Триммер Эрик Каннь укладывал вещи. Двое подштанников, три рубашки. Для матери — скатерть, несколько полотенец и разная дешевая мелочь. Для Мартина приобретенный за четыре шиллинга в антиквариате толстый «The Famous Doctors». Знать бы, что сойдет с парохода уже в этом рейсе, мог бы купить еще и пару галстуков брату. В другом в чем приходилось быть бережливым, и без того потратился на разные пустяки, останется ли по приезде в Таллин хотя бы четырнадцать тысяч. Много ли на них научишься?

В общем, он был все же уверен в себе и не терял надежды. Сила критики? Ах, Юрис мог что угодно говорить!

Эрик знал, что и ему в жизни определено выполнить свою роль, какой бы малой она ни была. Тот, кто хочет изменить мир, должен начинать с себя. Он пришел к такому решению и верил, что с этого пути его никто не собьет. С экипажем «Капеллы» забастовку не устроишь. Половина этих людей не могла справиться со своей жизнью, нужда вынудила их уйти в море. Лишь после того как общество воспитает более совершенного человека, можно будет надеяться, что люди станут смелее выступать за свои права, если только это еще понадобится, потому что и Рейн Юрис будет воспитываться в новой эстонской школе. И, возможно, однажды проявит к рабочим больше человечности, чем отец.

А Мартин? Юрис свалил их обоих в один котел. Мартина Эрик уважал, хотя в их отношениях и существовало всегда подспудно зернышко скрытого протеста против неоспоримого авторитета брата. Теперь, когда он и Мартин были возведены в один ранг, смягчилось и пренебрежение Юриса.

Кээрд потел над письмом. Общественный Деятель лежал на койке и грустно смотрел на сборы Эрика. Наступит осень... В мяндвереском просветительском обществе «Тяхт» начнется интенсивная жизнь. Сценические репетиции, хоровые спевки и выступления духового оркестра, курсы библиотечного общества, все то, от чего он сейчас вынужден оставаться в стороне. Явно почувствуют его отсутствие, возможно, не раз с сожалением вспомнят имя Валентина Мейера. Он был человеком, который всегда услужливо прикладывал ко всему свои руки, какое бы там мероприятие ни было, кто не заботился о почете и репутации, а трудился во славу идеи. Лишь отец не понимал его. Да, старик все еще не образумился. Пусть, мол, сын перестанет хрюкать во славу общества, как он грубо выразился в письме. У Маары два теленка, свинью зарезали, картошка растет хорошая. Пусть возвращается домой и принимается за работу, не то хозяйство перейдет к сестре. Ах, пускай отдает это хозяйство, не нужны ему эти шесть жалких лофштелей земли, три коровьих хвоста и два грязных поросенка! Театральное искусство и коровья подстилка — разве можно сравнивать! Пусть Тийна принимает на себя хозяйство, бог с ней, пускай выходит замуж и рожает детей. В следующем месяце он получит своего итальянца — в перламутре, четыре регистра, сто двадцать басов, звук как серебро. «Mio ami»...

Праздники, свадьбы, крестины, в городе найдет работу, музыку его запишут на граммофонные пластинки, а там будет видно, — может, и на радио... А чего такого невозможного?

Он поднялся. Анупыльд смонтировал свой приемник над койкой — он спал наверху. Аккумулятор и батарейки были прикреплены к потолку. Аппарат, конечно, работал лучше всего под приглядом самого мастера, других не слушался.

Кээрд как раз дописал половину хорошей фразы в письме: «У меня не такое сердце, чтобы с братом, своим родным братом...» Резкий свист в радиоприемнике просверлил голову. К счастью, пришел Анупыльд, снял треск и отыскал в эфире музыку, он знал вкусы Общественного Деятеля.

— Чертов придурок! — ругнулся Кээрд вдогонку. — Видит же, что у меня умственная работа. Сделай еще потише, ах, нервы ни к черту!

Общественный Деятель отодвинулся подальше, Анупыльд покрутил ручку, музыка совсем стихла.

Но тут с трапа донесся голос стюарда:

— Так, значит, я вор! Черт возьми, выходит, что я вор! Это мы еще посмотрим, бывало, что бедный и в суде находил правду!

Двери с грохотом распахнулись, и человек в белом кителе ввалился в кубрик. Размахивал руками, кричал:

— Это я-то вор! Мы еще посмотрим, черт возьми! Адвокаты не только для господ. Ну, скажи, что я у тебя украл? — И он остановился перед Кээрдом. — Скажи, хоть один грош я тебе задолжал? Чего пялишься, говори! Когда это я отложил из твоих съестных денег, когда ты лакал бурду?

— Чего ты несешь? Что, кок огрел тебя по голове поварешкой?

— По голове — смотри, как бы я тебе не двинул по морде! Черт возьми, обзывать людей ворами!

— Ты что, свихнулся? — возмутился Общественный Деятель. — Кто это тебя вором обзывает?

