Возвращение в сознание было мучительным. Ужасно болела голова, так, что не хотелось даже думать. В ушах звенело, будто надели ведро и ударили молотком.

Впрочем, постепенно, на третий день, наступило облегчение. Мысли начали складываться в логическую цепочку, я стал адекватно фиксировать происходящее вокруг. А вокруг была санитарная часть. Жив, руки-ноги на месте, глаза целы – это уже хорошо. Да что там хорошо – отлично! Ещё сильнее подняло настроение то, что тело меня слушалось.

Были, конечно, и минусы. Зудящая боль во всём правом боку – следствие наличия множества осколков от разрыва снаряда. Но могло быть и гораздо хуже, мне крупно повезло, что достали меня только мелкие осколки, и то по касательной.

Узнать, что же там всё-таки произошло в оливковой роще на скате горы Пингаррон, не представлялось возможным. Кто-то из франкоговорящих марокканцев, лежащих со мной в госпитале, рассказал, что принесли меня хорошо измазанного землёй, будто выкапывали. Что же, вполне возможно.

Главное, что высоту удержали. А тот факт, что я находился в госпитале, а не был похоронен в траншее, свидетельствовал о том, что регуларес всё-таки отразили танковую атаку «красных». Вот и лечился я среди «больных», подавляющее число которых составляли коренные жители Северной Африки. Конечно, хотелось узнать больше о судьбе подразделения в частности и конкретно о Баркаде, но никакой информации я раздобыть не смог. По какой-то причине рядом не оказалось никого из тех, с кем я принял тот злополучный бой, хотя раненые были наверняка.

Первое, что я сделал, окончательно придя в себя, – написал письмо матери. Бумагу, чернила и перо удалось выпросить у персонала.

Понимая, что адрес госпиталя будет указан на конверте, я был вынужден признаться, что меня ранили. Но кроме слов любви, это была единственная правда. Моя версия события была следующей: на марше легко контузило шальным снарядом. Иду на поправку, скоро выпишут. Про «дроздов» рассказывать не стал, сообщив, что они продолжили марш и их дальнейшая судьба мне неизвестна. Также обнадёжил её тем, что мне предложили пойти в обеспеченцы, и в ближайшее время я не окажусь на передовой.

Я беспардонно врал, но было бы лучше, если бы я сообщил правду? Что её сын уже дважды был ранен? Что старших спутников, имевших определённые обязательства по защите моей жизни, рядом больше нет? Что двое матёрых воинов уже погибли? Причём один из них пал, спасая мою жизнь? Что мне совершенно неизвестно моё будущее – где и с кем я буду дальше драться, сколько ещё продержусь?

Конечно, нет. Долг выросших детей перед состарившимися родителями заключается и в том, чтобы их защищать, в том числе и от моральных потрясений, которые могут убить не хуже, чем вражеская пуля.

Понимая, что лучшего момента мне не найти, через немногочисленных франкоговорящих я стал учить испанский. К сожалению, марокканцы были не самыми прилежными учителями: общение с ними продолжалось до того момента, пока они сами того хотели. И это, в принципе, нормально; ненормальным было то, что человек мог встать и уйти от меня, не закончив первой фразы. А затем между мной и африканцами случился серьёзный конфликт.

В бою регуларес проявили себя умелыми, а главное – стойкими бойцами, способными на удачную импровизацию. Это серьёзный плюс, и поначалу я даже гордился тем, что хоть и временно, но принадлежу к их числу. Но в близком общении они явили мне свою истинную суть.

Достаточно сказать, что самой любимой темой их разговора были интимные подробности изнасилования испанок. Собственно, разговор при мне состоялся всего один раз. Просто было ясно, что ведётся он не впервой. И кончился он тем, что мой кулак встретился с челюстью повествующего о своих подвигах «марокканца». К сожалению, удар получился слабым и неточным, так как я ещё не вошёл в «боевые» кондиции после контузии.

Регуларес такого, конечно, не стерпели. На меня кинулась целая толпа, и если бы не вмешательство военного врача – испанца, вооружённого револьвером, обойтись парой ушибов мне бы точно не удалось. Однако доктор сочувствовал европейцу, а марокканцев он в душе презирал: их «подвиги» с гражданским населением были известны всей Испании.

Он сумел организовать мой перевод в другой госпиталь, дав при этом отличную характеристику: тут был и сожжённый танк, и опыт «бывалого» пулемётчика, и ветеранство Харамского сражения. Образ дополняло звание русского монархиста с высокими моральными принципами!

