глубоких вдохов, стараясь прогнать от себя воспоминания, преследующие меня в кошмарах.
– Десяток уцелевших после побоища, половина которых тронулись умом, набрели на секреты примерно тогда же, когда ко мне пришёл посыльный от отца Николая. Он принёс с собой страшные новости: каратели вошли в село, где служил батюшка. Они начали с грабежей и изнасилований. Священник, заранее послав доверенного мальчишку предупредить меня, попытался остановить немцев и украинцев.
Я собрал всех боеспособных и повёл отряд к селу. Вот только пока мы собирались, пока добирались, первая кровь уже пролилась.
– Ваш священник погиб?
– Да. Он попытался вразумить командира комендантского взвода, но тот только развёл руками, сославшись на оберштаммфюрера СС. Отец Николай хотел поговорить и с ним, но увидев, как два украинца вытащили за волосы из избы совсем молодую ещё девочку, бросился на помощь. Только хохлы не стали слушать вразумлений православного священника, а со смехом закололи его штыками…