Длинная, ленивая волна Атлантики набирала силу на северо-западе, накатывалась от Гренландии или Ньюфаундлендских островов. «Капелла» шла порожняком и выступала высоко над водой. После дока она словно помолодела. Два синих круга на трубе были закрашены, котлы не протекали, пар держать было легче. Ребята говорили, что мадам дозволила навести на себя красоту.

Хотя в общем-то розового настроения у экипажа не было. Юрис выкинул неслыханную штуку.

Дело было настолько странным, что и говорить о нем не знали как. Старый Мынту был преисполнен негодования. Кээрда охватило чувство какой-то совершенной несправедливости, он был уверен, что девка эта принесет несчастье судну, и уверял всех, что причала больше они не увидят. Втайне, в глубине души мужики злились на капитана именно потому, что он взял себе в сожительницы обыкновенную девицу из кабака, к тому же полукровку, добро бы леди. Капитан в какой-то степени оставался для каждого примером, в мечтах матросы ставили себя на его место.

Дьявольщина, негритянская кровь, вот тебе и дисциплина!

— Я понимаю, если бы еще на всех... — Вихалемм обхватил руками воздух. — Нервы щекочет.

И все же ребята оживились. Камбузный юнга каждый день мазал волосы, и фальцет стюарда слышался чаще. Общественный Деятель впадал порой в задумчивость, и ему вспоминались виденные в портовых ресторанах экзотические фильмы... Девчонка с этой старой колодой... Будь под руками баян, заиграл бы при луне на палубе, Рози проходит мимо, а он и вида не подает, знай себе играет...

Однако смуглую девушку видели редко. Чем дальше на север, тем более сырой становилась погода, все время задували холодные северо-западные ветры. Лишь дважды, закутанная в пальто и шали, Рози гуляла по палубе. Один раз заговорила со стюардом по-английски, но, увидев капитана, быстро ушла. Стюард приносил еду на двоих. Из капитанской каюты доносился только слабый говорок и слышалась иногда напеваемая резковатым голосом песня.

У Эрика появилось чувство пренебрежительного сожаления к кровному брату. Значит, вот он каков на самом деле, этот твердокаменный, волевой и целеустремленный человек! Однажды, неся из камбуза еду, Эрик впервые оказался с Рози с глазу на глаз. Она подошла ближе, блеснула глазами и сказала:

— You little boy, you are sweet![70]

И громко засмеялась, вихляя при этом бедрами и слегка притопывая каблучком.

Эрик зашелся краской, суп выплеснулся на палубу, и он бросился прочь.

А однажды Рози явилась на полубак. Прошла танцующей походкой по каюте, подошла к Бу‑Бу, сняла с нее ошейник и нежно взяла на руки, не обращая внимания на опешившего и вытаращившегося Кээрда.

— Monkey, affi, больно, — перемежая эстонские и английские слова, проговорила Рози и погладила натертую шею обезьянки. И, пританцовывая, удалилась, прижимая к себе Бу‑Бу и осыпая ее нежностями.

История с Бу-Бу свалилась как гром среди ясного неба. Кочегары на какое-то время словно ошалели.

— Теперь ты Бу-Бу только и видел, — сказал наконец Общественный Деятель. — Свою кроху...

— Ну нет, черт возьми, этому не бывать! — пригрозил Вихалемм. — На свои деньги куплена!

Кээрд ничего не сказал. Смачно сплюнул на пол и грохнулся на койку.

Во время ужина стюард явился с мартышкой. «Обезьяна принадлежит полубаку!» — будто бы рявкнул капитан и велел вернуть Бу‑Бу.

— Что они с тобой сделали, — жалостливо посочувствовал Общественный Деятель.

пропел он. Песня, правда, была не к месту, но ему хотелось как-то выразить свою особую нежность, и само собой пришла на память эта грустная хороводная песенка, которую в Мяндвереском народном доме так чудесно пела Тээле.

Какое-то время Кээрд еще не чувствовал себя хозяином и обходился с Бу‑Бу с подозрением.

Продолжительное грустное настроение, в котором все пребывали, действовало Вихалемму на нервы.

— Ну, чего ты, чертов Каннь, смотришь — язык прилип к горлу, будто свинью колоть собираешься! — гаркнул он на Эрика.

Но Эрик и на это ничего не ответил, повернулся спиной и принялся читать письма Лины.

