Драчунов наказали, с обоих вычли по тысяче марок. Деньги, которые норвежцы потребовали у капитана за дни простоя, были высчитаны у мужиков из заработка. Все остались на пароходе, лишь помощник механика Пююметс через день после забастовки уехал в Эстонию. Когда он еще находился здесь, никто и не помнил, что на судне присутствует такой человек, столь тихим и неприметным он был. И лишь теперь, после его отъезда, он обрел вдруг известность. Его каюту на средней палубе сделали провиантской, а бывшую продовольственную кладовую на корме возле кубрика кочегаров переоборудовали для нового помощника. Поговаривали, что Пююметс чем-то болел, другие утверждали, что он крепко поддерживал забастовщиков и поэтому старый просто выгнал его.

Может быть, тайну Пююметса прославило еще и то, что новый помощник механика был совсем не похож на прежнего. Длинноносый и лысый русский белоэмигрант знал всего несколько слов по-эстонски, однако все нужное мог сказать. Явился он на пароход как раз во время еды, и второй механик провел его через кочегарский кубрик в отведенную ему каюту.

— Ohjoo, kjuuradi poiss, suua tjeegema[64], — радостно приветствовал он сидевших за столом кочегаров, которые хлебали гороховый суп.

Раздался смех, смех дружеский, и русский сразу стал своим парнем. Все действия он определял словом tjeegema — «делать». «Обедать» — делать, «идти» — делать. Других определений он не знал. К себе людей особо не допускал. В свое время он служил на царском военном корабле и повидал лучшие дни. На «Капелле» у каждого были купленные на собственные деньги столовые приборы — предусмотрительность начальства. Иначе под пьяную руку все казенные тарелки, кружки, ножи и вилки полетели бы за борт. (Вилки, правда, мало у кого были — ими пользовались редко.) В первый же день русский тоже приобрел себе столовую посуду, и, хотя еду ему приносили в общей посудине, он накладывал ее в свою чашку и ел в своем закутке. Триммеры по очереди мыли тарелки и убирали кубрик. Когда Кээрд однажды оставил тарелку нового помощника механика невымытой, тот рассердился: «Ohjoo, kjuurad!» «Tjeegema» он на этот раз не сказал.

В один из дождливых дней перешли на морскую вахту и после обеда стали выбирать концы. Вахта Рутса и Эрика в этом рейсе была с четырех до восьми. В общем-то неплохое время. Ночь, сколько ее тут на севере, оставалась на сон, а днем до четырех — человек свободный. Но кочегарам вахта эта не нравилась, потому что в машинном отделении в это время дежурил второй механик.

Около шести, в середине вахты, на мостике прозвенел звонок. Эрик, пригнувшись, прошел по проходу из кочегарки в машинное отделение — записывать на доске ходовые команды было обязанностью триммера. «Малый вперед, средний вперед!» Гигантские кривошипы двигались пока еще неспешно, лениво. Прозвучали гудки: длинный — короткий — длинный — короткий — короткий. Потом ход застопорили. Двигатель застыл. Пар в трубопроводах шипел, и насосы придавленно хлюпали. Рутс в котельной выходил из себя, потому что стрелка манометра стояла на цифре 180, а так как все печи были под топкой, то дорогой пар грозил вырваться через трубу наружу.

— Город Лёдинген, идет лодка с лоцманом, — пояснил механик, — хотите подняться, посмотреть?

Эрик не воспользовался любезностью механика. В глазах кочегаров этот молодой человек с прилизанным затылком был на плохом счету. Поговаривали, что свой диплом он добыл нечестным путем и в двигателе не очень разбирается. Дескать, менять ходовые скорости умел, однако было несколько случаев, когда он накалял докрасна подшипники, путал вентили насосов и закачивал в котел из танков соленую воду. Однако перед чифом, который изредка втаскивал свое громоздкое тело в машинное отделение, он выглядел чистеньким и валил вину на третьего механика Аласа. У Эрика не было особого представления о судовом двигателе, знал в общих чертах. Вентилей, труб, электрических кабелей было слишком много, повсюду шипело и булькало, машины и котлы вместе со вспомогательным оборудованием казались столь сложными, что Эрик не считал за какой-то грех, если порой даже ученый человек тут немного ошибался. Но к Леппу он все же относился с неприязнью. Из-за строгих порядков на «Капелле», где начальство, хотя бы искусственно, вынуждено было держать дистанцию между собой и подчиненными, внизу, конечно, не знали всего, что происходило наверху, но о том, что отношения между третьим и вторым механиками были плохими и что каждый из них против другого интриговал, все же догадывались. Эрик симпатизировал третьему, это был открытый парень. Случалось, что он выходил из себя, кричал и ругался, однако каким он при тебе, таким оставался и за глаза. Второй же механик выглядел человеком скользким и хитрым, и никогда не случалось, чтобы он обращался к кому-нибудь на «ты». Старался ладить со старым Мынту, приписывал ему иногда сверхурочные часы — и тот, единственный среди экипажа, держал в скрытой вражде второго и третьего механиков сторону второго.

