Страна Басков – край свободолюбивых и гордых людей, в своё время единственных в Испании, не подчинившихся арабским завоевателям. Также именно баскам принадлежала победа над Роландом, знаменитым рыцарем императора Карла.

Именно баски (наряду с наваррцами) были теми, кто неизменно поддерживал притязания дона Карлоса Старшего и его потомков на испанский престол. Более того, Бискайя и Наварра в своё время были единым государством.

Так что же заставило недавних союзников повернуть оружие друг против друга? Как я понял, баски всю свою жизнь сражались не за идеи тех или иных вождей, а за собственную независимость. И в каждом новом конфликте они ожидали, что победитель в награду дарует её. На этой войне они поддержали республику именно потому, что «красные» предоставили Бискайе широкую автономию.

Вот и вся разница: наваррские рекете сохранили верность карлистским идеям и не стерпели гонения на Церковь; баски же закрыли на всё глаза, лишь бы получить собственную свободу. При этом в их частях имелись даже войсковые капелланы! Но справедливости ради надо отметить, что и в терциях рекете также хватало северных горцев.

Первым впечатлением на новом месте стало восхищение красотой природы. Я смотрел вокруг, затаив дыхание, сражённый потрясающим видом открывающихся картин. Холмы, покрытые зелёными лесами, плавно перетекали в горы, из которых, словно прорубившиеся клинки, торчали скалы, укрытые снежным покровом. Панорама горных хребтов стояла перед глазами на всей протяжённости горизонта, насыщенная зеленью лесного покрова. Этот вид завораживал. Хотелось просто сесть и смотреть, любуясь этой невероятной красотой, погрузившись в себя. А ещё сильнее хотелось, чтобы не было войны, а рядом, именно здесь, в этом месте, была женщина. Та, которая разделит всю твою жизнь, та, единственная, с которой ты хотел бы разделить это мгновение и эту красоту…

Но было и второе впечатление. Оно родилось в той части моего сознания, в которой я стал солдатом. И оно оформилось в следующую мысль:

«Здесь малопроходимые места. Значит, мы сможем атаковать не по всему фронту, а только на узких участках – перевалах, которые баски наверняка серьёзно укрепили».

И ведь моё второе предположение оказалось верным. Терция, в которой я служил, в составе наваррской бригады была переброшена под городок Очандиано. Здесь 30 марта должен был состояться мой первый бой на северном фронте.

С предрассветных часов мы заняли позиции на переднем крае. Меня, да и большинство бойцов, била нервная дрожь: волнение перед атакой подавить было сложно. Многие наваррцы молились, последовал их примеру и я, про себя читая немногочисленные молитвы, выученные ещё в детстве.

Деревянное ложе винтовки будто грело руку. Это ощущение было приятным, и, крепче держа оружие в руках, я и сам как будто набирался смелости, успокаивался. Но мгновение спустя волнение перед боем вновь овладевало мною. И хотя я и имел боевой опыт, месяц перерыва сильно менял сознание, приходилось снова учиться побеждать свой страх. Я ждал, я безумно яростно ждал сигнала атаки, чтобы броситься вперёд и убить его в себе!

Но вместо сигнала я услышал шум авиационных моторов в небе. Привыкший к внезапным налётам республиканцев на Пингаррон, я инстинктивно вжался в окоп, ожидая штурмовки. Но это были самолёты франкистов.

Не меньше девяти штук начали методично бомбить позиции северян, а три самолёта спустились на бреющей высоте и стали обрабатывать траншеи из пулемётов. Представляя, как сжимаются сейчас баски в своих укрытиях, не имея возможности защититься от смерти с неба, я злорадно усмехнулся, вспомнив республиканские штурмовки.

Где-то через сорок минут налёт закончился, и тут же загрохотали орудия. Одни били по траншеям, другие перемалывали ряды колючей проволоки, делая проходы. Наблюдая, как перепахивают снаряды позиции противника, наваррцы начали шутить и нервно смеяться. Волнение перед боем заменило облегчение и ложное ощущение лёгкой победы. Сигнал атаки прозвучал для нас неожиданно.

Окопы взорвались традиционным испанским боевым кличем: «Сантьяго!!!». Рекете бросились вперёд.

Атака развивалась стремительно и неорганизованно, наваррцы бежали довольно плотными цепями. Это было первым нехорошим сигналом.

