Хотя моё ранение было лёгким, перевязку удалось сделать только утром. По большому счёту, пока отлёживался под танком, я просто забыл о «царапине». В итоге время было упущено, и в конце дня я уже метался в горячем бреду.

Меня поместили в военный госпиталь на противоположном берегу реки. Но уже через три дня лихорадка спала, организм быстро пришёл в норму, и рана скоро зарубцевалась. Как следствие, из-за быстрого выздоровления и переполненности госпиталя, выписали меня 26-го числа.

При этом встал вопрос о том, в какой части я продолжу службу. Ведь оба подразделения, в которых мне довелось воевать, потеряли большую часть личного состава и находились на переформировании.

Вопрос решился благодаря тому, что бой я заканчивал среди марокканцев с пулемётом в руках. Когда представители очередного табора (батальона) узнали о том, что я вполне сносно обращаюсь с немецкими машингверами, мне предложили продолжить службу именно среди марокканцев. Правда, лишь на некоторый срок – подготовить пулемётчика на смену. Но я согласился.

За время моего отсутствия мало что изменилось. В долине реки продолжались упорные позиционные бои; не имея возможности атаковать с флангов, республиканцы наносили фронтальные удары при поддержке танков. Там, где последним удавалось потеснить оборону противника, наносился незамедлительный ответный удар франкистов. При этом фалангисты учли опыт своих ошибок, и вражескую бронетехнику массово встречали малокалиберные противотанковые орудия немецкого производства. Их эффективность была высока, и «красные» лишились своего главного козыря на земле.

В небе же республиканцы добились преимущества. Не сказать, что уж совсем безраздельно властвовали, но техническое превосходство советских машин было очевидным. В силу того, самым эффективным средством борьбы с вражеской авиацией стали немецкие зенитки.

Пингаррон по-прежнему оставался «камнем преткновения». После 19-го числа франкисты сильно укрепили высоту, повсеместно отрыв окопы полного профиля и растянув колючую проволоку по всему периметру позиций. Оборона была до предела насыщена противотанковыми орудиями, до предела увеличено число пулемётов.

В то же время и «красные», после успеха ночной атаки, не теряли надежды вновь захватить стратегически важную точку.

21 февраля они предприняли очередную попытку штурма. Ему предшествовал интенсивный артиллерийский обстрел и мощный авиационный налёт. Но успеха республиканцы добились лишь на второстепенном направлении, захватив двумя ротами мост у Сан-Мартин. Однако к вечеру их выбили; основные силы, атаковавшие Пингаррон, смогли лишь сбить боевое охранение. До линии окопов они не добрались, неся при штурме значительные потери.

22 февраля «красные» зализывали раны и перегруппировались, подтянули резервы. А вот 23-его их атака имела все шансы на успех. По высоте ударило не меньше пятидесяти орудий, расстреливающих позиции франкистов не менее 2,5 часов. Эта сумасшедшая артиллерийская подготовка подавила батальон, занимавший оборону, и физически, нанеся огромные потери, и морально, сломив волю и мужество. Ворвавшуюся на высоту бригаду республиканцев встретили контрударом только две поредевшие роты храбрецов, удержавшихся на северных скатах. Завязался жестокий рукопашный бой, в ходе которого численное превосходство «красных» обеспечило им победу.

Но на войне порой всё решает случайность. Врага, уже овладевшего высотой, накрыла собственная артиллерия! Не растерялись и пушкари франкистов, двумя артдивизионами добавивших жару «красным». Теперь уже те, не выдержав обстрела, отступили. Днём высота была ничейной, её только долбили орудия с обеих сторон. Затем Пингаррон снова заняли республиканцы, но получили мощный встречный удар танков и пехоты повстанцев. При поддержке бронетехники наши сумели отбросить врага: пехота противника наступала без танков. Если бы советские машины ворвались на высоту, то результат был бы иным. Сам видел, как горели панцеры.

Затем наступил период короткого затишья. Насколько возможно назвать затишьем ситуацию на фронте с постоянными перестрелками, ночными вылазками, артиллерийскими ударами и авиационными налётами. Тем не менее, франкисты время даром не теряли, наведя два моста и перебросив на плацдарм дополнительные резервы. Но и республиканцы наверняка готовились к новому удару, перегруппировывали силы. Как говорят: «Затишье перед бурей».

Я снова попал к Пингаррон. Только на этот раз оказался не на самой высоте, а на позициях марокканцев, расположившихся в оливковых рощах. Эти рощи росли у скатов кургана; было замечено, что танки республиканцев всегда проходят через них, здесь же останавливаются, действуя как огневые точки. Теперь для них готовился особый сюрприз. И мой опыт бойца с танками был тем более необходим марокканцам.

