Бурно вспыхнувшие чувства заслонили войну. Казалось, что её больше нет или она есть где-то в другой стране, другом мире. Что же, мой мир действительно стал на некоторое время иным, но война никуда не делась и продолжала собирать свою кровавую дань.

С момента моего попадания в госпиталь прошло уже больше месяца. И всё это время упорнейшие бои в стране Басков продолжались. После неудачного для меня штурма Бермео части франкистов, усиленные итальянцами, начали наступление на Бильбао, столицу Бискайи. Республиканское командование оттянуло войска к «Центуриону» (системе комбинированных долгосрочных и земляных укреплений, воздвигнутых вокруг столицы). Создавали его французские инженеры, строившие линию Мажино. Собственно говоря, по планам правительства, «железный пояс» (второе название «Центуриона») должен был стать основным рубежом обороны, на котором будет дано решающее сражение за страну Басков. Что же, они не ошиблись насчёт «решающего». Только не угадали «финалиста».

«Центурион» не стал рубежом, через который франкисты не смогли переступить. Во-первых, его так и не достроили, причём именно с восточной стороны, – где наступали враги. Во-вторых, благодаря измене, подробные планы «железного пояса» оказались в руках генерала Молы ещё до начала боёв.

А армия басков, которая так неистово сражалась за каждый метр своей земли, начала выдыхаться. Безусловно, сказалось то, что с превосходящими силами противника северяне сражались в одиночку. Да и скоординировать свои действия Сантандер, Астурия и Бискайя не смогли, хотя бригады астурийцев бились за Бильбао. Непоколебимое господство «Кондора» в воздухе, массированные артиллерийские удары, наконец, безостановочное отступление по своей земле – все эти факторы морально надломили горцев.

Но и это не единственные причины поражения северян. Несмотря на то, что все баски сражались за свою землю, их батальоны сформировали по признаку политической принадлежности. При этом батальоны анархистов проявили самые низкие боевые качества: они могли оставить участок фронта, поднять мятеж или не выполнить прямой приказ. В решающие моменты битвы такой поступок, по сути, являющийся изменой, приводил к однозначному поражению басков.

Правительство Испанской республики также не спешило оказывать военную помощь северянам. Решающий успех франкистов был обусловлен абсолютным господством в воздухе немецких легионеров. Об этом было сказано уже не раз. Естественно, переброска крупного авиационного отряда с центрального фронта могла переломить ход битвы. Тем более, главный враг «красных» лётчиков – легион «Кондор» – воевал здесь в полном составе. Однако помощь пришла слишком поздно: всего около десяти самолётов перед штурмом Бильбао. Капля в море. Были также предприняты второстепенные наступательные операции – на Суговию и Уэска, которые закончились провалом. Они даже не смогли отвлечь на себя хоть сколько-нибудь значительные силы националистов. И сами попытки помочь баскам предпринял уже новый глава республиканского правительства Негрин; Кабальеро же не считал спасение Северного фронта приоритетной задачей.

В конечном итоге, тяжёлые потери, неудержимое отступление и отсутствие надежды на реальную помощь, сломало командование и руководство басконцев. Солдаты ещё дрались, ещё предпринимались попытки нанести сильные, хоть и несогласованные контрудары, – но уже выпускались из тюрем политические заключённые, уже отказывались взрывать мосты и заводы. За Бильбао можно было долго сражаться, можно было в упорных уличных боях вымотать наступающих франкистов. Столица басков могла повторить судьбу Мадрида, а начатое масштабное наступление «красных» на центральном фронте как минимум подарило бы отсрочку. Но сломленные баски оставили город.

Боевые действия несколько затмили одно очень важное событие: 3 июня в «авиакатастрофе» погиб генерал Мола, – командующий «северной» армией националистов. Он был ярым монархистом и пользовался огромным авторитетом среди тех же наваррцев. Кроме того, до возвышения Франко именно Мола был военным лидером восстания. Может быть, я бы и поверил в то, что произошёл несчастный случай, однако месяцем ранее Франко обеспокоился вопросом централизации власти в своих руках. В разгар боёв 19 апреля был обнародовал «Декрет об унификации» – создавалась единственная партия: «Испанская фаланга традиционалистов и хунт национал-синдикалистского наступления». С недовольными каудильо легко расправился, посадив в тюрьму и выписав смертный приговор даже Мануэлю Эдилья – бывшему лидеру испанской фаланги. Но легко ли было заключить под стражу генерала действующей армии, чрезвычайно популярному в войсках? Пускай он и не проявил явных признаков неудовольствия, но какая-то информация могла «просочиться».