«...От весны я устаю. Но порой оживаю, и хочется тут же куда-то бежать. Я надеялась, что уже выберусь отсюда, может, смогла бы к лету подыскать работу полегче. Мама разузнала, что есть место продавщицы мороженого. Но доктор вчера сказал, что надо лечиться еще полных три месяца, и обещал позаботиться о бесплатном лечении.

Я подружилась с одной девушкой, Ханной. Она очень больная, но всегда веселая. Я говорила с ней о боге и, прости меня, немного о тебе. Порой и ты кажешься мне сном, а поговоришь о тебе — и снова становишься как бы ощутимей. Знаешь ли ты что-нибудь про оксфордское движение, хотелось, чтобы ты прочитал о нем. В санатории ни о чем другом не говорят, все больше о своих болезнях. Иногда по ночам тело мое становится удивительно легким. Пошевелю рукой, оно словно перышко. И в полусне кажется, будто я оглядываю свое тело откуда-то сверху и издали.

И смерть видится здесь каким-то таинственным существом. Первые месяцы она представлялась мне в образе нашего нарвского домовладельца. Тот иногда грозил нам палкой, а в другой раз угощал конфетами. В разговоре с Ханной смерть становится воротами. Ханна мечтает покинуть этот свет, она лишь свысока усмехается, когда доктор делает ей уколы. Иногда я ловлю себя на мысли, что готова последовать за ней».

«Ты бастуешь и все еще думаешь о переустройстве общества. Неужели ты действительно веришь, что люди сами по себе научатся в этом новом обществе любить друг друга? И что они будут счастливы лишь оттого, что их желудки полны?

Ханна сейчас испытывает страшные боли. Ее поместили отдельно. Если бы ты, Эрик, видел ее лицо. Не одна только улыбка была на нем. Это, должно быть, дух. Я просто верю, что есть какая-то невероятная сила, бог или любовь, все равно как это назвать, и в этом счастье. Только человек не умеет в себе это обнаружить, человек топчет это и бредет дальше.

Здесь удивительный воздух, легкий и какой-то сладкий. Я еще никогда не была в таком красивом месте. Вокруг санатория большие леса. Каждый день я немного гуляю. Да, я совсем ослабела от бесконечного лежания. Воздух как теплое молоко, попьешь немного, потом приходится передохнуть.

Ханна умерла. Но она осталась в моих мыслях, воспоминаниях. Я стала много думать о том, о чем писала тебе раньше. Это правильно. Человека надо перевоспитывать. Новые люди образуют новое общество.

В тот раз в Строоме у меня появилась странная мысль, но я не сказала тебе о ней. Когда ты лежал, положив голову мне на колени, устремив радостно ввысь, к маковкам сосен, голубые глаза, а я перебирала пальцами светлые пряди твоих волос, то голова твоя была такой нежной и теплой... как у ребенка. И удивительно, я не думала тогда о нашем ребенке, я представляла своим ребенком тебя. Теперь, когда я знаю, что никогда не стану твоей женой, это делает меня счастливой. Я чувствую: частица меня останется в тебе, будет жить вечно, потому что ты сильный. Ведь ты сильный, Эрик!

Да, Эрик, я, наверное, больше не увижу тебя. Однажды, когда я отдыхала под деревом, я отчетливо это поняла. Все вдруг стало другим — деревья, трава, небо, такими я раньше не знала их. Ты говоришь, чтобы я не смела столько думать о смерти. Но я увидела ее в глазах доктора, когда он, ободряя, похлопал меня по плечу. Я не боюсь. Я поговорила со своим богом и успокоилась».

«Скоро раздастся гонг на ужин. Я теперь в другой, так называемой комнате больных. У меня немного мокрота, поэтому. Тут гораздо красивей, и еда получше, и вообще тише. Твоего деревянного идола я всегда держу в изголовье. Не беспокойся только, Эрик, со мной ведь ничего особого не случится. Ах да, эта обсаженная березами дорога, о которой я тебе писала, ведет на старое мызское кладбище. Я уже несколько раз прошлась по этой дороге. Хорошо сознавать, что где-то на свете существуешь ты. Любимый.

Эрик, Эрик! Ты не должен так говорить и мучить меня! Ты не должен связывать свою жизнь со мной. Должен взять себе в жены здоровую и жизнерадостную девушку. Неужели ты думаешь, что мне не бывает тяжело. И все же лучше, что я не стала твоей. Мы бы никогда не смогли иметь детей. Я ведь не говорила тебе. Ты знаешь, что мой отец пил. Но если бы только это. Он умер от белой горячки, и к концу жизни к этому прибавились еще приступы эпилепсии. Два моих брата умерли сразу после рождения. Я умру теперь. Так лучше, и ты не должен печалиться».