Неудивительно, что на новом месте мною заинтересовались наваррцы из числа рекете. Рекете – это воинские формирования из числа карлистов. Хороший вопрос: кто такие карлисты? Словоохотливые наваррцы, многие из которых владеют французским, посвятили меня в тонкости испанской истории и политики.

Как оказалось, карлисты – это сторонники возрождения монархии, причём королём они видят Бурбонов из числа наследников дона Карлоса Старшего. История их была характерна для Испании: дона Карлоса в 1830 году незаконно лишили престола, что вызвало довольно жёсткую реакцию тех, кто посчитал это действие несправедливым. Карлисты на протяжении девятнадцатого века развязали три гражданские войны!

Перед нынешней войной сформировалась молодёжная военизированная организация карлистов, которая стала называться «рекете». А во время войны из их числа стали создаваться довольно боеспособные воинские формирования, самой крупной тактической единицей которых стала терция (полк). Также в подразделениях рекете служила большая часть белоэмигрантов, и, попав в терцию, я имел шанс снова встретиться с соотечественниками.

Наваррцы произвели на меня очень сильное впечатление: располагало их дружелюбие, юмор, желание прийти на помощь ближнему. К примеру, легкораненые и идущие на поправку считали своим долгом помогать менее дееспособным товарищам. Говорили они обо всём; при этом причиной жаркого спора могла стать совершенно незначительная мелочь. Но также быстро они и остывали, в случае признания неправоты сердечно прося прощения и не тая обиды.

Их вера – это знамя, причём и в буквальном смысле: в качестве прапора им служила разновидность Андреевского Креста на белом фоне, так называемый «бургундский» крест. Кроме того, бойцы рекете в бой часто выносили рядом со знаменем Распятие, прикреплённое к древку. Их день начинался с молитвы; она же читалась во время еды, с ней же они отходили ко сну.

Это было как-то особенно и непривычно для меня. Живя с мамой и считая себя православными христианами, мы, тем не менее, редко бывали в крошечном приходе священномученика Гермогена Московского в Марселе. Мама часто молилась, но при этом не выполняла утренних и вечерних молитвенных правил. По большому счёту, она и не была воспитана глубоко религиозной; во внешне набожной Царской России отношение к самой вере не было глубоким и вдумчивым.

Здесь я видел совершенно иную ситуацию, но Испания в своё время и так славилась как яро-католическая страна. Кстати, именно эта религиозность и стала причиной массового прихода наваррцев в части рекете. Ведь то, что происходило в стране по отношению к Церкви и верующим во время Республики, было им глубоко противно.

Наваррцы вообще жизнерадостные и склонные к веселью ребята, любящие улыбаться, шутить. Много разговоров было о женщинах, но все эти разговоры, даже если они ведутся непосредственно о близости, несут в себе какой-то оттенок флирта, романтики, чувственности. Мои новые знакомые очень любят петь и играть на гитарах; выходя на прогулки, они иногда их где-то достают, и тогда вечер украшается довольно красивой музыкой и пением.

И при всей этой внешней не воинственности на поле боя рекете не уступают бойцам иностранного легиона или регуларес. Нет, конечно, им не хватает боевого опыта марокканцев, но смысл-то как раз и заключается в том, что боевой опыт приобретается на полях сражений. А вот мораль воинов, их стержень, дающий силы драться, даже если враг сильней, – именно он порой решает судьбу битвы. Вера и непоколебимая убеждённость карлистов в своей правоте, как раз и были тем стержнем, что делал рекете очень неуступчивыми противниками на поле боя.

Всё это время я был несколько в стороне от наваррцев. С удовольствием наблюдая за весельем и жизнерадостностью соседей, я всё-таки не мог их полноценно разделять. Сказывалось тяжёлое детство, в котором практически не было верных друзей-мужчин, в котором окружающие люди чаще вызывали страх, а позже – настороженность и агрессию. В компании дроздовцев, чья жизнь также не давала особых поводов радоваться, я чувствовал себя вполне комфортно, но среди новых друзей порой ощущал себя чужим. Однако им хватало такта это понять и не навязываться, и мои отказы не отталкивали наваррцев, а вызывали лишь сдержанное сочувствие. В конечном итоге я сам начинал искать общения с ними, сам раскрывался. И пускай среди рекете я не чувствовал себя как дома, но, по крайней мере, как в гостях у добрых и надёжных друзей точно ощутил. Это дружеское общение дало мощный толчок в изучении языка: к концу месяца, проведённого в госпитале, я довольно сносно начал лопотать на испанском.