— Ну, бегите наверх, я сам запишу!

— Ох, премного благодарен.

Однако механик, проявляя благотворительность, уже не отступал от своего. Он почти приказал, и Эрик пошел. Но увиденное ничем не отличалось от тех впечатлений, которые он получил еще во время весеннего рейса в Норвегию. Над горами и над морем медленно плыли клубы тяжелого серого тумана, время от времени обнажая суровые скалы и нерастаявший снег на вершинах. На мгновение показался сгрудившийся на взгорье рыбацкий городок, затем туман снова окутал влажной ватой судно.

Когда из тумана выскочила моторная лодка и толстый норвежский лоцман с густыми бровями громко приветствовал капитана — матросы дожидались у перекинутой через поручни веревочной лестницы, — Эрик вернулся в машинное отделение.

— Ну, здорово, правда?

— Туман густой, не много и увидишь.

— Но город-то видели. Лёдинген. Однажды я тут десять дней дожидался судна. Очень вежливый народ, даже невеста осталась. Ходили в кино и в кафе. Самый большой остров на Лофотенских островах. Где-то поблизости должна быть деревня, где родился Гамсун.

С мостика подали команду «малый вперед». Механик перевел рычаг, и триммер записал на доске ход. Новых команд не последовало, — видимо, стоял еще густой туман, — винт проворачивался лениво, каких-нибудь двадцать оборотов в минуту, и Эрик не смог уйти к себе в кочегарку, пока двигатель не набрал обороты.

Второй механик снова заговорил. В его тоне чувствовалось какое-то превосходство и стремление показать себя человеком, который обладает большими знаниями. Гамсун. Из Норвегии вышли и другие великие люди. Да, Амундсен и Нансен, по-своему, тоже известные личности. А вот как, по мнению Кання, какой народ дал миру самого великого политика?.. Видимо, в Россию Каннь идет впервые. Все зависит от порта, в котором окажешься. Говорят, на некоторых фабриках рабочие живут ничего. Но если бы он побывал в прошлом году вместе с ними в Карском море... Ах, это нехорошо рассказывать все.

Раздался звонок. Двигателю прибавили обороты.

Эрик пошел в котельную. Машина жадно заглатывала пар, и печи после стоянки парохода требовали вначале основательной работы обоих кочегаров.

— Чего он тебе там плел? — спросил Рутс, когда пары снова были подняты.

— Да ничего, про Россию говорил.

— Держи ухо востро. Это не человек — яд. Что, хвалил?

— Больше вроде мазал дегтем.

Рутс стал кидать в печь уголь, Эрик полез в бункер. Там сейчас особой работы не было, уголь скатывался по желобу, — когда Эрик вернулся, механик был уже в котельной.

— Ну, как оно теперь? Может, назад в Африку, а?

Рутс взял молот и разнес в куски большую глыбу угля. И Эрик не знал, что сказать.

— Ну, мужики после забастовки загордились. Ну, Вяйн, — это была фамилия Рутса, — так что вы думаете о жизни? Через пять дней будем в Сороках. Прошлогодние русские невесты все еще на сердце?

Рутс взялся шуровать в печах, Эрик бросал уголь в крайнюю, по правому борту печь.

— Да-да, — сказал второй механик и пошел назад в машинное отделение.

— Гляди в оба, — через некоторое время сказал Рутс, — это такой гад, что сперва обмажет слизью, а потом укусит. То, что он чернил русских, это... А вот то, что там баб не сыщешь, действительно портит кровь. Полмесяца топаешь по морю, полмесяца находишься там, полмесяца обратно — и все время как в монастыре живи. Танцы — но что одни эти танцы дают, только нутро разыгрывается. А приходишь, скажем, во Францию, конечно, моряк, он ведь не может требовать, чтобы его встречала самая изысканная публика, но все-таки.