«Сегодня доктор сказал, что я могла бы некоторое время побыть дома. Здесь понимают, что это означает. Придется идти. Вчера ходила еще в лес. Все новое и бесконечно прекрасное. Потрогала все руками — деревья, траву, землю и цветы. Это как бы великое причастие. Я так много с тобой говорила, что теперь ты ходишь повсюду рядом со мной, в ярком солнечном освещении. Пусть все у тебя будет хорошо, Эрик...»

Из глаз Эрика скатились слезы. Он сложил письма в большой конверт, в котором хранил извещение о смерти Лины — вырезку из газеты «Ваба Рахвас».

Эрик поднялся, надел пиджак получше. В конце августа Таллинский педагогический институт устраивает для поступающих конкурсные экзамены. Того времени, когда судно однажды вернется из России, не дождешься. Хотя об уходе нужно объявить за две недели, а вдруг старый разрешит уже сейчас вернуться в Таллин. Раньше Эрик проявлял к брату почтение, теперь этого больше не было.

— Ну? — спросил капитан и долгим взглядом уставился на него.

У Эрика была заготовлена фраза.

— Так, так, — произнес капитан. — Когда-то мы были на «ты». Или за это время ты получил новые нелестные сведения о своем родиче? Ну, садись, давай поговорим.

Эрик сел, однако выполнить другую половину приказания — поговорить — оказалось не столь легко. Он отметил, что на полках салона появилось много новой литературы.

Какое-то время сидели молча.

— И почему же ты уходишь? Маленькая зарплата, да?

— Не в этом дело...

— Как? А чего тогда бастуешь? Эксплуатация — это не шутка. Значит, поедешь в Эстонию и попытаешься проникнуть через колючую проволоку?

Эрик ничего не ответил. Теребил пальцы, сжимал их. Хотя после вахт он хорошо вымыл руки, все же на костяшках пальцев оставалась въевшаяся угольная пыль.

— У английского учителя побывал? — начал Юрис с другого конца.

— Был.

— Ну и как?

— Человек приветливый.

— И в школу заходил? Как там, ученики знали, где находится Эстония?

— Еврей знал.

— Еврей-то, конечно, знал, — засмеялся капитан. — Гешефт. Англичане воюют, враждуют? Полмира в руках, где им запомнить этот крохотный народишко на берегу Балтийского моря.

Эрик поблагодарил за предоставленный свободный день. Учитель английской начальной школы Джон Падфильд жил богато. Уютная квартира, своя машина, вечером он отвез на ней Эрика в район доков.

— Ты смотри, как у тебя идут дела в Англии, скоро поедешь на аудиенцию к самой королеве, и вдруг вздумал сойти с парохода, — поддел капитан.

Юрис некоторое время разглядывал Эрика, затем уголки его губ скривились в усмешке.

— А теперь и сам в учителя подаешься. Что же с революцией будет?

Эрик промолчал.

— Мартину-то хоть написал о своих планах? Что он об этом думает?

— А ему какое дело?

— Как это — какое дело? Братья, идейные сообщники. А то получится, что ты будешь учить одному, а Мартин своей революцией все перевернет с ног на голову.

Двигатель постукивал, плюшевые занавески на окнах пошевеливались. Погромыхивала рулевая машина, слышались шаги штурмана. Время от времени он останавливался у них над головой, затем снова начинал топать из конца в конец по мостику.

Глаза у Юриса были прикрыты, казалось, что он дремлет. Затем, не поднимая век, он начал тихонько смеяться.

— Учителем... учителем... Ну что же. И без того во многом отстали от Западной Европы. По Англии это мало видно, тут больше исподтишка ведут свои дела. Потерпи еще, пока сделаем рейс во Францию, будет что в Эстонии рассказать.

Искусство... любовное искусство — наш обычный человек занимается любовью пошло, как скотина. О да, исключения, конечно, есть. Искусство кино — какое у нас кино, у нас не осмеливаются и завозить такие фильмы, которыми наслаждаются во Франции. Ресторанное искусство? По количеству их мы, конечно, шагнули далеко, но качественно пока еще здорово отстаем. Насколько мне известно, в Таллине нет ни одного фешенебельного ресторана. Это же просто скандал!