— Обзывают, — стюард брезгливо отмахнулся, — ангелы какие, живут в тиши, в зазвездном мире и не знают, что на судне происходит! Каждая чайка на мачте вопит: стюард отрывает себе от чужих харчей, стюард кормит людей бурдой, стюард пьет со снабженцем в Ньюпорте, стюард водит на пароход баб, стюард платит с чужих денег свои долговые проценты, у стюарда счета не в порядке. Они тут, смотри-ка, вчетвером, музыка, один письмо пишет, другой вещи укладывает. У меня тоже вещи уложены, кому охота оставаться на этом корыте... Брат капитана и вор уйдут вместе. — Он уселся на край койки и сделал вид, будто весело смеется. — Черт возьми, вот так смех.

До мужиков стало доходить, они уставились друг на друга, лишь Анупыльд, человек новый, в предчувствии бури примирительно улыбнулся и сделал радио чуть громче.

— Ну и какой же у тебя навар получился? — спросил Кээрд.

Стюард обвел всех презрительным взглядом, ухмыльнулся, нервно набил трубку и снова ухмыльнулся.

— Так сколько же ты прикарманил? — И Общественный Деятель, который обычно не любил ссор, поднялся с места. — Теперь ясно, куда деньги идут. На других судах на еду уходит три тысячи триста. Была бы еще еда! У норвежцев берут задаром треску, мясо увидишь разве что в Англии, черт возьми, кто же это здесь тюлень! На что тут еще жить или аккордеон покупать, если у тебя каждый месяц по триста марок кто-то из кармана тащит...

С десяти человек три тысячи, с двадцати — шесть тысяч в месяц. Это, правда, были не капитанские миллионы, но миллион сам по себе — слишком большая сумма.

Общественный Деятель никогда не видел таких денег, миллион ему трудно было даже вообразить, и поэтому озлобление, которое возникало по отношению к миллионеру, оставалось каким-то неопределенным, с оттенком какого-то почтения. Миллионер — это было нечто, стюард же был никем, такой же, как и все, и если еще он начнет обирать тебя... Нет, у него, Общественного Деятеля, куда какое долгое терпение, но такое свинство...

— А ну, неси сюда шесть тысяч марок, — сказал он стюарду.

Кээрд заткнул чернильницу пробкой, положил недописанное письмо на койку и уставился вприщур на стюарда, который сосал трубку. Тот больше не ухмылялся.

Вихалемм, потный и в угольной пыли, пришел с ведром супа. По столу загрохотали тарелки. Запах еды ударил в нос, но никто не бросился к ведру, хотя был день горохового супа. В угрожающей тишине лишь Бу‑Бу скулила, ей не терпелось поесть.

— Ты слышал? — спросил наконец Кээрд у Вихалемма.

— Механик говорил.

Кээрд потер руки, спина Вихалемма сгорбилась, и жилы на шее натянулись, как тросы. Но стюард уже скользнул к двери, и прежде, чем его успели схватить, он с завидной быстротой кинулся вверх по трапу.

— Держи его! — крикнул Хагьясу, который наверху, у трапа, счищал ржавчину.

— А сколько мне за это причтется? — засмеялся толстый Хагьяс и спустился вниз.

— Причтется! Чертов мошенник, списывает на нашу голову простои норвежцев, замучил треской, да еще и деньги наши крадет!

— Да ничего страшного. Второй штурман сказал, что с нашими деньгами более или менее порядок, а вот начальство и вправду каждого на тысячу или полторы накрыли. При Тянаке тут не было нужного пригляда, а когда старый взялся сейчас сверять счеты, все и выплыло.

— Врешь, сатана, в одной компании со стюардом! — Вихалемм подтянул штаны.

— Ха, врешь — а чего мне врать. — Хагьяс был в хорошем расположении духа. — Человек приходит к вам за правдой, а вы его по морде, он и без того не в себе. Что пройдоха, это известно, но верно и то, что никакой беды у нас не случилось. Зато начальство с поставщиком провел тонко. Пять тысяч в месяц — почти двести марок в день — это же цена гостиничной кормежки, а насколько там их баланда в последние два месяца была лучше нашей.

Самая большая злость у мужиков прошла, а та, что осталась, перенеслась на суп.

У Анупыльда и Общественного Деятеля начиналась вахта, Вихалемм отправился в машинное отделение, и У Эрика тоже осталось не так много времени. Скалы Вестфьорда все сужались.

История стюарда не была для Эрика неожиданностью. Его прошлое было сомнительным. Торговал кремнями, раза два попадался и платил штраф. Ярмарочный певец и, по его собственным словам, кистер православной церкви. Кутил с поставщиками и, бывало, в пивнушках выставлял себя этаким князьком. Однако у Эрика закралось сомнение, уж не взялся ли капитан за стюарда, чтобы досадить ему, своему брату. Оба возглавляли неудавшуюся забастовку, а так как они теперь вместе уходили, то дурная слава стюарда и на него ложилась пятном.