Рутс развел руками, указал в сторону машинного отделения. Эрик глянул на манометр. Стрелка опустилась на отметку 175. И опять грохали дверцы печей, уголь шмякался на раскаленные решетки и пот выступал на лицах Рутса и Эрика.

И теперь не было настоящего ветра, но воздух был другой, не как в Африке. Когда Эрик затем наверху поднимал шлак, его всего прошибло потом, и ничего. На горах лежал еще снег, и это, наверное, тоже сказывалось тут, в фьордах.

На следующее утро, после вахты, Рутс и Эрик занялись стиркой. Они уже неплохо сдружились. Несмотря на неудачу с забастовкой, у Эрика намного улучшились отношения и с другими членами экипажа. Забастовку и ее провал на Эрика не сваливали, самая большая вина пала на стюарда. И вообще об этом много не говорили, старались забыть, как и другие неприятные вещи. Хорошо, что еще отделались дешево — попробуй-ка среди лета явиться домой без гроша в кармане. Конечно, когда доходило до хвастовства, то один на словах плавал уже на американском пароходе, другой на английском, третий и четвертый на шведском или французском, но в душе оставались довольны, что имели работу и что «Капелла» была не самым последним судном. Тут полубаки находились на корме, семейные получали к жалованью надбавку, и если сравнивать с тем, сколько платили некоторые сааремааские судовладельцы на своих парусниках, то условия на «Капелле» были просто завидными. Правда, на деревянных корытах в Балтийском море добывали приварок контрабандой — папиросной бумаги и спирта, но надсмотр теперь повсюду был куда строже, и контрабанда скорее оставалась риском и делом случая. Юрис занимался своим промыслом раньше — за многие годы до этого и на широкую ногу — и вовремя вложил свои деньги в грузовое судно. Однако стоит тебе, маленькому человеку, заняться барышом, как непременно окажешься внакладе. Старая история: большой вор на коне, а маленький в петле. Ну, случалось, что и здесь продавали норвежцам литр-другой французского вина, однако больших торгов вести не могли, зато треска была даровая. В каждый рейс стюард за пару бутылок покупал пол-лодки трески.

Конечно, жилые помещения здесь были не бог весть какие, но то, что они находились на корме, давало «Капелле», по сравнению с другими пароходами, десять очков вперед. Полубак на носу во время шторма — сущее наказание. Идешь ночью с вахты — пока доберешься, сухой нитки на тебе не остается. И неудивительно поэтому, что некоторые кочегары на пароходах, где кубрики располагались в носовой части, во время шторма и не шли на полубак, ели в камбузе и спали на машинных решетках.

Однако рассуждать о преимуществах своего судна обычно не считалось хорошим тоном, тем более сейчас, после забастовки. Подобные мысли приходили исподволь, сами собой. На людях «Капеллу» по-прежнему проклинали.

За полчаса до окончания вахты триммер должен был справиться со своими основными делами. Затем надо было взять у кока еду и отнести на полубак, разбудить следующую вахту, поспешить назад в машинное отделение, принести воды для эксцентриков и залить коробки упорных подшипников. Убрать вытекшее масло и подмести полы в машинном отделении и в котельной. Рутс иногда, правда, сам подметал котельную, а Эрик за это ставил остужать обоим воду для мытья. Когда управлялись со всей этой работой, новая смена была уже на месте, вахта кончалась, и можно было мыться. За пять минут оттереть дочиста покрытое угольной пылью и потом тело было ненамного меньшим искусством, чем за пятнадцать минут развести в печах новый огонь. Рутс в обоих случаях достиг большой сноровки и основательности, не было никакого смысла также тратить свободное время на стирку. Отправляясь на ночную вахту, они приносили и замачивали свои простыни, рубашки и кальсоны, потом забирались с ногами в бадьи и чуток топтались там и заливали белье новой водой. Сегодня у них тоже была задумана стирка, и главное — как следует замочить, чтобы оно хорошо отстиралось.

Они поднялись наверх, поели. Обязанностью триммера утренней вахты было мыть кружки из-под кофе и подметать в кубрике пол, по субботам — мыть. Так как сегодня была суббота, то Эрик задержался, прежде чем смог вернуться в машинное отделение и приняться за стирку. Рутс со своим бельем уже справился. При стирке он учитывал в основном один фактор — быстроту. Как можно дольше замачивать, как можно больше зеленого мыла — его можно было стащить у третьего механика, иногда из каптерки у боцмана, — излишне тереть белье только во вред, измочалится. И почему рубашке обязательно быть белой? Она может оставаться и серой, сам видел, даже лорды носят серые рубашки, главное, чтобы стираны были.

