Пять дней продолжались упорные бои, в ходе которых нам удалось лишь немного потеснить горцев и пройти в общей сложности километров десять – двенадцать. Враг дрался с исключительным мужеством и яростью, каждый метр земли поливая своей и чужой кровью. Я уверен, если бы не поддержка артиллерии и полное господство в воздухе немецкой авиации, мы бы не смогли пройти и это расстояние.

Силам франкистов удалось занять городок Очандиано, причём в уличные бои бросили моих давних знакомых – регуларес. Однако в городских схватках марокканцы показали очень низкие боевые качества: не умея ориентироваться посреди улиц европейского города, они зачастую становились лёгкой добычей басков. Те отступили лишь тогда, когда в город вошли рекете. Потери среди выходцев из Северной Африки привели к тому, что марокканцы озлобились и начали вымещать свой гнев на беззащитных, добивая раненых, нападая на пленных и терзая гражданских.

Моя же бригада все эти дни находилась на острие атак. Командование решило вывести её на переформирование в город. В уличных боях мы не участвовали, ровно как и не усмиряли озверевших регуларес. До определённого момента я смотрел на них как на неприятных, но все же союзников. До определённого момента.

Меня вывел из состояния тяжёлой усталости истошный девичий крик. Моя «компания» расположилась на улицах в ожидании обеда; призыв о помощи, оборвавшийся руганью африканцев, заставил вскочить меня и ещё нескольких человек из числа рекете. Остальные наваррцы лишь немного насторожились, взяв в руки оружие, но, безусловно, были готовы прийти на помощь в любой момент.

Картина истязания девушки, практически девочки, заставила зарычать от ярости: четверо марокканцев вытащили из подъезда упирающуюся горянку, бросили на мостовую. Один из них уже потянулся расстегнуть портки. Девчонка стремительно вскочила, но её тут же со смехом схватил один из африканцев. Басконка наотмашь ударила его по лицу, но сразу получила жестокий удар в живот. Бедняжка согнулась, не в силах издать и звука.

В этот момент моя группа подбежала к марокканцам. Право слово, не только я, но и наваррцы готовы были пустить в ход оружие. Но ведь регуларес были союзниками! Можно было угодить и под трибунал. Тем более, кроме этих четверых, на улице хватало и других вооружённых африканцев.

Мой гневный окрик заставил оглянуться только одного марокканца. Когда же я грубо схватил его за шиворот, он ловко вырвался и со скоростью змеиного броска провёл укол в живот. Но я поднаторел в штыковых схватках, руки заученно среагировали, парировав выпад и с разворота ударив противника прикладом.

Остальные схватились за винтовки и взяли на прицел меня и наваррцев, однако и мои соратники вскинули карабины к плечу, целясь в регуларес. Взяли в руки оружие другие марокканцы, но уже и остальные рекете подошли к месту конфликта, готовые ответить огнём.

Понимая, что конфликт, начатый мной, может привести к большой крови, я решил выправить ситуацию. Отставив карабин, пригласил регуларес движением кулаков, демонстрируя, что хочу только драки. Начали изготавливаться и наваррцы, но жестами рук я остановил их, указав, что справлюсь и в одиночку.

Сильные и ловкие марокканцы обрадовались такому варианту. Заулыбались, также отложили оружие. Перебросились парой фраз на своём диалекте. Что же…

Конечно, моя лёгкая победа над их товарищем несколько их озадачила. Поэтому мой первый противник, не сомневаясь, лукаво ударил меня ногой в пах, делая отвлекающие движения руками. Неспортивно. Я легко ушёл влево, подхватив рукой под щиколотку, и левой же ногой одним ударом выбил его опорную ногу.

Пока первый марокканец падал на землю, я перехватил инициативу. Следующий противник пропустил молниеносный джеб в подбородок, его руки невольно поднялись к голове, и тут же тяжелейший кросс в солнечное сплетение сломал его пополам. Классическая боксёрская двоечка, правда, в «уличном» исполнении.

Третий африканец, яростно крича, прыгнул вперёд, замахиваясь для удара. Нырком уходя под бьющую руку, я контратаковал коротким хуком по корпусу слева, а разгибаясь, нанёс тяжелейший правый боковой в челюсть. Нокаут.