Вторым стала точная стрельба басков. Они не били из пулемётов, винтовочный огонь также был не слишком плотным, но при этом в наступающей цепи падали всё новые и новые жертвы. А это означало, что горцы тщательно ведут цели и метко их поражают.

И интуиция подсказала, что это не последний сюрприз.

Где-то за сотню метров, когда казалось, что атаку уже не остановить, и рекете бросились вперёд, словно полетели, по нам заговорило два станковых пулемёта. Сосем немного, но на этой дистанции их огонь был убийственно точен, а из-за близости к врагу наша артиллерия не могла накрыть вражеские огневые точки. Водяное же охлаждение «максимов» (их рокот я узнал по рассказам «дроздов») позволяло вести огонь практически без перерыва.

Первую шеренгу наваррцев кинжальный огонь пулемётов просто смёл, оставшиеся залегли. Я и многие другие бойцы открыли прицельный винтовочный огонь, благо громоздкие щитки советских пулемётов делали их различимой целью. Но и противники не остались в долгу, прицельно выбивая смельчаков.

Неизвестно, чем бы закончился наш поединок. По крайней мере, ни один из «максимов» не замолчал. Щиток, может, и демаскировал пулемёт, но от винтовочного огня расчёт он защищал надёжно.

По скопившимся перед окопами наваррцам ударило орудие басков. Всего одно стреляло с закрытой позиции, но на нас обрушилась шрапнель. Если бы «заговорили», скажем, три или четыре пушки, они гарантированно уничтожили бы всю терцию за считанные минуты. Нам повезло, что на нашем участке было всего одно орудие.

Его снаряды рвались чуть позади нас, таким образом, артиллеристы басков не страшились ударить по своим, укрытым окопами. До них-то шрапнель долетала на излёте.

Понимая всю глубину нашего бедственного положения, командиры скомандовали отход. Тех, кто попытался вскочить и побежать, живо срезали пулемётные очереди. Однако и прижатые к земле, мы гибли от шрапнели, не имея шансов спастись.

Нас выручила авиация. Самолёты появились внезапно и, видимо, засекли пушку басков. По крайней мере, какое-то время они обстреливали что-то в тылу противника, откуда вскоре послышался мощный взрыв. Шрапнель перестала сыпаться на наши головы, а бомбардировщики вновь обрушились на траншеи басков. Мы же смогли, наконец, вернуться в свои окопы.

Между налётом авиации и последующим за ним артиллерийским обстрелом рекете приводили себя в порядок, считали потери (к слову, немалые). В нашем батальоне (компании) из двухсот сорока шести человек убитыми и ранеными выбыло семьдесят три бойца. И это при том, что мы даже не смогли взять первый эшелон обороны!

Лейтенант ходил по окопам яростный, как бык на корриде. Наше отступление было для него позором:

– Наваррцы! Сегодня мы потеряли нашу воинскую честь! Окопы басков перепаханы авиационными бомбами и артиллерийскими снарядами, позиции держит горстка уцелевших, а мы не можем их взять! Да какие мы воины после этого?! Нам только коров доить! Если со второй атаки мы не возьмём траншеи, каждый снимет свой берет!

Красный берет был отличительной частью формы рекете. Этого внушения было достаточно, чтобы наваррцы бросились в атаку очертя голову, сжигаемые единственной целью: ворваться в окопы и перебить басков. Расстояние, разделяющее позиции, мы перемахнули гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Бежали более редкими цепями, и пули басков находили не так много целей.

На стометровой дистанции вновь ожил пулемёт, теперь уже один. Он не смог заставить нас залечь, но сбил темп наступления. И в этот момент баски бросились в контратаку.

Их осталось не так и мало, несмотря на штурмовку и артиллерийский обстрел. Но наваррцы, наступая жиденькими цепями, в атакованных горцами шеренгах численно уступали противнику. Впрочем, увидев перед собой врага, они азартно бросились в ближний бой, думая лишь о победе!

Однако, защищающие родную землю, баски дрались остервенело, силясь если не победить, то уничтожить как можно больше врагов. В ход шли штыки, приклады, топоры, ножи, камни, кулаки и даже зубы. Некоторые сами бросались на штыки, лишь бы последним ударом дотянуться до врага. Их свирепый рёв заглушал атакующий клич наваррцев, и чаша весов боя клонилась в сторону басков.

