В сырой от росы и измятой одежде мы спешно возвращались из леса. Как бы то ни было, девушке было очень стыдно показаться в таком виде перед горожанами. Я это прекрасно понимал, хотя шансов проскочить незамеченными у нас было немного: и меня, и её наверняка уже искали.

Однако до больницы нам не встретилась ни одна живая душа. Вход в корпус никто не охранял, а больные, слава Богу, ещё спали. Однако волнение снова охватило меня: вдруг мы его не застанем?! Но обошлось.

Главный военврач (между прочим, наваррец), пил для бодрости утренний кофе. Наш заход в его кабинет несколько ошарашил благородного испанца (родом последний был из дворян). Потому и моё обращение к нему было соответственным:

– Дон Алехандро! Я прошу простить меня за неповиновение и за то, что пострадали те славные воины, оставшиеся меня сторожить. Однако уважаемый Айнгеру обманул вас, заявив, что я желаю бежать. Это, безусловно, не так. Вы можете запросить информацию обо мне в тех терциях, в которых я служил. Более того, я надеялся, что мои командиры оставили мне хоть какую-то характеристику, указывающую, что я мужественно сражался. По крайней мере, мои раны, полученные в бою, должны свидетельствовать об этом.

– Никакой характеристики у вас нет. Что до ран, то в бою их получают и трусы. Но предположим, я вам верю. Синьора, стоящая рядом с вами, – ведь это дочь многоуважаемого Айнгеру?

– Точно так, дон Алехандро. Я скажу более: именно в этой юной сеньоре, а точнее в нашей с ней любви, кроется истинная причина той неприязни, которую питает ко мне её отец.

– Синьора Дуниша, это правда?

Невероятно смущённая, девушка не смогла вымолвить ни слова, лишь кивнула.

– Предположим, вы оба говорите правду. Но зачем же вы ко мне пришли? Попросить дать вам отсрочку перед фронтом или наказать человека, солгавшего про вас? Учтите, бумаги подписаны и отсрочку я вам дать уже не смогу.

Дуниша вздрогнула и бросила на меня полный волнения взгляд.

– Дон Алехандро, не то и не другое. Я хочу, чтобы вы нас поженили.

– Что?!!

– В армии существует давняя традиция, сложившаяся столетия назад: на поле боя или на корабле, властью заключать брачные союзы наделён командир подразделения. На момент моего нахождения в госпитале моим непосредственным командиром являетесь вы.

– Ну, это пережитки прошлого. И потом, мы в Испании. У нас браки заключаются в Церкви, а обычаев заключать светские браки, как в проклятой Республике, у нас нет. Нужно благословление родителей, да к тому же, вы наверняка не католик, а ортодокс! (при этих словах доктор даже слегка поморщился).

– И мы всё это прекрасно понимаем. Поэтому и пришли к вам. Подумайте сами: уважаемый Айнгеру недолюбливает меня с самой первой встречи. И мне кажется, источник этой неприязни заключается в том, что уважаемый отец моей любимой видит во мне захватчика. Кстати, для вас он вряд ли делает исключение. Естественно, он не даст никакого благословления. Что касается моих родителей, – то мой отец пал на поле брани, а мама сейчас томится в Гибралтаре.

– Хорошо, я понял про волю родителей. Однако вы могли объяснить это любому падре в любой Церкви.

– Да. Но у нас принято так: не муж приходит в дом жены, а жена в дом мужа. И когда русский мужчина берёт в жены иноверку, её обязательно перекрещивают перед Венчанием.

– Что же, если уважаемая синьора Дуниша готова пойти на этот шаг, и поменять Святую Римско-Католическую Испанскую Церковь на веру ортодоксов – это её выбор. Но я же вам ничем не могу помочь. Закончится война, вы встретитесь, девушка снова подумает и сделает выбор.

– Я уже сделала выбор!

Басконка устремила на врача гневный взгляд.

– Дуниша, не горячись. Дон Алехандро, вы лжёте. Поскольку именно вы можете помочь и заключить наш брак, который признает испанская власть, Церковь и родители моей жены.