Юрис прислонился своим массивным затылком к спинке софы.

— Искусство ресторации и искусство живописи... да и наша литература не бог весть как далеко ушла. Не написано ни одного настоящего криминального романа, хотя по кражам, убийствам и преступлениям мы среди других культурных народов находимся не на последнем месте. Не можем мы также похвастаться продукцией и сбытом и наших любовных и приключенческих романов. У нас, правда, выходит ежемесячный журнал «Судоходство и рыболовство», но попробуй отыщи какой-нибудь журнал для дам, а может, и для мужчин, а тем не менее они могли бы распространяться в десятках тысяч экземпляров. Как видишь, молодой человек, это целина, которая ждет приложения рук и ротационных машин, до сих пор она возделывается у нас сохой и гусиным пером.

И наконец, наша высшего сорта художественная литература тоже не достигла вершин. Ты читал эти вещи... — Он указал на книги — Юрис выписал себе все, что было издано в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. — Ни одну из этих книг особо не выделишь. Деревенская и поселковая среда, жалкие хибары, жизнь добытчиков торфа, один хуторянин дерется с другим, читает Библию и избивает собаку соседа. Чтиво для рабов. А ведь мы живем в свободной, независимой Эстонии! До тех пор пока мы не заведем свое дворянское сословие, литература должна бы обогащать нашу жизнь. Ол-райт — графы были чужих кровей, из-за нового менталитета их можно на первых порах исключить из игры, — но ведь у нас были Лембиту, Сигтуна и другие предводители и старейшины и великие сражения. Вот это было время: эстонцы колотили шведов — нашим ребятам подобные истории пришлись бы по нраву. Народ изучает историю, и дух свободы крепнет!

Что ты думаешь, если мы с тобой отмочим такую штуку? Жаль, я уже старый, гимназического образования нет, в педагогический меня не примут. Но я попытаюсь по возможности помочь тебе другим путем... Хороший ресторанчик — в самом деле, народ наш ест и пьет еще очень примитивно. Если время будет и денег хватит, открою кинотеатр и позабочусь, чтобы на книжный рынок поступала достойная литература. Не бойся, писателя из меня не получится, достаточно того, если куплю бумагу и велю напечатать на ней что-нибудь стоящее. А ты в школе будешь читать детям эти напечатанные мною книги, будете ходить в мое кино, и если мы с тобой таким образом взрастим одного поля людей, пусть тогда Мартин попробует свершить свою революцию!

Эрику стало жарко. Пусть Юрис смеется над ним и Мартином, высмеивает бескультурье, кино и кабаки — развод явно подействовал на него, — Эрик пытался понять своего брата. Но когда Юрис стал пошло издеваться над его новой мечтой, учительской профессией, у него перехватило горло.

— Есть вещи, над которыми не смеются! — сказал Эрик и посмотрел на брата убежденным открытым взглядом.

— Ого, что же это за вещи, над которыми нельзя и посмеяться? Ведь смех — это здоровье, — улыбнулся Юрис.

Открылась дверь, и вошла Рози. Черные волосы девушки доходили почти до плеч, она была в ярко-желтом, в канарейках, утреннем халате. Рози подмигнула Эрику, уселась на софу и закурила длинную сигарету.

Юрис разглядывал Эрика, как некое подопытное животное. Эрик часто дышал, перебирал пальцами, руки искали на столе какую-то опору, и слова, которые он хотел произнести, застряли в горле.

— Ну, что там тебя гнетет? Первое декабря — смерть старика, или влюбился в Ньюпорте в какую-нибудь леди, и теперь сердце не находит покоя. Да-да, действительно, есть вещи, над которыми нельзя смеяться, особенно когда тебе девятнадцать. Верность до гроба и после смерти, бог и загробная жизнь, блуждание душ, оккультизм и первый триппер. Или, может, открыл новую философскую систему и станешь теперь прививать ее детям...

Капитан поднялся, подошел к Рози и потрепал ее по щеке.

— Красивая, правда? — спросил он, обращаясь к Эрику. — Если бы старый Каннь бывал в Англии, то можно было бы подумать, что почти кровная наша сестра.

К счастью, мысли Эрика были уже обращены к Лине и к Хайду Падфильду, и у него уже не было желания, как тогда, зимой, прокричать в лицо Юрису то, что он думает о нем.

— Только такой, как ты... подобный тебе несчастный человек может топтать все ценности... лишь у таких, как ты, нет ничего святого в жизни...