Пулемёт мне достался новый, немецкий. Тем не менее, он достаточно сильно напоминал МГ-08/18, и судя по всему, являлся его доработанной версией. Было очевидно, что оружие более совершенно, но в тоже время смущала маленькая ёмкость магазина – всего 25 патронов! Зато этот МГ был сравнительно лёгким, по крайней мере, очевидно легче пулемёта штабс-капитана. Кроме того, в первом варианте питание осуществлялось от матерчатой ленты ёмкостью на сто патронов. Её часто перекручивало, лента изнашивалась и рвалась. Благодаря магазинному питанию перезарядка производилась гораздо быстрее, в значительной степени снижалась возможность перекоса патрона и заклинивание автоматики. Второй номер был нужен только для того, чтобы своевременно заряжать эти самые магазины.

Пулемётное гнездо мы с Баркадом (вторым номером) оборудовали на совесть: вырыли десяток метров извилистых траншей в человеческий рост, что давало нам возможность менять позицию во время боя. Оборудовали через каждые два метра ниши для гранат. При этом понимая, что противостоять придётся танкам, я начал вязать связки гранат с помощью проволоки. Бруствер мы тщательно замаскировали. Пристреляться возможности не было, но прикинув, как бы я перемещался на месте противника, наметил для себя четыре точки по направлению возможного движения врага.

На всё это ушло 26-ое число. А 27-го, в 8:00 утра начался артиллерийский обстрел республиканцев.

Он продолжался не менее двух часов. При этом часть орудий сработало по нам: противник уже знал, что рощи заняты врагом. Однако кроны оливковых деревьев, спускающиеся почти до земли, неплохо прикрывали нас от осколков. Основной же защитой служили, конечно, окопы, которые не поленились выкопать себе марокканцы.

В 10 часов началась общая атака пехоты республиканцев при поддержке танков. И, несмотря на то, что «красные» знали, что рощи заняты врагом, они, очевидно, понадеялись, что их артиллерийский огонь смёл наши позиции. Роковая ошибка: их пушки не нанесли нам никаких существенных потерь.

И вот враг приближается. Судя по молчанию марокканцев, они желали подпустить противника как можно ближе, а затем нанести ему максимальные потери кинжальным огнём в упор. Что же, такая тактика была мне по душе. Я заметил одну странность: как только артиллерийский обстрел закончился, десятки регуларес полезли на кроны деревьев, сжимая в руках бутылки с горючей смесью и гранаты. Баркад также хотел взять такие бутылки и себе, но я запретил. Не зная состава горючей жидкости, я боялся, что случайный осколок может её воспламенить. Огонь же, как минимум, демаскирует нас. О «как максимум» думать не хотелось.

Но судя по тому, как африканские воины занимали свою позицию на «втором этаже», вооружённые именно этим оружием… Возможно, я был не прав. Марокканцы вообще очень большие выдумщики, любят импровизацию. Например, в начале боёв на восточном берегу Харама, когда ещё франкисты теснили противника, регуларес захватили в плен роту английских интернационалистов. Они сумели подойти к республиканцам вплотную, распевая «Интернационал», ха-ха! А 17-го, в день, когда я впервые оказался на поле боя, марокканцы сами сумели избежать плена в неблагоприятной для них ситуации: одно подразделение, не имея больше возможности сражаться, подпустило противника вплотную, делая вид, что сдаётся. А затем в упор ударило гранатами… Бесчестно? Может быть. Но про какую вообще честь можно говорить на гражданской войне? Не знаю. По крайней мере, для выходцев из Африки законы европейской военной этики точно не писаны.

Противник подбирается вплотную. Вот уже первые танки въезжают в рощу. За ними, не отрываясь, следует пехота. Мы молчим. Оглядываюсь на Баркада. Что я вижу на его лице? Возбуждение, азарт. Готовность к бою. Но ни тени страха перед врагом или сомнения в командирах.

Первый танк проезжает под деревьями, где расположились регуларес, второй. Звук выстрела словно удар грома! Тут же из всех траншей открывают огонь по республиканцам. Стреляют молча, спокойно выбирая цель. Стараясь не отставать, бью первую короткую очередь. Нервы играют, поторопился: ушла чуть выше. Кивком головы приказываю второму номеру поменять магазин. Готово! Ещё одна очередь, теперь точнее: срезаю бегущего с гранатой «красного».

Наша стрельба отсекает пехоту, заставляет её залечь. Но танки вполне могут подавить нас. Вот один из них разворачивает башню в мою сторону. Я замираю, не в силах отвернуть взгляд от дула орудия.

И в этот миг сразу с трёх деревьев в него летят гранаты и бутылки с зажигательной смесью! Ручные гранаты не причиняют броне какого-то особенного вреда, но смесь растекается по всему корпусу и разгорается страшным костром. Танкисты в спешке пятятся назад, вращая башней: возможно, пытаются сбить пламя. Но тут одна из гранат рвётся рядом с гусеницей. Траки слетают, и танк, смяв их, круто разворачивается на месте. Очевидно, у экипажа не хватило нервов высидеть в горящей и неподвижной машине: они попытались её покинуть. Один, кажется, уцелел, остальные стали жертвой меткой стрельбы регуларес.