— Ол-райт, плиз! — он протянул Эрику свою бадью. Явился помощник, поглядел на белье, взял двумя пальцами выжатую нижнюю рубашку.

— Ohjoo, kjuuradi poiss! Pjaha aisu sjess olema tjeegema![65] — засмеялся он громко.

— Черт ненормальный! — ругнулся Рутс, когда и белье Эрика уже сохло на палубе — один конец веревки был привязан за кормовую мачту, другой за шлюпбалку. — Какое ему дело до моего белья! — И тут он выругался совсем уже непристойно.

Был полдень. Солнце стояло над снежными скалами, но тут внизу все же было жарко. Сегодня не стелился сырой туман, и белье колыхалось на слабом ветру. Судно шло без груза и поднялось высоко над водой. Винт врезался в воздух. Когда одна лопасть была в воде, то другая в это время оказывалась на виду.

Уже четвертую вахту шли, будто в горном озере. Казалось странным, как они вообще попали сюда, потому что скалы были и сбоку, и спереди, и сзади. Приходилось плыть да плыть, прежде чем добирались до какого-нибудь знака, — расстояния были обманчивыми. Но тут скала словно бы отходила в сторону, и открывался простор. Кое-где светились буи. Шла целая вереница норвежских рыбацких скутеров. Хотя едва ли какой из них был длиннее эстонской четырехвесельной салачной лодки, но у всех у них была палуба, высокая каюта, в которой мог стоять в рост даже рослый мужчина, за кормой попыхивал мотор, и сзади была привязана маленькая весельная лодочка, которая, задрав нос, будто щенок, бежала за старым псом. У некоторых, более крупных, лодки были подвешены к шлюпбалкам.

— На такой хоть в Америку кати, никакая тебе погода нипочем, — сказал Рутс. — Задует сбоку или с затылка — можно и парус натянуть.

Расположенные по склонам горы яркокрасочные домики на солнечном свету выглядели удивительно радостными, будто игрушки какого-то тролля.

— Ну что, красотища? — спросил Рутс.

Навстречу шел глубокоосаженный огромный англичанин — доски были наложены до половины мачт. Сзади его обходило быстрое шведское моторное судно. Движение здесь было частым. Путь вокруг Лофотенских островов был ненамного длиннее, зато в открытом море. В фьорды Атлантика врезалась лишь в двух-трех местах — а так приходилось плыть целых триста шестьдесят миль, девять вахт, словно в молочном бочонке. Уже одна экономия угля окупала лоцмана. Но молочный бочонок не всегда был столь приветливым. Не раз случалось, что течение прибивало судно к скалам и оно словно в колодец проваливалось вместе с людьми. Неудивительно, что брови у лоцмана были насуплены, малейшее невнимание, неправильный ход машины или поломка в рулевом механизме могли погубить судно. А в одном месте проход был таким узким, что два здоровых матроса могли с обоих бортов добросить концы до берега.

Но сейчас погода стояла хорошая, простора хватало — капитан на мостике. И лоцман разрешил себе в каюте рядом со штурманом часок-полтора подремать. Гроздья домиков Тромса по правому борту скрылись за новыми, поднимающимися из воды исполинскими скалами. Пополудничали, белье высохло. У Рутса приятно серое — прямо хоть лорду сбывай, — и два кочегара, просто ради красы, оставили белье развеваться на ветру, сами же улеглись на кормовом люке. Было свободное от вахты время, и они не обращали внимания на проходивших матросов, наплевать было даже на штурманов. Вахта в четыре, и до этого они — сами себе хозяева. Хагьяс шел за замазкой и пощекотал голые пятки Рутса.

— А ну пошел, дубина! — пихнул Рутс ногой.

Когда настроение было хорошим, кочегары называли матросов дубинами, а матросы кочегаров — скотом.

Затем снова смотрели на развевающееся белье и закручивающиеся из трубы хвосты дыма, и каждый думал про свое.

Прошло еще две вахты, они вышли из шхер и в Хоннингсвяге ссадили лоцмана. Северное море было облачным, сырым и ветреным, ночи не было. Они огибали северную оконечность Скандинавии, берег отдалялся, хотя и оставался все время по правому борту, лишь раза два он исчезал за горизонтом.