Усмешка сошла с лица капитана, в салоне наступило долгое молчание. Рози продолжала курить и следила за выражением лиц мужчин. Волоски электрической лампочки накалялись и почти тут же краснели, в зависимости от того, работала рулевая машина или останавливалась. Порожняя «Капелла» не хотела слушаться руля, в этом смысле ремонт в доке ничего не дал.

— Так, так, ты считаешь меня несчастным человеком, — сказал наконец капитан. — Что ж, тут я ничего не могу возразить. Но что касается того, что ты хочешь отыскать что-то святое в этой жизни и в самом человеке, то я думаю, что ты возжелал быть умнее природы. Может быть, ты и умнее, ведь все относительно, однако мне, как человеку жалкому, все кажется наоборот. К тому же я могу твоими словами утвердить и свою позицию. Ты говоришь, что жизнь и человек — это свято? Ты считаешь, что я несчастный, но я все же человек, и тем самым лично я, так же как и мое несчастье и моя жизнь — святы. И не хочешь ли ты послушать, что святой человек думает о жизни и человеческой святости?..

Юрис прошелся взад-вперед по салону. Затем долгим взглядом посмотрел на своего кровного брата.

— Ты, Эрик, еще очень молод, — в его спокойном голосе больше не было насмешки, — и у тебя свои мысли о жизни. Ты окончил гимназию, и у тебя умный брат. У меня образование всего ничего, в морском училище философии не изучают, а только судовождение. Однако я старше тебя на пятнадцать лет и все это время жил в основном с открытыми глазами. Я не верю, что человек когда-нибудь станет совершеннее, но, наверное, он все же поумнеет. Ты уверен, что я несчастный человек. Не стану спорить с тобой, однако полагаю, что тебе не мешало бы разок послушать, что я думаю о тебе. Ты хочешь сойти с парохода, может, и я повернусь к морю спиной, и неизвестно, когда мы еще увидимся друг с другом. Так что, может, поговорим хоть раз как брат с братом.

— Конечно, поговорим, — запинаясь сказал Эрик и мельком глянул в сторону Рози.

— Я все время понемногу приглядывался к тебе, и сдается мне, что ты еще совсем ребенок. Нет у тебя ни хребта, ни глаз. Схватили в России между штабелями досок — и хрясь, позвоночник едва не переломился. Но разве мало у них в России поджигали складов! Откуда они могли знать, с какими мыслями ты там разгуливал? Что твой отец, твой и мой, был коммунист и расстрелян?! А Англия? Ты увидел десяток шахтеров и одного уставившегося в небо учителя — и уже гнешься перед Западом. А Индия — этот «самый дорогой и крупный бриллиант в английской короне», — ты знаешь, в какой там бедности живут люди?! Вчера твой курс был ост, сегодня — вест, завтра — норд-ост, а послезавтра — зюйд-вест.

Эрик кусал губы, Юрис же продолжал:

— Откуда ветер, оттуда и настроение. И при этом вы с Мартином считаете себя пророками. А пророк — это все равно что ружье, которое всегда стреляет мимо цели, или компас, который показывает ложный курс. Можно целиться очень даже хорошо и все равно промахнуться, потому что на компасе жизни нет ни норда, ни веста, ни добра, ни зла. Жизнь — это игра, а пророк принимает вещи всерьез, и потому он лжет. Все — игра, пустая игра. Разве не все равно, честный ты человек или обманщик, одинаково можешь вылететь в трубу или стать богатым и знаменитым. Все равно, Христос ты или разбойник, если на роду тебе написано, то и будешь висеть на кресте — в одиночку или с кем-нибудь рядом. Миллионеры — ты должен бы знать, как кое-кто из них разбогател. Ты, конечно, слышал, каким образом я добыл свои деньги, но я не считаю, что ты со своей «честностью» из-за этого в чем-то лучше меня, так же как не чувствую, что я добродетельнее какого-нибудь миллионера. Слабее, да — мои игровые возможности куда меньше, чем у миллионера.