Такая же атака повторяется на все боевые машины, что заехали в рощу. Одна из них разгорелся по-серьёзному, из танка выскочили два человека, объятых пламенем. Несколько мгновений спустя машина оглушительно взорвалась, её башню подкинуло вверх на несколько метров – феерическое зрелище! Ещё два танка сумели выползти из рощи, сбить пламя.

Всё это время мы активно расстреливали пехоту. Из своего пулемёта я не мог дать длинной очереди. Приходилось делать три-четыре коротких. Бил я в основном или по плотным группам, или по одиночным целям, отчётливо попадающим в прорезь прицела. И мой счёт пулемётчика неудержимо рос после каждой выбранной цели. Ответный огонь был беспорядочен и не прицелен: враги явно не ожидали столкнуться со столь сильной обороной!

Ситуацию попытался выправить пулемётный расчёт противника: смельчаки били короткими очередями, прицельно, часто меняя позицию. Вот один точный удар: с очередного дерева падает марокканец. Ещё один, и только дёргается от удара голова стрелка, неудачно вылезшего из окопа. Рядом с вражескими пулемётчиками организовывается группа сопротивления, бойцы которой начинают вести более меткую и упорядоченную стрельбу.

Такой очаг обороны противника нам совершенно не нужен. Ловлю в прорезь прицела пульсирующую огненную точку, опускаю ствол чуть ниже. В этот момент очередь врага вспарывает землю бруствера прямо передо мной. Ныряю с пулемётом на дно окопа. Неплохо!

– Баркад! Ищи их!

Меняю очередной магазин. Переползаю к следующей «обзорной» точке в своём окопе. Марокканец еле высовывается, однако следующая очередь приходится точно по нему. Только звериная реакция (иначе не назовёшь) позволяет второму номеру нырнуть вниз до того, как его нашпиговали пулями. Но место их он засёк и указал рукой направление.

Быстро, но аккуратно достаю пулемёт. Эта позиция особенная: в бруствере вырыта бойница. Из неё не лучший обзор, зато засечь меня практически нереально (до открытия огня), и я отлично защищён.

Навожу планку прицела, совмещённого с мушкой, на место, указанное марокканцем. «Красные» уже отстрелялись, но я жду. И ожидание вознаграждается: я вижу, как привстаёт пулемётчик с оружием в руках. Верно, хочет поменять позицию… Короткая очередь моего машингвера, и я выхожу победителем в своей первой пулемётной «дуэли»!

Бой продолжается несколько часов. На нашем участке атака противника отбита с большими для него потерями. Но враг штурмует высоту сразу в нескольких местах. В одном из них машины «красных» жестоко потрепали противотанковые орудия: хорошо укрытые и замаскированные, они отлично поражали свои цели.

На какое-то время республиканцы отступили. Но, перегруппировавшись, они предприняли вторую попытку штурма. На этот раз они обошли оливковые рощи стороной.

Зная о насыщенности наших позиций на высоте средствами ПТО, «красные» танкисты на этот раз не пробовали переть напролом. Они проявляли чудеса тактики боя: часть танков активно маневрировала, вызывая артиллерийский огонь на себя, вторая с коротких остановок снайперски била по вскрывшимся орудиям. В итоге, сначала были подавлены противотанковые пушки, затем досталось пулемётным гнёздам, активный огонь из которых здорово тормозил рвущуюся вперёд пехоту. Похоже, напряжение боя что-то изменило в сознании «красных»; они шли вперёд, несмотря ни на что, ведомые одной целью – выбить врага из траншей!

И они смогли это сделать. В этот момент я испытывал такой леденящий страх, будто что-то сверхъестественное происходит на моих глазах.

Но и франкисты отдавать высоту, за которую пролили столько крови, так просто не собирались. По позициям, занятым «красными», ударили бризантными снарядами (теперь я знал, как называются те боеприпасы, что используют, в том числе, против авиации). Мощный обстрел закончился, и сразу последовала контратака наших панцеров и пехоты. Республиканцы побежали, а преследующие их люди и бронемашины начали собирать обильную кровавую жатву.

Но счастье на войне очень переменчиво. После того, как подавили ПТО и огневые точки на высоте, «красные» танки отошли. Видимо, зарядиться или дозаправиться, а может, всё вместе. И теперь, в момент, когда их пехоту безжалостно истребляли, они вернулись! Зарвавшиеся франкисты не успели среагировать, их пулемётные панцеры ничего не могли поделать с машинами врага. С коротких остановок бронированные звери республиканцев начали один за одним расстреливать панцеры.