Норвегия, все еще Норвегия. Где-то там должна была вклиниться полоска Финляндии. Во время одной утренней вахты второй механик пришел снова поговорить.

— Пойдите посмотрите, Россия, — сказал он Эрику.

Когда вахта кончилась, Эрик не сразу понес всю еду из камбуза на полубак, а ходил за ней раза два-три и с мытьем посуды тянул. Не хотел задерживаться и прятаться, могли заметить. Но то, что он увидел во время ходьбы, ни о чем не говорило. Берег уже не казался таким отвесным, как в фьордах, однако он начал понижаться уже с Хоннингсвяга, и русский Кольский полуостров сливался с остальной Скандинавией.

Шел груженный досками финн. Выше, в Северном море, курсировали два рыбацких судна. А справа по борту была Россия, и доски, что плыли навстречу, говорили, что она живет.

Эрик не мог заснуть. Ночи не было, солнце провисело часа два над самым морем и стало вновь низкой дугой сдвигаться к востоку. Рутс храпел, старого Мынту одолевали газы, Кээрд и Бу‑Бу метались и вскрикивали во сне. Было около часа или полвторого. Вихалемм придет будить без четверти четыре, и тогда надо будет притвориться, что он спит. Эрику, как молодому, была предоставлена верхняя койка, туда было труднее забираться, воздух был хуже, и в шторм в иллюминатор пробивалась вода. Но сейчас Эрик ни за что не сменял бы свою койку на любую другую в кубрике. Иллюминатор находился рядом с изголовьем, достаточно было повернуть голову, и уже виднелась Россия.

И он так и лежал на одном боку, уставившись в иллюминатор. Кое-где маленькие столбики маяков, проходящее мимо судно. И все тот же далекий, однообразный берег. Неужто здесь нет никакого города? Наверное, есть, но они в заливах. Ему вспомнилась Россия на школьной карте на стене — Восточное полушарие. Там она выглядела необъятным пространством, раскинувшимся по материку от одного океана до другого.

Вахта за вахтой приближались они к Сороке. Два раза в день подвигали стрелки часов, чтобы перейти на восточно-европейское время, и ребята поговаривали, что пропуск можно получить, если в матросских книжках будут достаточно ясные печати.

К полудню «Капелла» вошла в горло Белого моря, возле Святого Носа. Взяли курс на юго-восток, и теперь Россия была уже с двух сторон. Но когда Эрик вернулся с вахты, то ни одной стороны он не увидел. Будто насмешка. Ночью, вернее, в то время, когда солнце снова повисло над самой водой, опять показалась земля, и вскоре на борт приняли лоцмана.

Русский лоцман! И начиная с этого момента Эрику казалось, что жизнь на пароходе обрела какое-то особое напряжение. Другим, может, и ничего, но его сердце колотилось.

Неглубокие заливы, на рейде под погрузкой два парохода, плашкоуты с пропсом, гудки буксиров, у входа в порт драга, еще дальше — выступающая из тумана фабричная труба. Что там, город? Сорока? Повсюду через залив тянулись клубы тумана, которые скрывали земные контуры. Наконец-то Россия — государство трудящихся. Он воспринимал вещи и людей словно сквозь сетчатую вуаль, когда детали в глаза уже не бросаются. А так как он не понимал русского — ведь в школе не учили, — от этого он в свою очередь робел.

Прогрохотал якорь. На борт поднялось двое мужчин в черной форме и полная молодая, просто одетая женщина. Врач, подсказали другие. Все фотоаппараты попросили отнести к штурману — на этот раз они были только у капитана и третьего механика; велели открыть замки, а экипажу и командному составу собраться на средней палубе. Лишь один механик мог оставаться в машинном отделении и капитан — в своей каюте. Первый помощник вместе с русским таможенником и врачом обошли судно.

Копались в книгах; изданные в Эстонии и принадлежащие помощнику механика русские газеты до отправления парохода были опечатаны. Врач посоветовала надеть на Бу‑Бу помягче ошейник, цепочку сделать подлиннее. Другой русский все это время находился на средней палубе вместе с командой. Курили, но разговор не клеился. Третий механик спрашивал что-то по-русски, пытался даже пошутить, но таможенник был немногословным.