Впрочем, штыковой схватке они были обучены слабо. Такой вывод я сделал, легко парировав укол горца и обратным движением пронзая его штыком. Но и рекете не проходили суровую школу русской штыковой у штабс-капитана; осознав это, я принялся стрелять по набегающим врагам. Бойцы вокруг последовали моему примеру, и на нашем участке мы смогли винтовочным огнём в упор остановить бешеную атаку врага.

Но как только между противниками возникло свободное пространство, горцы тут же пустили в ход ручные гранаты, смешав нас и сбив прицелы. И пока мы ещё не пришли в себя после близких разрывов, северяне перемахнули разделяющее нас расстояние и ещё более остервенело ударили в штыки.

Этого рекете не выдержали, побежали. Не бывшие ещё в бою, задние шеренги наваррцев смешались и, поддавшись общему настрою, также попятились. Таким образом, вторая атака также не принесла успехов.

Лейтенанту, что вдохновлял нас перед штурмом, размозжили прикладом голову. Его сменил другой офицер, молча наблюдающий, как наваррцы, яростно и исступлённо ругаясь, срывают с себя береты. Я тоже снял традиционный головной убор рекете, который, впрочем, не играл для меня такой важной роли (не то что для сослуживцев).

Настрой царил подавленный. И в этот момент, вспомнив учёбу «дроздов» и ведомый внутренним голосом, я подошёл к лейтенанту:

– Дон офицер! Простите, но я должен сказать! Мы атакуем неправильно!

Офицер молча вперился в меня тяжёлым взглядом. Затем всё-таки разомкнул губы:

– Вы кто? И что значит – атакуем неправильно?

– Дон лейтенант, я русский эмигрант, в Испанию прибыл в подразделении дроздовцев. Что касается атаки: мы наступаем шеренгами, в полный рост, что делает бойцов отличными мишенями – стреляй, не промахнёшься! Очень многие солдаты погибли от огня станковых пулемётов, который невозможно было подавить: огневые точки закрывали спины атакующих.

Мои же старшие товарищи учили, что атаковать необходимо группами, каждая из которых посменно прикрывает друг друга прицельным огнём. Пока бойцы одного подразделения стреляют, другие короткими перебежками продвигаются вперёд, занимают удобные для ведения огня естественные укрытия, используют складки местности. Когда вторая группа занимает позицию, она открывает огонь, а первая начинает своё продвижение вперёд. При этом желательно, чтобы в каждой группе был ручной пулемёт. Тогда огонь прикрытия будет наиболее эффективен. Кроме того, в замыкающих группах должны двигаться расчёты станковых пулемётов. Когда «станкачи» противника откроют огонь, наши сумеют им, как минимум, достойно ответить.

Учитывая тактику противника, первым группам стоит залечь где-то за семьдесят метров до траншей. Тогда, если баски контратакуют, наши бойцы пустят гранаты в ход, откроют огонь пулемётчики. Контратака захлебнётся кровью. Если нет, то, как только подтянется большинство групп, подползти ещё ближе, забросать противника гранатами и последним рывком ворваться в окопы!

Лейтенант минуту задумчиво молчал.

– Что же, предложение неплохое, свой резон в нём имеется. Но у нас в роте осталось всего два пулемёта, один ручной и один станковый, их явно не хватит для того, чтобы прикрыть наступление. Один пулемётчик остался лежать перед окопами басков ещё после первой атаки.

– Дон лейтенант, я ведь учился пулемётному делу. Более того: у Эль Пингаррон я действовал именно как пулемётчик. Если вы позволите, с наступлением ночи я готов подобраться к окопам противника и забрать оружие. Только мне потребуются ещё два помощника-добровольца.

Офицер задумался. Однако мой вариант был рискованным только для малой группы добровольцев, потеря которой уже ничего не решала. Зато выгода в случае успеха предприятия была налицо: огневая мощь роты увеличилась бы как минимум на четверть. Так что я получил «добро».

* * *

На вылазку со мной вызвались два бойца из тех, с кем я лежал ещё в госпитале: Фабрисио и Карлос. Нам позволили отдохнуть остаток дня до наступления сумерек.

Приготовления были скорыми, с собой взяли только самое необходимое: по паре индивидуальных медицинских пакетов, три-четыре обоймы к винтовкам, штык-ножи и по одной гранате на брата. В случае обнаружения на долгую перестрелку рассчитывать не приходилось.