Экипажи последних вели себя по-разному: кто-то пытался спастись, трусливо подставив борт. Но это самая уязвимая часть танка: практически все беглецы погибли, лишь один или два сумели спастись. Остальные попытались оказать сопротивление, яростно, но безрезультатно поливая врага пулемётным огнём. Один даже попытался пойти на таран, но вовремя был остановлен орудийным выстрелом в упор. Наконец, экипажи некоторых покидали свои машины и поднимали белые флаги. Что с ними было дальше, я не видел. Ещё более ужасной была участь пехоты, которую «красные» просто сметали пулемётным огнём и безжалостно давили гусеницами. Жуткое зрелище.

Противника попытались остановить артиллерийским огнём. Но из-за большого расстояния и высокой скорости атаки, орудийная пальба никаких выдающихся целей не достигла. Зато за «красными» танками в атаку вновь шла пехота. И в этот раз они двигались именно на наши позиции!

Марокканцы вновь полезли на деревья. Это они зря: подобные «клише» на войне наказываются сурово. По кронам деревьев мощно ударили турельные пулемёты танков. Оливы очень быстро были очищены от всех смельчаков.

На этот раз марокканцы стреляли из всех видов оружия, пытаясь отсечь пехоту от танков загодя. На этот раз марокканцы орали, и это был крик бешеных, яростных зверей, собирающихся победить или умереть. И я был среди них, и я заразился безумием боя африканцев. Да! Идите к нам, умойтесь кровью!

Но что-то пока кровью умываемся мы. Танкисты республики не собираются повторять своих ошибок, буквально сметая пушечно-пулемётным огнём опорные узлы регуларес. Под прикрытием бронемашин в рощу врываются «красные» пехотинцы. Дело принимает совсем крутой оборот.

Я стараюсь как могу: бешено стреляю по противнику, пытаясь заставить их залечь. Получается не очень: слишком мало патронов в магазине. А с другой стороны: было бы больше, то ствол наверняка бы уже перегрелся. Ещё одна очередь, и из бегущих в нашу сторону двух фигур одна опрокидывается назад. Если бы я вёл зарубки, то сегодня мне бы не хватило приклада!

Но в этот момент всё пространство передо мной загромождает громадина танка. Это конец. Руки и ноги резко становятся ватными, сердце бьётся через раз; башня разворачивается в мою сторону. И вдруг мне вспоминаются прощальные слова мамы. Что там было о дворянской чести рода и памяти отца-офицера?

Я собираю в кулак остатки воли и мужества и открываю огонь по корпусу противника, в надежде поразить кого-либо в смотровую щель. Очередь, одна, другая. Сухой щелчок. Патроны кончились. Я разворачиваюсь к Баркаду. Его нет. Поворачиваюсь лицом к танку. Вижу своего второго номера, бегущего к машине с зажатой в руках связкой гранат. По сердцу проходит тёплая волна признания (не сбежал) и надежды (ну же, давай!).

Орудийное дуло раскрывается огненным цветком выстрела… Мир вокруг поглощает тьма.

* * *

Где-то в Гибралтаре по набережной шла женщина выше средних лет. Её жизнь в последнее время была достаточно размеренной. Она просыпалась, приводила в порядок постель, затем, чуть отойдя от сна, горячо молилась Господу о любимом сыне. Потом позволяла себе немного насытиться пищей и снова молилась. И лишь ближе к вечеру она выходила из дома и, до покупки продуктов, прогуливалась по набережной. Женщина очень любила море.

Вот и сейчас она размеренно шла, наслаждаясь свежим воздухом и красотой безграничной водной дали. Но неожиданно ей послышался крик. Это звали её, но этого не могло быть. Не могло быть никакого призыва сына, как когда ему было четыре годика. Тогда он звал её по-особенному, по-детски мило и тоскливо: женщины подолгу не было рядом с ребёнком, а сын очень ждал маму, очень скучал по ней. Но она должна была работать, чтобы они не умерли с голода. И вот теперь женщина вдруг услышала этот детский, наивно-тоскливый крик.

Будто ледяная игла пронзила её сердце. Вечная мать, она в панике бросилась домой, твердя про себя:

– Только бы успеть, только бы успеть!

Но мгновение спустя все силы покинули её. Колени женщины подломились, она осела на мостовую в предчувствии страшной беды.

– Нет, нет, нет!

Её стон был больше похож на крик животного.

Но через несколько мгновений она встала на колени, обернувшись лицом к ближайшей церкви, купол которой венчал католический крест. Неважно, главное – это было Распятие её Господа. И в безумной надежде, пропитанной великой любовью матери к сыну, она зашептала:

– Господи, спаси раба своего, Никиту, спаси его, Господи…

Прохожие обходили женщину стороной, принимая её за душевнобольную.