Время тянулось. Пропуска выдавали в штурманской по одному. Таможенник внимательно посмотрел в лицо Эрику и сверился с приклеенной на матросском удостоверении фотографией. Указал на печать, которая хотя и была крепко оттиснута, но, видимо, перед тем как сложить удостоверение, ей не дали как следует просохнуть, и она оставила следы на передней страничке. Сам пропуск был маленьким — сероватый листок с русскими буквами. Он их не знал, однако имя свое и название «Капелла» по складам все же прочел.

Помощник механика, второй штурман и Рутс пропусков не получили. У двух последних печати были не в порядке, помощника же, видимо, оставили без пропуска из-за русских газет из Эстонии.

К вечеру наполовину груженного латыша отвели от причала, а их поставили на его место. Судно такого тоннажа, как «Капелла», могло загрузить с причала лишь трюмы. Большие деревянные лодки, примерно такие же, как на реке Эмайыги, догружали потом досками на рейде, над двумя лодками были надстроены крыши, — видимо, лодки служили жильем для портовых рабочих. В некотором отдалении стояли, казалось бесчисленные, штабеля досок, между ними сновали ловко сконструированные погрузчики. Кабина и водитель вверху, груз — внизу между колес. Никакой тебе погрузки или разгрузки. Машина подъезжает к приготовленным доскам, подсовывает подхваты, поднимает под брюхо и едет. Разгрузка идет так же просто.

— Смотри, как хорошо придумано, — заметил Эрик.

— Да, гляди открыв рот, у тебя пропуск в кармане, — проворчал Рутс, — а меня на берег не пускают. Видишь ли, печать не та, пусть ставят новую?! Черт возьми! Да и чего я там не видел!

Матросы засуетились, надо было открыть люки, потому что сразу же начиналась погрузка. Поставили под пары лебедки, наладили укосины. Спустили сходни, к ним встала охрана, и русских мужчин и женщин вперемежку стали по одному пропускать на судно. Палуба «Капеллы» была высокой, а причал низким. Охранники обходились со своими рабочими так же, как до этого таможенники с командой «Капеллы». У русских вроде бы тоже были свои рабочие пропуска.

Одежду рабочих, правда, не сравнишь с одинаковой, практичной одеждой скандинавов или англичан, но ведь кочегарская роба Эрика была еще хуже. Он ничего не сказал Рутсу, тот и без того был не в духе из-за пропуска.

К причалу подъехал легковой автомобиль, и какой-то начальник, рябой молодой человек, поднялся на судно. У него пропуска не спросили.

— Ну что, если, скажем, ввяжешься вот с таким из-за Маруси в спор. Стоит тебе разок посмотреть на комиссарскую девку, и уже на берег не пустят. А вот у нас, в Эстонии, я сам парочку госпожей, довольно высоких чинов, понимаешь ли... Думают, моряцкое дело, прижмут к ногтю. Черт возьми, знаешь ли, все было так мило и шито-крыто...

Русские работали уже рядом с ними. Рутс отвел Эрика на корму и продолжал свое:

— Откуда знаешь, другой раз бывают среди них эстонцы — и если узнают, что ты против их порядков...

Но Эрик все же думал по-своему. Когда сошел с ребятами на берег, он, наперекор всему, отсеял в памяти лишь то, чего в России невозможно было охаивать. Если женщины и укладывали доски чуточку реже, чем профессиональные портовые рабочие в Финляндии, и если судно немного кренилось, ну что с того! Спору нет, что русские квалифицированные рабочие справились бы не хуже финнов, но у них есть другие дела. Тут работали русские женщины. Многие французские девушки в это самое время сидят в кабаках и продают себя.

Штабеля досок, на многие километры. Охранники, надписи по-английски и по-русски — курение строго запрещено. Возле сторожевых будок телефон и противопожарные средства. Пришлось довольно долго идти, прежде чем миновали эти штабеля и вошли в городок. В сравнении с Нарвиком или Лёдингеном тут, конечно, было поплоше, но с эстонским Муствее Сороку можно было смело равнять. Возле шоссе, ведущего в три поселка, длинный ряд деревянных домов. Деревянный мост, шумящая по камням речка. В этой болотистой каменистой земле было что-то от финской природы.

На развилке дорог большая статуя Ленина, который указывал рукой в сторону порта. Скромная, но внутри довольно уютная столовая: посетителей было много, и еды вроде хватало. Эрик попросил ребят узнать, сколько стоит еда, но те махнули рукой. Кабака нет, только водочный магазин — но где взять деньги. Всей оравой направились в рабочий клуб, скопом, как разнопородная рыба в незнакомой воде.

