В субботу, через неделю после пышных похорон чифа, Каннь и Кээрд поехали на автобусе Ньюпорт — Монис в Риска-Мони, в поселок, вблизи которого находились угольные копи. Чтобы собственными глазами увидеть, откуда берется эта черная масса, с которой кочегарам приходится столько сражаться. Новый триммер Анупыльд остался на пароходе мастерить приемник. Хотя он чифа кроме как мертвым и не видел, свои шесть фунтов и пять шиллингов получил и теперь выбрал вместо двухламповой схемы трехламповую.

«Хайд Падфильд, Кросс-Кейс Колминс, Риска, Мун», — прочел Эрик адрес, написанный докером Эдвардом Падфильдом. Он расспрашивал его о зарплате, условиях работы. Разговорились, насколько позволял скудный английский язык Эрика. Падфильд дал ему с собой письмо, пусть отдаст Хайду. Чужим попасть на шахту довольно трудно, но, может, брат поможет?

После Сороки у Эрика появилась боязнь ко всем незнакомым местам, и он был доволен, что с ним поехал Кээрд. После гибели Рутса они несли одну вахту. Кээрд был послабее Рутса, круче и вспыльчивее, но теперь Эрик попривык к своей работе, и после двух-трех вахт они уже могли держать пары.

Кээрд был родом из Тарту. Продавал газеты, торговал на рынке капустой и морковью, чинил обувь, нарезал канавы, снова работал у сапожника, одно время даже самостоятельно вел дело и был на хорошем счету. Построили на троих — отец, он и брат — в Таммелина маленький домик. Отец умер, и за дом теперь выплачивал брат. Строительство шло через брата, и когда Кээрд потребовал свою долю, то оказалось, что чуть ли не задолжал брату квартирную плату. Не судиться же с родным братом. Вот и пошел на море.

Ничего другого он о себе не рассказывал, отмахивался, но мужики поговаривали, что Кээрд наделил какую-то богатую вдовушку ребенком. Эрику тоже казалось, что за резкими высказываниями Кээрда что-то стояло. Сейчас Кээрд и Эрик сидели в уютном красном автобусе — благодаря старому чифу, который вовремя умер. У Кээрда через плечо висел новый фотоаппарат ценою в один фунт, брюки на них обоих отглажены, пиджаки почищены, стыдиться ехавших в автобусе англичан не приходилось. Погода теплая, ясная. Здесь, в Уэльсе, возле Бристольского канала, солнечных дней хватало.

Эрик завязывал с пассажирами разговор и показывал адрес. Англичане проявляли дружелюбие, только вот со словами у Эрика было бедновато. На это не обращали внимания, находили, что все ол-райт. Проехав миль двадцать, они сошли, им сказали, что это и есть поселок Риска, а трубы и здания на склоне горы — хозяйство шахты. Да, да, паровозик с вагонетками как раз и едет оттуда.

Автобус уехал, а два кочегара с «Капеллы» наблюдали, как по железной дороге приближается поезд с углем. Уголь... От угля зависело, будут ли решетки чистыми, а стрелка манометра стоять на месте, сможешь ли передохнуть, переброситься словом или должен будешь бегать как взмыленный: прочищать решетки, выгребать шлак, поднимать его наверх и снова прочищать решетки. По-своему и кочегары были углекопами, только их шахта плавала из порта в порт.

— Смотри, черный, блестит, первый сорт, — оценил Кээрд. — Если бы старый взял этот уголь, была бы житуха! — И Кээрд сделал первый снимок — сфотографировал вагонетки. Он это делал хорошо, у него и раньше был фотоаппарат.

Возле шахтных построек людей было немного, — чтобы направлять из подъемника на рельсы вагонетки с углем, достаточно было четырех-пяти рабочих. Эрик спросил Хайда Падфильда. Падфильд? Эстонцев послали к душевой, которая находилась рядом с силовой станцией.

Эрик передал письмо. Падфильд оказался приятным стариком с серыми мышиными глазками. Прочитав письмо, он дружески улыбнулся. Хотите посмотреть шахту? Обычно в рабочее время чужих туда не пускают, если только экскурсия, тогда с ней идет сам инженер. Эстония — это не там ли где-то?.. Финляндию он знал хорошо — страна Пааво Нурми.

Хайд Падфильд, который все свои молодые и зрелые годы проработал в шахте, теперь, на старости лет, получил место присмотрщика в душевой. Он показал эстонцам помещение, где работал. В эти шкафчики шахтеры после работы вешают свою грязную одежду и ставят обувь. Потом душевая. Окна под потолком, белые кафельные стены и огромное количество душей с холодной и горячей водой.

Эрик подумал, что у них на полубаке нет даже посудины пригодной для мытья рук. Если нужно, иди в машинное отделение. О душе уже и говорить нечего.