Сейчас я морской извозчик. Работа однообразная, надоедливая. Если бы я, бывший побирушка, принимал все близко к сердцу, я в том же рейсе остался бы в России. Вместе с пароходом. Почему я должен быть тут эксплуататором своего брата, проклятым кровопийцей, буржуем? Там я бы был капитаном, честным капитаном, и ни у кого не было бы права смотреть свысока и на Рози. Люди должны сами выбирать себе место под солнцем: назад домой, на ост или вест... Но я не принимаю все близко к сердцу, не принимаю слишком серьезно. Может, вскоре тоже окажусь в Таллине, там дела поинтересней. Ты говоришь, что жизнь и человек — это свято, — слова пророка! В природе смерть и тлен тоже святы. А почему только смерть и тлен, почему не могут быть святы пароход, вода, доски, соль, винтовочная пуля, пушка и петля. Ведь есть же святые коровы и быки, святые Магдалины. Но если все святые, то какой смысл в этом слове?

Он взял с полки урну и продолжал:

— Разве это вещество — я не знаю, какой формулой записали бы его химики, — было лучше тогда, когда оно находилось еще в костях чифа и помогало старику носить его огромное пивное брюхо? Живой хочет жить, мертвый желает быть мертвым. Попробуй-ка из этого пепла сотворить человека! Если эту золу разбросать на поле, может, она обернулась бы картофелем, который угодил бы в суп, а теперь придется эту химию выбросить в море, и там она растворится. И этому было имя Пээтер Миккау. Через год никто о нем не вспомнит. И ты, начинающий пророк, говоришь, что жизнь — эту игру — надо принимать всерьез, и при этом еще нельзя смеяться...

Он посмотрел на часы — одиннадцать.

— Ну, пророк, больно я тебя стукнул? Слышал ты рассказ о том, как на Сааремаа, в деревне Кунингусте, два брата, Пауль и Юхан, ремонтируя драночную крышу, рассорились? Не слышал? Из-за поросят. Понятно, поросята были не на крыше, а бегали по двору, пестрые такие. Пауль, сидевший на крыше, сказал, что этих пестряков наделал отисский хряк. Юхан, тоже на крыше, возразил, что нет, он твердо знает, что они от тууликовского белого хряка, что пестрота на поросятах — от матерей, наследственность. Пауль: отисский хряк. Юхан: наследственность.

И пошла перепалка. Пауль, старший брат — и не какой-нибудь полубрат, не выдержал и двинул Юхана деревянным молотком по башке. У Юхана — кровь из головы, подал на Пауля в суд. Судья спрашивает у Пауля: почему ты, Пауль, своего брата Юхана ударил молотком? Пауль в ответ: дело-то свойское, ничего другого под рукой не оказалось, хватит и молотка, чтобы братьям между собой разобраться.

Ты не смеешься. Я слышал этот рассказ, еще когда ходил попрошайничать. Тогда я не умел смеяться, а теперь смеюсь. Над братьями, полубратьями, над тобой и над собой.

Он снова глянул на часы.

— Днем были в четырехстах восьмидесяти милях от Шетландских островов — одиннадцать раз по одиннадцать — сто двадцать одну милю приплюсовать. Северное море есть Северное море, не все ли равно где. Начинай тут еще церемониться, достаточно топали.

Он смел отдельные пепелинки, упавшие на стол, в урну.

— Ну, пойдем, — хлопнул он по плечу Эрика.

Они направились к подветренному борту. Была уже ночь.

Огни «Капеллы», казалось, были единственными среди безбрежного темного океана. Юрис снял с урны крышку и, постукивая о талреп, вытряхнул пепел. Его было не так уж и мало, задувший из-за камбуза ветер швырнул Эрику в глаза пылинки.

— Ты смотри, какие шутки напоследок выкидывает чиф с кочегаром.

Затем и урна шлепнулась в воду, и «Капелла», вздымаясь и опускаясь на длинных волнах, спешила под стук двигателя дальше — с ровным спокойным шумом от ударов винта и вихрившейся по бокам судна воды. Пароход слушался живого слова, мертвые ему были нипочем:

— Значит, хочешь учителем стать. Попробуй, так и быть. В Лёдингене сойдешь на берег, но до тех пор отстоишь вахты и будешь получать зарплату. Всего доброго.

Юрис отправился в штурманскую и пометил курс крестиком. Затем велел записать в вахтенном журнале, где и в каком месте исполнено завещание чифа. и все же Юрис не был столь спокойным, как могло показаться внешне и по тому, как он держался перед Эриком.

Есть вещи, над которыми не смеются... Он взял с полки фотографию маленького Рейна. Перед этим он убрал ее со стола, не хотел, чтобы брат видел, жены возле сына уже не было. Рейно, Рейно... толстые пальцы Юриса дрожали, когда он ласково гладил фотографию сына.