И всё встаёт на свои места. Как Франко стал лидером реакционных сил? Сумел договориться с итальянцами и немцами о помощи, а те очистили Гибралтарский пролив от кораблей Республики. Переправился на континент во главе собственной гвардии – регуларес. Чтобы о них не говорили, но боевые качества марокканцев всегда оставались очень высокими. Совершил стремительный марш по южной Испании, и везде, где появлялись регуларес, была обеспечена победа фалангистов. И вот он, секрет успеха – два мощных столпа: регуларес и военная помощь. Это они вывели Франко в лидеры.

Однако Мадрид франкисты (уже франкисты) взять не смогли. Затем последовали тяжелейшие бои на Хараме, в ходе которых регуларес понесли огромные потери. А военная помощь со стороны Италии и Германии оборачивалась политической зависимостью: воины «дуче» даже не пытались скрывать свои захватнические намерения. То-то испанцы обоих лагерей радовались, когда итальянцев разбили на Гвадалахаре! Под Франко зашатались оба столпа.

А Мола наоборот, начал их обретать. Одним из них могли стать рекеты, которые, безусловно, пошли бы против зависимости от итальянцев или немцев. Другим столпом было уважение, помноженное на предстоящую победу на Севере. Громкую победу, которая стала бы неизбежной после падения Бильбао! Гибель Молы была для Франко очень своевременной.

И тут возникает ещё один вопрос: а кто всё-таки отдал приказ о бомбардировке Герники? Я прочитал все газеты, которые оказались в моём распоряжении, а солдатские слухи отлично дополняли картину. Ситуация получалась следующая: Франко отрицал любую причастность своих ВВС к уничтожению города, немцы и итальянцы также отказывались брать на себя ответственность. Официальной была признана версия, что баски сами сожгли (священный для них!) город. Конечно, это была ложь, шитая белыми нитками.

Результат от разрушения Герники также был неоднозначен. Анархисты стали разбегаться, бросили фронт, что обеспечило наш рывок к Бермео. Однако их части итак были самыми нестойкими. Остальных же басков гибель священного города сплотила и дала новый толчок к яростному (пусть и недолгому) сопротивлению. Гибель Герники вызвала также глубочайший международный резонанс, результатом которого стала открытая Францией граница и увеличившийся приток добровольцев в интербригады.

И кто отдал приказ? Франко? Ему-то это зачем? Во время наступления на Мадрид, «союзная» авиация не предпринимала попыток уничтожения города. Зато в день начала боевых действий на Севере сильнейшей бомбардировке подвергли Дуранго. И этому преступлению не предали такой же известности лишь потому, что в Дуранго не случился столь страшный пожар, который нанёс основные разрушения Гернике. А кто отдал приказ? Командующий фронтом генерал Мола. Ещё один повод считать его смерть неслучайной: возможно Франко как-то хотел отмежеваться от действий жестокого генерала.

Впрочем, Испания всегда была страной, где процветали политические интриги и борьба за власть. Очень скоро моё внимание отвлекло другое событие и связанная с ним ситуация…

– Подлый мерзавец! Так ты отплатил мне за спасённую ногу?! Лучше бы её тебе отхватили по самые….! Да как ты вообще посмел?! Проклятье, ведь я тебя предупреждал! Из-за тебя мою дочь не возьмёт в жёны ни один честный баск! Завтра же ты отправляешься под Брунете. Надеюсь, больше тебе не повезёт!