– Послушайте, вы меня утомляете. Вы – не испанец, ортодокс и требуете отдать вам в жёны (без благословления родителей!), истинную испанку и католичку. Я не пойду на этот шаг.

– Не испанец? Но я доброволец, что воюет в Испании ради того, чтобы «красная» ересь не одержала победы! И не истребила ту самую Римско-Католическую Церковь на вашей земле! Отец моей любимой не благословит нас из-за ненависти, что испытывает к захватчикам Бискайи, которым являетесь и вы! А между тем, я спас его дочь от изнасилования, а может ещё чего и похуже, – что могли с ней сделать марокканцы?! Мой же отец не благословит мой брак потому, что пал на войне с тем же врагом, с которым боремся и мы! Да, я не испанец, не католик, но я с честью дрался на вашей земле ради вашей же жизни и свободы! И вот она, благодарность?! Я люблю девушку и желаю стать её супругом и по чувствам, и по долгу, – так как фактически мы уже стали мужем и женой! Но вместо того, чтобы помочь влюблённым, вы обрекаете их на разлуку, а Дунишу ещё и на бесчестие! И в этом заключается Испанская честь?! «Вы, русские добровольцы, можете воевать и умирать рядом с нами, но мы никогда не отдадим за вас своих дочерей!» Так получается?!!

Дон Алехандро побледнел и взволнованно задышал. Под конец моей речи он вскочил, торопливо застёгивая пуговицы на кителе.

– Не надо попрекать испанцев в бесчестии. Синьора Дуниша, вы желаете стать женой этого мужчины?

– Да!

– Что же. Возьмитесь за руки. Синьор Никита, вы желаете стать мужем этой прелестной девушки?

– Да!

– Тогда объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать супругу…

Помимо невероятной формы документа, подтверждающего наш брак (с печатью госпиталя на обороте и подписью дона Алехандро) я сумел также раскрутить главврача на недельный отпуск. Аргументация была следующей:

– Во-первых, даже на войне по случаю бракосочетания полагается кратковременный отпуск;

– Во-вторых, моя нога хоть практически и зажила, но как раз ещё неделю относительного покоя ей было бы потребно дать для полного восстановления;

– И в-третьих, я обязан был показать супруге старой и больной маме.

Третий аргумент подействовал сильнее прочих: видимо в доне Алехандро жило особое отношение к матерям. Он не только дал мне отсрочку, но и договорился по моей просьбе о том, чтобы меня с Дунишей взяли в качестве санитаров в санитарный же поезд. Он отправлялся на юг Испании этим вечером.

Теперь меня ждало объяснение с тестем.

Очевидно, Айнгер, получив известие о том, что мы в больнице, сразу примчался сюда. Когда же мы вышли с документами от главврача, отец жены будто перешёл на новую ступень ярости: он мертвенно побледнел и не произнося ни слова, жестом пригласил меня в свой кабинет. Честно сказать, идя следом за ним, я попеременно напрягал затёкшие мышцы, пытаясь их размять: был уверен, что баск на меня накинется. Однако, он начал свою партию вполне миролюбиво:

– Ты добился своего и опозорил мою семью. Но что дальше? Через неделю ты вернёшься, отправишься на фронт, – и кто даст гарантию, что ты выживешь? Ты подумал о Дунише? Подумал о том, что с ней будет, когда она останется вдовой русского? Да даже не вдовой. Баски не признают брак, заключенный наваррским офицером, а не священником.

– Да, я подумал. Мы не вернёмся.

Айнгеру удивлённо воззрился на меня.

– И что же ты сделаешь, дезертируешь? Подашься к республиканцам? И будешь рисковать при этом моей дочерью?

– Нет, зачем. Я устал от вашей войны. Всё что я увидел и узнал на этой войне, заключается в том, что правые и виноватые есть с обеих сторон. Что обе стороны прикрываются высокими идеалами, но на деле ведут борьбу за власть. Может я и не прав, и коренным испанцам эта война видится по-другому. Но я, повторюсь, от неё устал.

– И каков же твой план?

– Он весьма прост. Когда наша группа добровольцев приехала в Испанию, мы оставили немалые средства на счету в банке, доверив его моей матери. Практически все мои соратники погибли, и я заберу лишь свою долю, но она и так будет немалой. Нам хватит этого на первое время. Пускай не безбедно, но точно неголодно жить будем. И не в Испании. Думаю, Франция понравится Дунише.