Я с собой, правда, прихватил ещё наган. Да, удивительно, но револьвер прошёл со мной сквозь все заварушки. Он был в моей одежде, когда меня доставили в госпиталь, и мне его вернули при переводе. После я уже с ним не расставался. Правда, в барабане оставалось всего четыре патрона, и обновить боезапас возможности пока не представлялось. Но даже эти четыре патрона могли спасти жизнь.

В последние секунды перед началом движения меня всего уже трясло. Это была даже не атака, а сумасшедшая вылазка, решение о которой принималось по наитию, в духе смельчаков «дроздовцев». Вот только реальных шансов спастись при обнаружении было совсем немного, а среди трупов наверняка сейчас бродят баскские трофейщики. Кроме того, впереди основных позиций должно быть выставлено боевое охранение. Понимая всю авантюрность плана, которого и планом-то не назовёшь (даже место, где погиб наш пулемётчик, я узнал только приблизительно), я мучился тревожными мыслями. Ощущение ближней беды всё сильней заполняло сознание.

Но, наконец, мы покинули позиции и ползком двинулись вперёд. Кромешная тьма ещё не наступила, а потому приходилось соблюдать предельную осторожность. Но и ждать глубокой ночи мы не могли; расчёт строился на то, что мы опередим трофейщиков противника.

Ползти пришлось долго. Тем не менее, сильнейшее напряжение и волнение не отпускали и не позволяли «заскучать». Зато страх отступил, когда началась активная фаза задания; сосредоточенное движение отгоняло дурные мысли.

И вот, когда покров ночи уже укрыл землю, мы выбрались (показалось, что прошла вечность) к месту, где наше подразделение накрыло шрапнелью. Тут-то и сказался главный просчёт авантюры: в кромешной тьме приходилось искать наощупь. Нам пришлось разделиться.

Ползая в одиночку среди тел погибших, я испытал уже не страх собственной смерти, а какой-то паранормальный ужас. Казалось, что я нахожусь на огромном кладбище, где не осталось никаких живых людей; более того, мёртвые представлялись ожившей нежитью. Будто очередное тело, которого я касался, вдруг вздрогнет, а застывшие глаза мертвяка уставятся на меня, зовя за собой. А ведь тела ещё приходилось трогать и осматривать… В какой-то момент я сломался и не смог дальше продолжать поиск.

Крик ночной птицы, который мы определили как условный сигнал, пронзил не только тишину ночи, но и моё сознание. Оцепенение будто сорвало; я очнулся, вспомнил, с какой целью оказался здесь, и двинулся на звук.

Повезло Карлосу. Он нашёл тело пулемётчика, которого лично знал. Павший наваррец невольно закрыл телом оружие от осколков, и массивный немецкий машингвер достался нам в целости. Судя по весу и конструкции, это была ещё более допотопная модель ручного пулемёта, чем та, которая досталась в своё время штабс-капитану. Учитывая массу не менее чем в восемнадцать килограмм, нам пришлось отказаться от варианта, где мы могли бы отползти обратно или транспортировать машингвер по одному.

После короткого обсуждения было принято следующее решение: пулемёт несут наваррцы, я же прикрываю, находясь в пятнадцати метрах позади.

Мы уже практически вышли из той зоны, где тела наших павших густо усеяли землю. И в тот момент, когда я готов был облегчённо вздохнуть, из темноты раздался приглушённый окрик:

– Рамон?!

Трофейщики! Баск был явно не один, но он принял меня за другого. Я, сделав вид, что закашлялся, приглушённо ответил:

– Да! Проклятье… кха-кха…

Баск приблизился, очертания его фигуры проступили сквозь темноту. Видимо, меня тоже можно было несложно рассмотреть, потому что секунду спустя он молча бросился вперёд со штыком наперевес.

Я заученно парировал укол ударом ствола сверху-вправо, обратным движением нанося мощный удар прикладом в голову. Точнее, пытаясь нанести – баск увернулся, а в следующее мгновение ложе приклада противника сокрушительно врезалось в мою голову.

Он не стрелял, понимая, что я также не один, и не желая раскрыть себя раньше времени. Но и мои ребята не успели отойти достаточно далеко: Карлос попытался прийти на помощь, бросившись в штыковую. Враг, не успевая парировать атаку, выстрелил. Наваррец упал, как подломленный, но в тот же миг я с земли достал горца длинным выпадом, проколов штыком живот.