В это же время события на фронте разворачивались своим чередом и вызывали наш бурный интерес. После последнего штурма высоты Пингаррон битва в долине реки Харама сама собой затихла: противники с обеих сторон не могли добиться решающего преимущества, упираясь в мощную оборону врага и неся при этом сильнейшие потери. Не знаю, как у республиканцев, но силы регуларес в этом сражении были серьёзно подорваны, большие потери понесли воины из иностранного легиона.

А вот итальянцы, чья численность в Испании достигала уже порядка пятидесяти тысяч, в этой «мясорубке» участия не принимали. Их корпус был превосходным резервом, и Франко, принявший титул генералиссимуса, решил использовать возможность ввести их в бой. Ещё не затихли перестрелки на Хараме, а итальянцы начали своё наступление северо-восточнее Мадрида на городок Гвадалахара.

К слову говоря, итальянцев ненавидели не только «красные» испанцы: «белые» также очень недолюбливали союзников с Апеннин. И было за что: «макаронники» воспринимали Испанию как государство, которое в дальнейшем станет их полуколонией. При этом итальянские офицеры и солдаты даже как-то и не скрывали подобных намерений, что, безусловно, оскорбляло испанцев. Настораживало и то, что корпус фашистов держался особняком, имея своё командование, с которым приходилось договариваться. Это было похоже не на военную помощь, а скорее на интервенцию. Кстати, республиканцы именно так и трактовали действия итальянцев.

Кроме того, «макаронников» не очень уважали за их непомерные амбиции и неспособность подкрепить слова действиями. Ну а я неплохо знал историю и ещё до Испании сформировал своё мнение о выходцах с Аппенин, которое совершенно не отличалось от мнения окружающих.

Итак, что я знал об Италии? Во времена Рима они захватили огромные по тому времени территории, сделав Средиземное море «римским озером». Но после продолжительной деградации граждан империя, созданная непобедимыми легионами, пала. С тех пор и до девятнадцатого века государства, существовавшие на Апеннинском полуострове, не играли существенной роли в европейской политике. На момент воссоздания державы Италия состояла из множества крохотных, раздробленных княжеств и королевств.

Объединились они в пламени гражданских войн. Лидером и вдохновителем был Джузеппе Гарибальди, на родине прославленный как национальный герой. Но я, русский (хоть и на чужбине), знал, что во время Крымской войны Пьемонт (королевство Сардиния, одно из итальянских государств) поддерживал наших врагов, и Гарибальди был сторонником этого решения.

В конце девятнадцатого столетия Италия как молодое государство, ищущее возможность колониального развития, сблизилось с кайзеровской Германией. Это было объективно, так как обе страны развивались по одной модели: объединение из мелких осколков в единое целое, поиск возможного развития и захвата колоний. В дальнейшем из Германии, Австро-Венгрии и Италии сформировался единый военно-политический блок – Тройственный союз.

Перед началом Первой мировой войны итальянцы искали возможность развить своё государство путём войны с более слабым противником. Им стала ослабленная Турция, потерпевшая поражение в Ливии. Затем началась мировая война, в которой итальянцы повели себя как предатели: в начале отказавшись поддержать Германию и Австро-Венгрию, а после нанеся австрийцам вероломный удар в спину. Однако на поле боя австрияки крепко проучили «макаронников», и, если бы не начавшееся масштабное русское наступление, вошедшее в историю как «Брусиловский прорыв», Италия перестала бы существовать.

После войны был кризис, который закончился приходом к власти Бенито Муссолини и сторонников его идеологии – фашизма. На начальном этапе это обновило страну и повлияло на её развитие в лучшую сторону. Однако затем правительство «дуче» сделало ставку на милитаризацию Италии и её колониальное развитие.

На этот раз жертвой стала Абиссиния (Эфиопия). Отсталые в военном и промышленном отношении эфиопы тем не менее оказали яростное и мужественное сопротивление. Главным фактором их поражения стало то, что африканцы просто не имели современного вооружения. В лучшем случае они были вооружены образцами «огнестрелов», самые «молодые» из которых создавались ещё в девятнадцатом веке. Нередко эфиопы шли в бой с луками и стрелами. Покорив Эфиопию, «макаронники», как драчливые петушки, влезли в Испанский конфликт. Но здесь им противостояли не вооружённые луками негры.