За спиной встревоженно загомонили: послышались яростные крики с обеих сторон. Я развернулся. Интересная картина: первый марокканец достал кинжал с изогнутым наружу клинком, мои наваррцы держат его на прицеле, а испанцы и африканцы с обеих сторон изготовились к бою. Внутренне холодея, я сделал приглашающий жест вооружённому врагу, одновременно указывая наваррцам, чтобы не вмешивались. Я помнил, как на моих глазах боец регуларес орудовал таким клинком на Пингаррон. И сейчас мой враг (да, именно враг: в его глазах читалась моя смерть) был зол, но собран. А это очень опасно.

Противостоя человеку с холодным оружием нужно концентрироваться не на клинке, а на противнике. Так учили на улицах Марселя. Теперь учёба должна была снова пригодиться.

Как только он сделал первое встречное движения, я атаковал. Внутренней частью левой стопы, что есть силы ударил в левую же его стопу, противник потерял равновесие. Только встав на бьющую ногу, я круто развернулся, всё тело бросая в тяжелейший, рубящий удар голени по бедру противника.

Марокканец сильно припал на левую ногу, его лицо исказилось от дикой боли. Да что там, такой удар вполне мог её сломать. Я разорвал дистанцию, давая понять, что готов закончить бой.

Однако в этот момент противник прыгнул вперёд. На одной ноге он попытался достать меня колющим ударом. Но ведь только это он мог исполнить, потеряв подвижность, и именно этого я и ждал.

Уход с линии атаки разворотом корпуса. Левой рукой сбиваю атакующую руку, а правой наношу короткий и сильный апперкот – голова противника дёргается вверх. Прихватив левой за плечо марокканца, я перемещаюсь чуть вперёд коротким приставным шагом и сбиваю африканца подсечкой. Уже лежащего, добиваю ударом носка в челюсть.

Короткая схватка окончена. Нокаутировано двое из трёх моих оппонентов. Третий, словивший удар в «солнышко», пытается разогнуться и встать на ноги. Шагаю к нему, но марокканец делает жест, показывая, что признаёт мою победу.

В это время площадь взорвалась аплодисментами наваррцев. Все они, радостно смеясь и восторженно крича, начали скандировать:

– Русо, русо, русо!!!

Вот он, сладкий и пьянящий миг настоящей победы!

* * *

Девушку мы проводили до дома. Окружённая вооружёнными мужчинами, она дичилась, к тому же ею ещё владел недавно пережитый ужас. Так что поблагодарить, а уж тем более заговорить с нами она не пыталась. Только у двери своего дома она обернулась ко мне и кивнула.

Меня, особенно не всматривающегося в спасённую девушку, зацепили её глаза. Карие, большие и очень выразительные, их взгляд будто обладал свойством материально передавать чувства хозяйки. Меня будто ударило волной чего-то тёплого в грудь – но в ту же секунду обладательница чудесных глаз скрылась за дверью.

Мгновение спустя сбросив оцепенение, я двинулся вместе с наваррцами к расположению нашей временной части.

А пока мы шли, меня вдруг посетила мысль: а почему победу над марокканцами я принял для себя как «настоящую»? Ведь уже много раз, что в обороне, что в наступлении, мои подразделения брали верх на поле боя. Но после убийства Рауля, я ни разу ещё не испытывал такого подъёма: пьянящий, обескураживающий вкус чемпионства, лидерства, когда на душе и в теле так легко, будто готов воспарить! Так нет же, всё время я испытывал после сражения только дичайшую усталость да полную пустоту внутри, будто выгорел. Ещё немножко – облегчение, что выжил.

Я думал, что так со всеми; ну, или быть может, испанцы как-то по-иному всё воспринимают, более эмоционально. Но нет. Сегодня, защитив девушку от изнасилования (а может, чего и похуже), я вспомнил, насколько это сильные эмоции – победить, осознавая свою правоту. Выходит, что здесь, в Испании, я до того не чувствовал правоты в своих поступках?

* * *

Отогнав несколько странные для войны мысли прочь, я наконец-то сел обедать. Во время еды один из близких мне наваррцев, Санчос, подсел ко мне, желая пообщаться:

– Слушай, насколько же ловко ты бьёшься! Разбросал марокканцев как щенков, да ещё как легко: по одному, не прекращая движения! Ты молодец!