После падения Бильбао и захвата Бискайи война на Севере не закончилась. Ещё оставались в строю Сантандер и Астурия, ещё жива была армия басков. Так что помощь им не теряла главного смысла. И республиканцы её оказали. Да ещё как! Под Брунете началось масштабное наступление «красных», цель которого, очевидно, заключается в окружении Мадридской группировки франкистов. Если это произойдёт, то в войне наметится коренной перелом. Вот где немецким лётчикам небо покажется «в овчинку»! Только я-то воевал по другую сторону. Да даже не важно по какую: в очередной мясорубке шансов выжить было одинаково мало у всех…

Айнгеру был взбешён. Отцовская обида за дочь, помноженная на неприязнь ко мне как к захватчику и иностранцу (иной веры!), да плюс ко всему взрывной темперамент горца – всё это нашло выход в гневе. Он не желал ничего слушать и слышать, поскольку картинка, выстроенная в его голове, была конечна. И всё-таки я попытался:

– Послушайте, вы говорите о том, чего не было! Я и Дуниша любим друг друга, я хотел бы просить…

– Что?! Не было?!! Кому ты рассказываешь! Или ты думаешь, что я не понимаю, чего хочет солдат от наивной девчонки?! Твоя радость, что ты её совратил, а не изнасиловал! Иначе я бы тебя своей рукой…

– Да послушайте меня! Мы любим друг друга, это взаимно! Я хотел бы…

– Да мне плевать, что ты там хотел!!! Запомни, русский: Дунишу ты больше никогда не увидишь!

Последние слова прозвучали, как выстрел. Если вначале я несколько оробел под напором баска, то сейчас с трудом удержал себя от того, чтобы не кинуться на Айнгеру. Только мысль о Дунише остановила меня: я не хотел, чтобы она страдала из-за отца.

* * *

Не буду скрывать, поначалу я отчаялся. Хотелось кричать, рычать, кого-нибудь, наконец, убить! Но в то же время к горлу подбирался огромный ком, мешающий не только есть и пить, но даже дышать. Дуниша, моя Дуниша, моя любимая… Сколько бы я отдал лишь за то, чтобы ещё раз её увидеть, обнять, почувствовать девичье тепло и нежный аромат её волос… Ещё раз её услышать, почувствовать её губы в поцелуе! Просто поговорить с ней, по-людски попрощаться… Разве многого я хотел?!

Однако уныние – грех, а слёзы делу не помогут. Я мужчина, я воин, я через столько прошёл, – и неужели кто-то меня остановит на пути к любимой, неужели я спасусь тогда, когда на кону моё сердце?!

Как только я перестал унывать, сердце разожглось дикой, яростной надеждой. Я увижу её! Я услышу её! Пускай война, пускай смерть, – но я познал любовь и не уеду просто так!!! В голове сразу закопошились различные варианты действий.

Айнгеру, подлец, дал мне плохую аттестацию: «склонен к дезертирству». Он заранее поговорил с начальником госпиталя. Представил меня симулянтом, пытающимся увильнуть от фронта, и настоял на том, чтобы в эту ночь со мной дежурили два бойца из местной охраны. Последние получили соответствующие инструкции.

Но сам баск после смены должен был отправиться домой. Наша очередная встреча с девушкой намечалась только на завтра, и возможно, отец просто ей ничего не скажет. Самый оптимальный вариант: Дуниша не попытается бежать из дома, чтобы увидеться, не будет ругаться с отцом. Она просто придёт, а меня уже не будет… Неплохо. Но не на того напал.

Когда план действий уже сложился в моей голове, усилием воли я заставил себя заснуть. Проснулся под вечер, когда отец любимой сдавал дежурство. Постарался натянуть на лицо самое скорбное из всех выражений, на которые был способен. Даже прикидываться особо не пришлось, ведь несмотря ни на что, волновался я сильно, на душе упоённо скреблись кошки.

С охранниками я через некоторое время попытался заговорить. На моё счастье, это были необстрелянные селяне, недавно мобилизованные. Но с оружием в руках они чувствовали свою безграничную власть. Надо мной они легко подтрунивали, впрочем, с ноткой некоторого сочувствия: сами-то на фронт не рвались. В то же время было видно, что на встречу они мне не пойдут, а любую попытку покинуть больницу постараются пресечь всеми силами.