В другом помещении стояли шкафчики с чистой одеждой. Заступая на смену, шахтеры начинают свой путь отсюда, возвращаясь из шахты, выходят отсюда же, на улице никто не скажет, что идет шахтер.

Падфильд все же устроил так, что они смогли попасть в шахту. Поговорил с помощником начальника, тот окинул их острым, оценивающим взглядом, улыбнулся, заметив серьезное выражение лиц эстонцев. All right, let us go![67] Спички и фотоаппарат отобрали, папиросы могли оставаться в карманах. На головы надели шахтерские каски, на них прикрепили лампочки. Свободных роб, чтобы натянуть сверху, не было. Но ничего, обойдутся. Вошли в подъемник — кроме них и помощника начальника там было еще трое рабочих — и за несколько десятков секунд опустились на семьсот метров ближе к центру Земли. Вот это был спуск! Казалось, что они летят, стали легкими, внутри все дрожало. Эрик крепко держался за железный поручень, было ощущение, что иначе можно отстать от других и повиснуть в воздухе.

— Вот черт! — буркнул Кээрд, когда подъемник притормозил и они коснулись твердой почвы. — Будто в ад спускают.

— Что он сказал? — спросил помощник управляющего. — Ничего, ничего. Мани, мани. Сколько в месяц получаете?

Эрик назвал сумму.

— Неужели? И должны еще на это питаться? — Англичанин не мог поверить.

Помощник управляющего впереди, они с прикрепленными к каскам лампочками — сзади, шли по длинным, полутемным штольням, словно строй июньских светлячков. Стальные тросы, приводимые в действие моторами со сжатым воздухом, тащили груженые и пустые вагонетки, которые тащились по рельсам, будто длинные шипящие змеи. От главной штольни влево и вправо ответвлялись проходы, тут был целый подземный лабиринт. Если что-нибудь не выдержит — семьсот метров! Весь же лабиринт — тройной, пласты угля располагаются примерно на десятиметровом расстоянии горизонтально один за другим. Работы сейчас идут на самом нижнем, наиболее выгодном пласту. Длина лабиринта, штолен и проходов в целом более тридцати миль. Возле дорожки лежал конский навоз. Эрику вспомнилась старая слепая коняга из «Углекопов» Эмиля Золя. Да, пара десятков лошадей еще имеется, раньше количество их доходило до восьмидесяти. Сейчас конскую и ручную работу человека все больше берет на себя сжатый воздух. Песенка лошадей, работающих в шахте, скоро будет спета, да и труд человека несколько облегчили.

Кроме рабочих, у вагонеток, в штольнях ни одна живая душа не встретилась, и не было никакого другого света, за исключением того, который излучали их собственные лампочки. Затем они свернули в боковую штольню, пробрались между тяжелыми, в угольной пыли, брезентовыми полотнищами, которые были повешены здесь для предотвращения сквозняка. Вентиляторы все время нагнетали сверху свежий воздух, в проходах было повышенное давление. Все явственнее доносился какой-то грохот, и вскоре они увидели пятерых людей, которые в касках с такими же лампочками стояли возле ленты движущегося транспортера и наполняли углем вагонетки. Железо сотрясалось, грохотало под тяжелыми глыбами угля, на руках у мужчин были кожаные рукавицы, как у кочегаров на пароходе.

— Good luck![68]

— Good luck! — И пожилой мужчина написал на вагонетке цифру — 115. Только мел и зубы у людей, когда они разговаривали, были белыми, все остальное — покрыто плотным слоем угольной пыли.

Когда миновали грузчиков, проход стал еще ниже, под ногами валялись камни. Стены главных штолен были зацементированы, здесь же повсюду стояли крепежные стойки, возможно те самые, которые и «Капелла» перевозила, а в двух местах рабочие укрепляли свод прохода. До сих пор Эрик и Кээрд видели вспомогательных рабочих, теперь показались низкие шахтерские гроты, в каждом — лампочка и человек. Друг возле друга, на расстоянии трех—пяти метров, впивались буры в толстый поблескивающий слой угля, кирки и ломы доводили работу до конца, и движущаяся лента, пролегавшая перед пятьюдесятью — шестьюдесятью шахтерами, подбирала черное золото. Пустая порода отбрасывалась в сторону, и поденные рабочие сооружали из нее потолочные подпоры.

— Good luck!

Рабочие перестали работать, переводили дух. Работа у них была сдельной. Платили не за добытый уголь, а за то, какого объема грот человек успевал к концу недели выбрать. Так было правильнее — кубатура всех уравнивала, угольный же пласт мог быть тоньше или толще, мягче или тверже. Укреплением потолков занимались поденные рабочие, тем самым процент несчастных случаев снижался.

Эстонцы, моряки, представил помощник управляющего. Маленькая страна, где-то на севере, возле Финляндии и России. Получают пять фунтов в месяц и не верят, что некоторые из вас зарабатывают двадцать пять.