Звук выстрела разрушил ночную тишину, в окопах басков тут же подняли тревогу, кто-то открыл огонь, разрастающийся в яростную пальбу по всему фронту. Ко мне попытался подбежать Фабрисио, но по бегущей фигуре сдвоенным залпом ударило два выстрела откуда-то слева: опомнились товарищи первого трофейщика.

Второй наваррец также упал и больше не пытался подняться. В ночи тяжело попасть, но пуля, как известно, дура. Она поражает цель, когда хочет. Яростно сжимая зубы, я достал наган и укрылся за телом поверженного противника. Здесь я собрался принять свой последний бой. Но баски направились не ко мне, а к телу Фабрисио. Очевидно, они отвлеклись на выстрел, и увидели только бегущего наваррца. Теперь же хотели узнать, кого сразили. Это было их последней ошибкой. Из нагана, с десяти шагов, я точно вложил всеми четырьмя патронами.

Как бы я ни спешил, я проверил тела и Фабрисио, и Карлоса. Но наваррцы не дышали. Понимая, что оставаться больше нельзя, я подхватил тяжеленный пулемёт и изо всех сил устремился к своим позициям.

* * *

Несмотря на то, что я потерял товарищей, встретили меня как героя. Задание было рискованным, это правда, и оно так или иначе увенчалось успехом. Наваррцы слышали стрельбу, поняли, что произошёл бой. Более того: очевидно, баски предположили, что началась атака. В ночную тьму на удачу ударил пулемёт, силясь остановить вражескую пехоту, но её не было! Зато пульсирующие в ночи очереди оказались отличным ориентиром для дежуривших артиллеристов, которые ударили по вспышкам. Теперь позиции противника остались совсем без пулемётов.

Одно это уже было успехом. Но ведь и свой пулемёт я сумел вернуть. Так что, найдя двух помощников, тщательно почистив и смазав оружие, я вновь сформировал расчёт. Мне также выделили двух бойцов прикрытия, и теперь я стал командиром «la patrulla» – минимальной единицы терции, состоявшей из пяти человек. Про себя, правда, я именовал свой отряд отделением.

С рассветом вдарила артиллерия (плохая погода не дала развернуться авиации). Затем мы пошли в атаку. Двигались группами, прикрывая друг друга. Ответный огонь был совсем жиденький, но люди не вставали, предполагая очередной подвох.

И он состоялся. Правда, совсем не так, как мы его ожидали. Редкий огонь вели немногочисленные бойцы боевого охранения, оставшиеся в окопах. Они отступили заранее. Мы же, приближаясь к траншеям и не встречая ответной стрельбы, замерли в нерешительности, ожидая, что позиции басков вот-вот оживут сотнями винтовочных залпов, как только мы бросимся в атаку!

Но нет, они нас обвели вокруг пальца, заставив впустую выпустить столько патронов и артиллерийских снарядов! А сами метрах в 700-тах от первой линии обороны подготовили очередные позиции.

Самым разумным было подвести артиллерию, хорошенько проутюжить окопы противника, а затем уже снова идти в атаку. Однако, разгорячённые командиры рекете бросили наваррцев в бой без артподготовки, что, безусловно, было ошибкой.

Если бы мы снова пошли в атаку плотными шеренгами, баски снесли бы нас огнём: не подавленные артиллерией и авиационными налётами, они расположили в траншеях достаточные силы. Кроме того, на участке нашей атаки действовало сразу три вражеских пулемёта. Они не подпускали нас ближе, не готовили хитрых ударов, нет. Они намеревались выкосить нас меткой стрельбой, положить в поле.

Но тактика прикрытия групп давала свои плоды: мы наступали. А вражеский пулемётный огонь пытались подавить наши расчёты. В «дуэль» пулемётчиков вступило и моё отделение.

Началась она для нас неудачно. Во время очередного рывка вперёд под вражеские трассы попали два бойца: был ранен солдат прикрытия, погиб один из номеров расчёта. Это стало своего рода отправной точкой. Я установил свой массивный пулемёт на сошках и поймал в прорезь прицела пульсирующую точку вражеского огня. Мгновение, чтобы выдохнуть… и я начинаю бить в ответ короткими очередями.

Это был поединок нервов, выдержки, меткости и удачи. Моя группа находилась в невыгодной ситуации, не имея никаких естественных укрытий, не имея возможности спрятаться в окопе. А вражеских пулемётчиков, помимо прочего, защищал щиток «Максима». Да, это был родной, «русский» пулемёт. Но сейчас это родство не играло никакой роли.