Но они не знали ни меня, ни мой боевой путь. Их шутки и даже неприкрытые издёвки я встречал с угодливой покорностью. Так что к вечеру испанцы совсем перестали видеть во мне хоть какую-то опасность. Признаться, в некоторые моменты мне было тяжело себя сдержать. Выручало осознание того, что моим конвоирам в конце придётся ответить за слова и поступки… Ближе к ночи, после всех обходов, мы по-тихому сели играть в карты. Я, специально поддаваясь, проиграл им не особо нужные вещи и часть денег. Когда же спустилась ночь, предложил пойти покурить.

До этого на перекуры они ходили по очереди, я же как некурящий оставался ждать в палате с одним конвоиром. А тут предложил сходить вместе, якобы захотел попробовать «напоследок». Никакой угрозы испанцы не почувствовали.

– Дай-ка огоньку!

Я склонился над протянутой к моим рукам спичке, сигарета в зубах. Это были настоящие папиросы, меня угощали по душевной доброте! Неплохо тыловики живут.

Закуриваю, но не вдыхаю дым… Рывком распрямляюсь и в челюсть первого испанца летит мощнейший диагональный хук! На таком расстояния он даже не понял, что происходит. Только подкинуло голову, а тело с грохотом рухнуло на спину. Бил правой, чтобы наверняка. Второй не сразу сообразил, что происходит; я схватил его за ворот и с силой ударил лбом в раскрывшийся для крика рот. Правой корпусной апперкот в «солнышко», чтобы звука не издал – и коленом в челюсть. Поймав этот удар, согнувшийся от боли противник рухнул ничком, как подрубленное дерево. Всё, путь свободен!

Мой план оказался прост и от того действенен: легко разобравшись с нерасторопными охранниками, я оказался рядом с единственным на момент возможным выходом – незакрытым окном в курилке на первом этаже. И – вуаля! Я в саду!

Как же я бежал! Забыв про больную ногу, про риск, – да про всё на свете забыв, – я рвался к дому любимой, сотрясаемый жаркой надеждой и леденящим страхом. Эти чувства меняли друг друга как плохие часовые. Ведь что стоило Айнгеру на одну ночь послать дочь к родственникам или запереть окно? Или придумать ещё какие-то подлости?

Нет. Слава Богу, нет! Когда я оказался на месте, окно в комнате девушки было приоткрыто, оттуда лился мягкий свет.

– Дуниша!

Мой негромкий оклик показался мне всё же чересчур сильным. Однако никакой ответной реакции не последовало.

– Дуниша!!

Я чуть ли не выкрикнул её имя, на долю секунды показалось, что из окна сейчас покажется её отец. И тогда действительно всё. Но нет…

– Никита! Милый, ты снова пришёл ко мне! Но мы же договаривались встретиться завтра. Папа дома, я не могу…

Насколько может быть счастлив человек? Есть ли какая-то шкала измерений? Не знаю, но в тот момент, когда я увидел любимую, с меня будто рухнула гора. Чуть ли не прослезился от радости: вот же она, маленькая басконка, похитившая моё сердце! Теперь уже никто не сможет остановить меня, не помешает нашему прощанию!

Первые секунды я слушал её голос, даже не вникая в слова, просто наслаждаясь любимым звучанием. Когда же ко мне вернулось понимание происходящего, я перебил девушку:

– Дуниша, подожди, пожалуйста. Завтра мы не увидимся. Меня отправляют на фронт. Не без помощи твоего отца, но это неважно. Важно другое. Я пришёл попрощаться. И я очень рад, что увидел тебя, ведь более всего на свете боялся, что мы уже не встретимся… Солнышко, пока ты рядом – я самый счастливый на свете мужчина. И если ты сейчас сможешь хоть немного побыть со мной…

– Постой…

Девушка буквально на пару мгновений скрылась в доме. А затем, одетая в лёгкое платье, выпрыгнула в мои объятия.

Как же это невероятно, как же потрясающе было ощутить её тепло, прижимая к себе невесомое тело возлюбленной! Каким же родным и неповторимым казался запах девушки! Правда, сердце в тоже мгновение сжала когтистая лапа – предчувствие расставания, – но усилием воли я его прогнал. Плевать, что будет потом, важно то, что есть здесь и сейчас.