Айнгеру внимательно посмотрел на меня. В его взгляде более не читалось неприязни.

– Увезёшь её отсюда? Может, это и к лучшему… Во Франции нет войны, и вряд ли кто посмеет на неё напасть. А ты, я уже вижу, сможешь защитить Дунишу. Ответь на последний вопрос: ты любишь её?

– Всем сердцем. Она самое лучшее, что случилось в жизни.

– Что ж. В это я охотно верю. Тогда я попрошу извинить меня за мою несдержанность и грубость. Отцовский страх за дочь затмил мои глаза, я не хотел слушать и не слышал. Вы же всё-таки пошли против родительской воли, но порой такое совершается ради большой любви. И чтобы вы не были преступниками в этом понимании, мы с матерью дадим вам родительское благословение.

Оказалось, что у Дуниши в семье есть ещё младшие брат и сестра. До вечера у нас было достаточно времени, и мы провели его в её доме. Айнгеру настоял на том, чтобы мы устроили брачный пир и пригласил соседей.

Мария (мама, довольно молодая ещё женщина) была ужасно расстроена и ни в какую не хотела отпускать дочь. Лишь разговор с Айнгеру удержал её от «излишнего волнения». Но всё равно, тёща весь день была бледнее белого полотна.

И сама Дуниша в какой-то момент, возможно, засомневалась и испугалась разительных перемен, наступающих в её жизни. Её легко было понять: ночью была романтическая сказка и волшебное прощание с любимым, которое должно было навечно остаться в памяти. Утром сказка стала реальностью, а любимый – мужем. Но вот вечером её ждало расставание с семьёй, дорога – и новая, ещё неизвестная жизнь. Конечно, ей было не по себе.

Пришлось отозваться в её сторону:

– Милая, свой выбор ты сделала тогда, когда ночью сбежала из дома. Но поверь, это расставание будет не вечным. Война когда-нибудь закончится, границы откроют, и мы обязательно приедем к твоим родным. А сейчас я увезу тебя отсюда. Ты покрестишься в Православие, мы венчаемся и станем настоящей семьёй. А потом Франция! Мы обязательно побываем с тобой в Париже: Енисейские поля, Эйфелева башня… неужели ты никогда не хотела это увидеть?

Девушка с надеждой посмотрела на меня. Её грустные глазки на мгновение прояснились. Затем она нежно погладила меня, крепко прижалась. Конечно, разумом можно многое понимать, однако сердце предчувствовало расставание с близкими. Но ничего, грусть расставания пройдёт, и у неё теперь уже будет новая семья.

Свадебный пир был по-военному скромен, а наливок и вина было больше, чем тарелок с едой. Однако на столе был и припрятанный хамон, и свежеиспечённая тортилья, и свежие овощи. Плюсом шли консервы, мясные и рыбные.

Было поднято много тостов за молодых, за здоровье их будущих детей, за родителей молодожёнов. В какие-то моменты было грустно, иногда весело. А в целом, всё прошло очень хорошо и душевно.

Однако всё кончается, кончился и наш свадебный пир. Пришло время расставания. Айнгеру крепко пожал мою руку, а потом, не удержавшись, обнял. Дочь он наставлял во всём слушаться мужа. Мария молитвенно просила меня беречь Дунишу и заботиться о ней. Сама же девушка долго прощалась с матерью. Очевидно, последняя была для неё самой близкой в семье, и являлась, в том числе, близкой подругой. Маленькие только бегали вокруг, неспособные осознать, что сестра уезжает на очень и очень долгое время.

Но вот и поезд. Для нас с девушкой был выделен крохотный закуток с единственными, узкими нарами, рассчитанными на одного человека. Ничего, в тесноте, да не в обиде. Молодым мужу и жене наоборот пристало спать как можно ближе.

Нам выдали форму, и начальство прямо заявило о том, что раз мы заняли места санитаров, то обязаны выполнять все их обязанности в полном объёме.

Ничего, справимся. Лишь бы быстрее попасть в Гибралтар.