Просторное приземистое здание с длинными коридорами, перестроенное из сарая бывшей лесопилки. Но комнаты в порядке и хорошо обставлены. В вестибюле бюсты партийных вождей, посреди стены — доска с фотографиями передовых рабочих и фамилиями. В клуб их пустили безо всякого. Они полистали русские журналы, поиграли в шашки. Потом их пригласили в кино. Платить не нужно было. В фильме рассказывалось о событиях Октябрьской революции.

— Пропаганда, — сказал Общественный Деятель.

Эрику спорить не хотелось.

На следующий вечер матросы с «Капеллы» пришли опять. Подростки играли на площадке перед клубом в ручной мяч. Эрик попытался организовать команду из своих ребят. Те же парни, которые в кабаке Данцига ничего не боялись, тут вдруг оробели, говорили, что они не умеют. Наконец Эрик все же собрал четыре-пять человек. Справились вполне. Русские, тринадцати-четырнадцатилетние мальчишки, играли очень честно. Когда возникало сомнение, был ли мяч за линией, его всегда отдавали команде с «Капеллы», и когда эстонцы выигрывали, то кричали «браво».

На другой день в клубе был вечер танцев. Но туда эстонцы не попали. Билет стоил двадцать копеек, а у них ни у кого русских денег не было. Чертыхаясь, вернулись на судно.

В воскресенье — русские в этот день не прекращали погрузку — Эрик и Кээрд уже с утра отправились в город. Бродили по городу, зашли в пару магазинов, но купить ничего не могли. Продукты в магазине были, хотя масло стоило пятнадцать рублей. Как бы там ни было, но русские жили сносно, в клубе и на улицах люди были одеты просто, но прилично, и во дворах весело трепыхалось белое белье.

В самом лучшем доме города, белом двухэтажном кирпичном здании, располагался детдом. Веранда, большие широкие окна. Кээрд умел немного по-русски. И они хотели войти, однако без разрешения врача их не пустили. За окнами в помещении виднелись чистые кроватки и играющие дети.

— Видишь, кое-что у них очень даже хорошо! — радовался Эрик.

Так как в Сороке не удавалось потанцевать, то вскоре уже не нашлось и попутчика, кто бы в свободное время отправился вместе с Эриком в город. Палубный юнга опять пробовал подбить кого-нибудь на очко. Шел четвертый день погрузки, долго у причала они уже не задержатся. И Эрик решил пойти в город один.

Но когда сегодня показал охраннику пропуск, то почувствовал себя неуютно. Этот матрос по крайней мере уже раз восемь сличал его фотографию. Должен бы наконец запомнить. Раньше Эрик об этом не думал, но сегодня он отправился в одиночку, и за спиной не было Общественного Деятеля с его болтовней, и Эрика охватил страх, подобный тому, который испытывает животное, отбившееся от стада. Не с кем было поспорить. В компании у каждого была своя роль. Один был за, другой против, но вместе они все же составляли некое защитное целое.

Когда Эрик шел уже между штабелями, ему показалось, что он в глазах каждого нового охранника видит одинаковое недоверие... Шаг его ускорялся сам собой. Выбраться бы поскорее из этих штабелей, может, встретил бы в городе кого-нибудь из тех парней, с которыми играли в мяч. Они ведь были настроены вполне дружелюбно.

Штабеля занимали многие квадратные километры, надо было внимательно следить, чтобы не заблудиться. Дороги расходились влево и вправо, и пришлось-таки пошагать, прежде чем он достиг ворот. Тут опять проверка пропуска и подозрительный взгляд.

Эрик повернул и направился назад к судну. Солнце снова висело над водой, и на штабелях досок лежал ржаво-красный отсвет. На складской площади было двое ворот. Эрик проходил и в первые, и во вторые, но сейчас выбрал те, в которых, по его мнению, был более снисходительный охранник.

Сегодня в воротах стоял новый солдат, и он изучал лицо и фотографию Эрика еще более пристально. С расстрела отца Эрик испытывал подсознательный страх ко всем вооруженным людям. Намереваясь попасть на прежнюю, знакомую дорогу, он зашагал напрямик. Однако штабеля досок были подобны огромному лабиринту, солнце висело низко, не заглядывало сюда, и Эрик уже не знал, как ему отыскать знакомый проход. Стало страшно — ведь сворачивать с дороги запрещено, вдруг его здесь обнаружат. Он бросился бежать.