Всё же противник достался мне не очень опытный: высаживая длинные очереди, они допускали сильное рассеивание трасс. Тем не менее, словил в плечо пулю ещё один из номеров расчёта, погиб привставший боец прикрытия. Я же, собрав волю в кулак, бил короткими, прицельными очередями. Дважды вражеский пулемёт замолкал. Казалось, что я выиграл смертельную схватку, но, похоже, врага спасал щиток. Стоило приподняться раненому наваррцу, как его тут же доставала в спину очередь басков.

Сцепив зубы, я стрелял. Вокруг меня погибли или были ранены все бойцы отделения; нервы натянулись до предела. Переполненный исступлением схватки, жаждой мести и страхом, я жил лишь этим мгновением. А в кожухе массивного пулемёта кипела вода. Моя стрельба сбивала прицел противников, поменять же позицию не было никакой возможности: свалили бы первой же очередью. Да и последний раненый наваррец, подающий ленту, держался из последних сил.

В какой-то момент я вдруг будто лучше увидел вражеский пулемёт, второго номера его расчёта. И почувствовал, куда нужно стрелять, почувствовал, физически ощутил точку прицела! Это было как подсказка, пришедшая извне. И следующая моя очередь ударила точно в цель! Я увидел, как дёрнулся и повалился второй номер, как отбросило и опрокинуло пулемёт врага.

Это была победа в тяжелейшей схватке! Лишь в ту секунду я ощутил, насколько напряжены мышцы моего тела.

Но в поединках пулемётчиков только нам удалось взять победу, остальные расчёты терции были подавлены. На мне скрестили очереди оставшихся «красных».

Мой машингвер поймал несколько трасов и опрокинулся набок. Я же, осознав бесперспективность дальнейшей схватки, сумел отползти чуть раньше и вытащить раненого наваррца.

Судьбу боя может решить одна ошибка. Рекете её уже совершили, атакуя без артиллерийской поддержки. Но и баски допустили свой промах. Они могли расстрелять наваррцев, уничтожить их на поле боя ружейно-пулемётным огнём. Но вместо этого, яростно крича, они кинулись в контратаку.

Впрочем, возможно, это решение было обосновано: горцы не хотели дать противнику возможность отступить. Так или иначе, для рекете это был последний шанс. Каждый наваррец осознал, что отступать нельзя: в спину перебьют всех. Жизнь и победа стали единым целым, и это осознание неотвратимо бросило франкистов вперёд.

Две волны врагов яростно схлестнулись в ожесточённой схватке. Противники рычали как звери. Стоны раненых и предсмертные крики людей никого уже не трогали. Лезвия ножей и узкие жала гранёных штыков вспарывали воздух и людские тела, неся неотвратимую гибель; приклады обрушивались на головы, разбивая вдребезги черепа, не прикрытые касками. Выстрелы били в упор, не оставляя шансов на спасение.

Первого баска я «снял» из трофейного карабина. Следующий горец налетел на меня столь быстро, что передёрнуть затвор времени не оставалось. В последний момент я упал на одно колено, пропуская «четырёхгранник» над собой, и снизу-вверх проколол живот врага штык-ножом. Бросившись вперёд, я попытался достать очередного противника длинным выпадом, но он парировал укол цевьём винтовки и снизу-вверх ударил прикладом, целясь в подбородок. Боксёрская реакция выручила меня: отскочив от противника, я рубящим движением рассёк ему ногу ножевым штыком. Используя инерцию замаха, обратным движением я вонзил его в бок баска…

Несмотря на мужество и стойкость наваррцев, яростный натиск горцев пересиливал противника. Они дрались исступлённо, не обращая внимания на потери, лезли вперёд на штыки. И это бесстрашие и жертвенность приносило свои плоды: рекете дрогнули, попятились.

Но в этот момент командир терции бросил в бой резервную «компанию» – подразделение, состоявшее из двухсот сорока шести человек. Атака свежих сил опрокинула басков: наваррцы смели ружейным огнём в упор атаковавших горцев, а затем плотной группой ударили в штыки. Брошенный в нужный момент резерв решил судьбу схватки. Рекете, подавив отчаянное сопротивление врага, заняли окопы. Сил преследовать отступивших уже не было.

Но всего этого я уже не видел. Оглушённый ударом приклада, я лежал на поле боя, среди тел раненых и павших испанцев…