Англичане разглядывали эстонцев, как диковинных зверей. Из Эстонии? Это не там ли, где Польша? Польские рабочие зарабатывают примерно столько же, а то и меньше. Сколько же у вас стоит костюм? Эрик высчитал:

— Сорок пять или пятьдесят шиллингов.

— Ну, за эти деньги и здесь можно купить приличный костюм.

А сахар сколько? Хлеб? Масло? Электричество? А квартира? Лишь молоко в Англии было гораздо дороже, зато одежда, сахар, мука — дешевле, чем в Эстонии.

— Пять фунтов. Bloody![69] А на что вы тогда живете? Неважно, какой уголь вы сжигаете на пароходе, из Польши он или Риска-Мони, но мы зарабатываем в три раза больше, чем поляки. А профсоюзы у вас имеются? Да как вы там существуете? — спросил со смехом какой-то молодой рабочий. Вообще-то англичане были учтивыми, приветливыми, но этот смех уже нельзя было назвать дружелюбным.

Буры снова стали вгрызаться в черную стену, и Эрик смотрел, как упрятанная миллионы лет назад под землю солнечная энергия возвращалась благодаря человеческим рукам на поверхность земли. Эрик взял на память кусочек угля, на котором еще ясно различались отпечатки тропического дерева. В то время, когда росло это дерево, прародитель человеческий пребывал еще в виде какого-то земноводного существа, и было ли у него хотя бы отдаленное представление о том, каким образом люди потом откопают эти погибшие леса? И как они используют их?..

У помощника управляющего времени было в обрез. Всего на шахте работало пятьсот человек, но других шахтеров они не посетили. Подъемник взметнул их вверх, на этот раз прижимая к полу.

Эрик и Кээрд тоже приняли душ. В два часа из шахты поднялась утренняя смена — черные люди с кругами угольной пыли вокруг глаз. Но когда они помылись и надели чистые костюмы, то никто бы не сказал, что это шахтеры, а не какие-нибудь служащие.

Старый Хайд тоже освободился в два часа и позвал эстонцев к себе в гости. Учреждения, церковь, доктор, детский парк, между двумя горами кирпичные жилища рабочих. Мистер Падфильд представил эстонцев своей семье. Она занимала пятикомнатную квартиру: две комнаты — наверху, две другие и кухня — внизу. Радио, пианино, ковры на полу. На стене под стеклом памятный диплом: «Сим удостоверяется, что товарищ Хайд Падфильд был в течение двадцати пяти лет секретарем профсоюза в Риска-Мони и все это долгое время старательно выполнял свои обязанности, за что руководство профсоюза выражает свою глубокую благодарность и уважение».

После прочтения «Углекопов» Золя у Эрика сложилось о шахтерах совсем другое представление. Возможно, в лондонском Ист-Энде были действительно жалкие трущобы, но здесь шахтеры жили в пятикомнатных квартирах — дома, правда, похожие, все на одно лицо — и в каждом по три семьи.

После обеда мистер Падфильд повел своих гостей погулять. Показал молодежный парк, библиотеку. В спортивном зале висели боксерские груши. Ребят здесь было сейчас немного, только что пришли из школы, но к вечеру спортплощадки и клуб звенят от шума и гама. Весело возилась лишь малышня. В коротких штанишках или платьицах они копошились в песке, будто желтые и пестрые цыплята.

Молодежный парк был профсоюзным начинанием, его построили сами рабочие, владелец шахты пожертвовал лишь небольшую сумму.

Мистер Падфильд, желая показать своим гостям окрестности Риска, привел их на плоскую Уэльскую гору. Несмотря на свои годы, он был человеком шустрым. Поселок, шахта, дальние фермы, за зелеными куполами виднелась труба силовой станции — на соседней шахте. Бристольский залив оставался за горами.

— Вид прекрасный! — буркнул Кээрд. Он уже отснимал половину пленки. И Эрик не скупился на похвалы.

— Землю и море создал бог, но все другое он оставил делать людям. Вы, молодой человек, говорите, что нам тут хорошо живется. Но так было не всегда. — Он показал на пустые, полуразрушенные кирпичные бараки. — Видите, там я родился. Захотели получить получше жилье, объявили забастовку. Хозяева вызвали солдат. Двоих ранили, один из них умер, но даже труп мы не унесли с шахты раньше, пока не были приняты наши требования. Рабочий человек может надеяться лишь на себя и своих товарищей.

Они спустились с холма, мистер Падфильд показал им свой клочок огорода. У Кээрда осталось еще два кадра. Нельзя ли попросить сфотографироваться на память. Кээрд шесть лет плавал по морям. Шахтер Хайд Падфильд был первым, кто за границей пригласил его к себе в дом. И хотя Кээрд не мог этого высказать, он был благодарен и тронут. Завтра же даст проявить пленку и пошлет фотографии — если только что-нибудь получится, фотоаппарат новый, непривычный.