Мы жарко, яростно целовались, будто пытаясь слиться воедино. Нежные, мягкие касания переплетались с жадными укусами, а руки искали тела любимых… Когда же мы наконец оторвались друг от друга, я заговорил. Волнуясь, сбиваясь, съедая окончания слов… Мои признания в любви, обещания будущей встречи и просьбы дождаться были остановлены одним единственным касанием её пальчиков к моим губам. Волшебные глаза девушки сегодня мерцали особенно загадочно, в них будто отражалось сияние полной луны.

– Я люблю тебя…

Дуниша увлекла меня за собой. Я не знал, куда мы идём и что именно девушка хочет сделать. Любимая не произнесла более ни слова.

Мы снова выбрались в лес, снова шли привычной мне дорогой. Но пройдя под «аркой влюблённых» Дуниша повела меня в другую сторону, куда мы ещё не ходили. Охваченный странным волнением, я безмолвно следовал за басконкой.

Мы вышли на небольшую круглую полянку, залитую лунным светом. Красиво обрамлённая папоротниками, она была целиком устлана сиреневыми цветами, чем-то напоминающими подснежники. Их запах ласкал обоняние, а общий вид невероятно красивой горной природы будто снова переносил меня в иной мир.

Горянка так же молча вышла в центр и развернулась ко мне. Её лицо тронула лёгкая улыбка, а руки… руки распустили завязки на платье, которое заскользило вниз по стройному телу девушки.

В горле мгновенно пересохло, а сердце забилось так, будто хочет разбиться о рёбра… Дуниша стояла передо мной, поражая своей нагой красотой, будто создание из сказок про лесных наяд. Невероятно тоненькая, она казалась совершенно невесомой. Её маленькие девичьи формы были идеально красивы, совершенны. Лунный свет будто наполнял её белую кожу, и мне почудилось, что она источает свечение… Чёрные, как смоль волосы и мерцающие звёзды глаз дополняли картину сказочного совершенства.

С лукавой, нежной улыбкой девушка подошла ко мне.

– Дуниша, постой. Мы сейчас совершим то, в чём ты будешь каяться…

– Никита… мне не в чем каяться. Я тебя люблю и эту ночь я хочу запомнить на всю жизнь…

…Это было невероятно, волшебно… Поначалу – какие-то яркие вспышки молний, пронзающие тело и сознание. Затем близость стала более чувственной и размеренной. Я понял, почему это называют близостью: слившиеся воедино, мы чувствовали каждое движение друг друга, каждое касание её бархатной коже заполоняло мои чувственные ощущения. Всем своим сознанием я впитывал в себя каждую клеточку её нежного тела…

Сколько это длилось? Я потерял чувство времени; каждая секунда была вечностью, а часы, проведённые вместе, казались мгновениями. Совершенно обессилившие, мы заснули в объятиях друг друга.

А проснулись от утреннего холода. Но и тогда нас согрела не одежда, а жар объятий…

На рассвете небо озарилось первыми лучами солнца, а лес будто взорвался птичьим пением. Такого я ещё никогда не слышал: в единую мелодию вплетались голоса сотен пернатых певцов. Все разные, они умудрялись быть в этой песне единым целым, удивительно точно дополняя друг друга. По-настоящему живая музыка природы будто окружала и заполняла всё вокруг, проникая в сознание… В который раз в эту ночь я переживал ощущение сказочности и нереальности происходящего…

Я смотрел в глаза любимой, каждый взгляд которой был подобен этому рассвету… Не знаю как она, но я точно никогда не забуду этих мгновений. Сердце подталкивало сказать те слова, которые очень хотелось произнести. Однако мне казалось, что в данной ситуации они не принесут ничего кроме душевной боли.

Но именно в этот же миг я вдруг осознал, что был неправ. И именно с тех слов, которые бились в моей душе, как птицы в клетке, может начаться нечто совершенное и нечто новое в моей жизни. Что эти слова – тот результат сделанного выбора и тот выход, который мы с любимой страстно желали обрести:

– Дуниша, будь моей женой!

Лицо девушки озарила сияющая улыбка.

– Да!!!