Ах, только бы уйти. Он не дождался и обеда, вышел на палубу. Скорее бы сойти на берег! Его отношения с товарищами сейчас были еще неплохими, но, если задержаться здесь еще, они могут стать такими же, как и в первые недели на пароходе. И без того пребывание тут испортило его: он начал курить и раза два-три был крепко выпившим — вино, во всяком случае, уже не отталкивало. Избавиться от этой скверной привычки куда труднее, чем обрести ее. Но он должен избавиться от того, что приобрел здесь, от всего того, что не пристало учителю. Он закурил папиросу — пусть она будет последней — и выбросил пачку в море. Новый триммер Анупыльд не курил; возможно, и он, Эрик, смог бы воздержаться, если бы этот парень со своей снисходительной, сдержанной улыбкой пришел на пароход чуть пораньше.

Чем уже становился фьорд и чем выше поднимались горы, тем напряженнее чувствовал себя Эрик. По другую сторону Норвегии была Швеция, оттуда через залив — Финляндия, а там и Эстония. Рийзик сказал, что до Лёдингена еще час ходу, — побывав во многих рейсах, он знал здесь уже все повороты.

Стали подходить ребята с письмами и свертками. У меня зять, знаешь ли, водит добермана, глянь, может, найдется местечко... Моя старуха давно ждет змеиную кожу, только не вздумай платить на таможне, они не очень роются... Бутылка шерри, отдашь старику — улица Сыя, 29-13... С десяток писем, которые надо будет опустить в Таллине с эстонскими марками, груз металлических монет в кармане рос. Только, ради бога, не забудь!

Он уже перенес свои вещи к кормовому люку, теперь придется снова распаковывать и укладывать. Наконец Общественный Деятель затащил его на полубак.

— Знаешь, как это сказать, у меня после Англии считай, что невеста... Рийзик написал, посмотри, чтобы не было ошибок, неудобно, подумает, что неуч.

«My dear Lilian!»

Эрик не нашел ошибок. Сойдет, посылай!

Общественный Деятель выводил печатными буквами на конверте адрес.

Эрик проявлял нетерпение, но тому надо было написать еще один адрес. Барышне Аделе Тооминг, Мяндвереское п/о, хутор Йые.

Когда они вернулись на палубу, «Капелла» дала первый гудок — долгий, короткий, долгий — и сбавила ход.

Стюард расхаживал возле своих вещей. По характеру он был не в состоянии долго выдерживать трагическую мину, проще было отнестись ко всему с юмором. Боже ты мой, раньше проделывали и не такие делишки, из-за такой-то малости поднимать шум. С камбузным персоналом у него вроде бы ссоры и не было, письма кока и юнги в Эстонию были у стюарда. И страсти экипажа и команды улеглись. Случившееся затрагивало больше командный состав, и кочегаров и матросов это немного даже подзадоривало: смотри-ка, нашелся человек, который поскреб господскую кожу. Понемногу каждый приложил руку — много ли было таких, кто после вахты не пробавлялся господским сыром.

Стюард и сам, казалось, понимал, что его позиция улучшилась.

— Ах, черт возьми, старый свел счеты, — шепнул он на ухо Рийзику. — Это я знаю точно. Из-за девки. Она больше и не смотрит на него!

Он глухо засмеялся, распахнул пальто и изобразил на лице победное выражение — видно, он и впрямь был кистером — и с пафосом продекламировал:

Он умолк, посмотрел серьезно на каждого и затянул своим высоким фальцетом:

Мужики засмеялись — ну что ты будешь делать с этим чертом.

Моторная лодка подходила все ближе, машину застопорили.

— Ну, наступает печальное расставание, — сказал стюард.

Помощник механика, русский эмигрант, запоздал со своим письмом. Он выбежал из каюты, громыхая деревянными башмаками, когда лоцман поднялся уже на борт, а двое отъезжающих спускались в лодку.

— Охо, чертов парень, он отход делает. Вот жене, вот!

Новая жизнь, подумал Эрик, когда вода за кормой вспенилась. Но когда «Капелла» снова дала гудок — он словно бы звал назад — и Эрик увидел на мостике Юриса и стоявших у поручня людей, сердце его наполнилось странной болью...

Из салона вышла темноволосая девушка, удивленно посмотрела на удалявшуюся моторную лодку, подбежала к поручням и, сложив ладони рупором, крикнула:

— Good by, Erik, good by, my dear boy!

Из вентиляционного шкафа показалась голова Кээрда, лицо закопченное, под горлом шейный платок, высунулся с Бу‑Бу на руках. Эрик поднялся в лодке.

— Кээрд, моя роба осталась на машинной решетке, возьми ее себе! На машинной решетке, возьми...

Около трубы показалась белая струя пара. Гудок заглушил голос Эрика. Лодочник увеличил скорость, на пароходе прибавили оборотов, и длинный корпус «Капеллы» отходил все дальше...