– Спасибо, дружище. Но если бы ты столько лет занимался боксом, тройка регуларес не стала бы для тебя проблемой.

– Хах! Хорошо… Слушай, а ведь девчонка всё время косилась на тебя. Симпатичная, хоть ещё и не зрелая…

Я внимательно посмотрел на наваррца, вложив во взгляд весь холод, на какой был способен.

– Никита (конечно, испанец произносил моё имя несколько иначе)! Не злись, ты достойный мужчина, я не на что и не намекал. Точнее, хотел, но не о постели.

Подумай: после того, как флот генерала Молы блокировал побережье, а французы закрыли границу, горцам негде брать еду. Так что если бы ты хотел добиться признательности девушки или хотя бы просто помочь, ты мог бы собрать им консервов и хлеба. Я слышал, что повар хотел отметить тебя банкой сытной тушёнки.

Идея была неплохой. Мне действительно выдали консервы, правда, не свинину, а колбасный фарш. На имеющиеся у меня деньги (нам регулярно платили жалование) я попробовал купить сахара и соли. Не получилось. Продажа провианта в военное время могла расцениваться как преступление. Но лишки мне отсыпали бесплатно. Ещё одну банку тушёной свинины мне подарили сослуживцы; так же они поделились хлебным паком и налили полную флягу спирта. Этого было хоть и немного, но голодающим гражданским и того достаточно.

Вечером меня отпустили на пару часов. Я быстро нашёл искомый дом, но в дверь пришлось барабанить довольно долго, прежде чем мне открыли. И это была не спасённая девушка.

Открывший мне баск являлся довольно крупным и высоким мужчиной, выше меня. Разговаривал он агрессивно и быстро, так, что я не сразу смог вникнуть в суть его слов:

– Я врач, и я буду работать в госпитале Молы! Если вы хоть что-то сделаете моей семье, я пожалуюсь, и у вас будут крупные проблемы!

– Да подождите вы! Я не собирался делать ничего плохого, вовсе нет. Здесь живёт девушка, сегодня мне довелось защитить её от марокканцев.

– Защитник, значит! Да вы сами привели этих марокканцев на нашу землю! Моей дочери не в чём быть признательной вам, захватчику! Вы убивали басков, и один красивый жест ничего не изменит!

– Да послушайте (я тоже уже не мог сдерживаться)! Вашу дочь сегодня могли изнасиловать и убить марокканцы, так что вам, конкретно вам, стоит меня поблагодарить! Это ваш долг – защищать семью, а не мой – захватчика – как вы выразились?! Между прочим, я прибыл в Испанию драться с «красными», с теми, кто отнял у моей семьи отчизну! А сюда мы пришли по приказу командования, и если вы не в курсе – приказы не обсуждаются! И да, я убивал басков. Если бы я этого не сделал, они бы убили меня. Но только моя смерть не остановила бы франкистов, а вот защитил ли бы кто сегодня вашу девочку без меня – вот это вопрос!

Баск несколько ошалел от моей тирады. По крайней мере, ответных слов он не нашёл. Тогда я протянул ему мешок с едой.

– Что это?

– Я слышал, что ваши гражданские плохо обеспечиваются. Тут немного продуктов. Не обессудьте, сколько смогли собрать с товарищами.

Гордый горец несколько мгновений колебался.

– Да, еды не хватает. Но вот что я скажу: женщина басков не обесчестит себя, даже если будет умирать с голода. Если вы таким образом хотите дождаться от моей дочери той признательности, которой жаждет на войне мужчина, убирайтесь вон!

– Я просто хотел помочь. Хоть что-то правильное сделать.

Мои последние слова сломали лёд вражды. Баск принял мешок и поблагодарил меня. В тот момент, когда он открывал дверь дома, я мельком увидел девушку, очевидно, подслушивающую наш разговор. Я успел поймать её взгляд, и там читалось… огорчение? Она хотела поговорить со мной, Санчос был прав?! Приятно!

Теперь очи гордой горянки будут ещё долго преследовать меня по ночам…