Операция под Гвадалахарой была запланирована, в общем-то, далеко не глупо и имела все шансы на успех. Во-первых, лучшие силы республиканцев были заняты на Хараме, а на направлении главного удара итальянцев им противостояли лишь совершенно незначительные силы. «Красные» даже не догадывались о мощи группировки противника. Во-вторых, со стороны фашистов были свежие части, неутомлённые продолжительными боями. Они обладали абсолютным превосходством на земле и в числе бронетехники, и в артиллерии. Ударная дивизия «Литторио» (отважная), сформированная из ветеранов Эфиопской войны, была полностью моторизована.

Однако первый успех, когда итальянцы легко проломили оборону республиканцев, вскоре сменился упорными боями. Главной ошибкой, которую допустило командование фашистов, стало глубокое эшелонирование армейских частей в полосе наступления. Одновременно удар наносила только одна дивизия, через некоторое время её должна была менять свежая. Таким образом, войска не должны были выдыхаться в наступлении. Так планировалось. А на деле «макаронники» просто не реализовали своего численного преимущества. Удары одной дивизии умудрялась сдерживать одна бригада, то есть одна бригада держала весь корпус!

А республиканское командование среагировало на этот раз адекватно. Против итальянцев начали сразу же перебрасывать подкрепления. И в том числе под Гвадалахарой оказалась дивизия, ведомая героем Харамского сражения Энрике Листером. Это был особый командир, лично водивший своих солдат на поле боя и устраивающий свой штаб непосредственно у линии фронта: так он получал возможность лично контролировать ситуацию и вдохновлять людей. Слухи о его храбрости и воинском умении были темой разговоров даже среди наваррцев, а ведь признание ярых врагов было высшей похвалой для «красного» командира!

Против итальянцев также действовали советские танки, а главное – советские самолёты. На земле сражение повторило события Мадрида и Харама: танкетки «макаронников», неплохо себя показавшие против пехоты, десятками гибли под огнём немногочисленных «красных» машин. Не выровняли ситуацию и новые огнемётные машины, в первое время сумевшие «удивить» республиканцев. Правда, обилие лёгкой противотанковой артиллерии у фашистов свело на нет атаки советских бронемашин. Тогда республиканские танкисты изменили тактику, научившись неплохо маскировать машины и наносить мощные удары из засад.

А в воздухе «красные» прочно заняли лидерство. Их тактикой стало уничтожение моторизованных колонн итальянцев на марше. В начале налетали истребители, отгоняющие «Фиаты» противника. Последние были, кстати, неплохими истребителями, вооружёнными крупнокалиберными пулемётами. Но советские самолёты превосходили оппонентов в скорости и манёвренности, что неизменно приносило им воздушные победы.

Очистив от противника небо, «мухи» и «курносые» атаками с воздуха замедляли движение колонн. Затем их меняли бомбардировщики и штурмовики, уничтожавшие в первую очередь головные и хвостовые машины колонны. Создав таким образом пробку, они начинали методично уничтожать неподвижные мишени.

Правда, один раз большое число «фиатов» перехватило бомбардировщики. Однако «красные» построились стеной и дружным огнём кормовых пулемётов отогнали «макаронников», сбив при этом один истребитель.

Таким образом, завоевав господство в воздухе, республиканцы начали перемалывать части врага ещё на марше, а с помощью танков остановили продвижение фашистов на земле. Поднакопив резервы, они нанесли контрудар. И более-менее стойкие в наступлении итальянцы, способные атаковать, имея подавляющее превосходство, побежали под ударами «красных».

С воинов «дуче» крепко сбили спесь. Франкисты в душе желали победы именно соотечественников, видя в «союзниках» порой большую угрозу. Популярными стали тосты «за испанское мужество, какого бы цвета оно ни было», прямо намекавшие на победу «красных».

Март заканчивался, и пришло моё время выписываться. Как я и хотел, меня записали в терцию наваррских рекете. Пулемёта, правда, не дали – это оружие было немногочисленным и доставалось самым опытным бойцам. Что же, я не очень переживал, понимая, что мне ещё представится возможность показать себя в бою.

Как оказалось, нас перебрасывали не под Мадрид, не под Хараму и не куда-либо ещё на центральном фронте. Нет, путь нашей терции лежал на север. Франко и Мола решили, что пришёл черёд Страны Басков.