— Стой! — закричал кто-то прямо за его спиной. Эрик автоматически вскинул руки и повернулся. Дуло винтовки было в двух метрах от него. — Пойдем! — сказал охранник.

Эрик в страхе оглядывался и не знал, что делать. Охранник показал рукой. Но так как Эрик все еще не мог понять, чего от него хотят, то русский взял винтовку в правую руку, а левой схватил задержанного за плечо и толкнул в проход между штабелями — Эрик продолжал держать руки поднятыми. Он одеревенел от страха, и в голове стучала лишь одна мысль: хоть бы на этот раз выбраться.

Охранник что-то клял на своем языке и отвел его в сторожевую будку.

— Руки вниз!

Но Эрик еще больше тянул их вверх; что означало «руки», он знал.

Охранники поговорили между собой и обыскали его карманы. Финский нож, носовой платок, матросское удостоверение и пропуск, письмо Лины — все выложили в ряд на стол.

— Где спички? — спросил другой охранник. Русский сунул в рот сучок, как папироску. Теперь Эрик догадался.

— Нет, нет, — едва смог он произнести. Руки устали, и Эрик готов был уже расплакаться. Он курил больше под принуждением товарищей, сам он папирос и спичек не покупал.

Наконец, когда карманы были основательно вывернуты и в них ничего не найдено, второй русский снова крикнул: «Руки!» Эрик все еще не понимал. Тогда русский взял и сам опустил его руки. «Довольно». Руки онемели, казалось, что их словно бы и нет больше. Охранник позвонил куда-то. Потом русские опять поговорили между собой, указывая на задержанного, и второй охранник вышел. Эрик стоял, русский сидел, помечая что-то в записной книжке.

Время остановилось. Эрик украдкой глянул на свои часы, стрелки стояли на месте. На улице послышались чьи-то шаги. Если бы Юрис или кто другой с «Капеллы» шли сейчас мимо, они бы вызволили его отсюда.

Наконец пришел какой-то высокий молодой человек в гражданском. Эрик увидел его, когда тот прислонял к сторожевой будке велосипед. Охранник вытянулся по стойке «смирно», вошедший, ничего не спрашивая, начал просматривать документы Эрика и письмо Лины. Письмо было безобидным — о боге и оксфордском движении. Молодой человек внимательно оглядел Эрика и спросил его на чистом эстонском языке:

— Чего вы шатаетесь ночью по складу? Разве не знаете, что это запрещено. Курите?

Эрик чистосердечно признался, что начал немного потягивать на судне, когда ребята слишком наседают, но сам курева не покупает.

— Кто эта Лина? Невеста? — улыбнулся чекист, как мысленно назвал его Эрик.

Эрик запинаясь сказал что-то вроде «да». Поняв, что имеет дело с обыкновенным заблудившимся парнем, молодой человек со смехом что-то объяснил охранникам. Эрику вернули его вещи и разрешили идти. Его довели до самого причала.

Оказавшись снова на пароходе, Эрик бессильно склонился на поручни. Охранник на другом конце причала повернулся и исчез за штабелями досок.

Эрик о своих приключениях никому не рассказывал, но и не осмеливался с этих пор больше в одиночку сходить на берег. Он еще долго висел на поручнях. Часы показывали четверть первого, солнце было уже над самым горизонтом. Лебедки стояли, у русских был час ночного отдыха и еды, из круглого огрызка трубы над женским плашкоутом по другую сторону причала шел дым. Рийзик, вахтенный матрос, дремал в камбузе, на корме играли в карты, оттуда доносилась ругань.

Теперь, после пережитого страха, голова У Эрика была пустой. Не догадайся он вовремя поднять руки... По-русски рука — по-эстонски kasi, руки — kaed... Пропал бы, откуда кому знать, куда он девался.

Рабочие снова поднялись на палубу, охранник стоял у сходней — пропуска! Ловко сконструированные транспортные средства доставляли к причалу доски, из кормового люка показалась голова боцмана, появились штурманы. Какая-то женщина в красном платке подвела пар к кормовой лебедке. Нажала на рычаг — хиу-хей — тросы натянулись, связка досок, раскачиваясь, повисла над люком, две доски выскользнули и упали на палубу. Группа мужчин работала на носу парохода. Женщины спешили, суетились, работа казалась для них непривычной. Опущенная в кормовой люк связка досок навалилась боком на другие доски, и пришлось повозиться, прежде чем освободили трос.

— Вера! Вера! — махали бабы стоявшей у лебедки женщине.

Из полубака вышел камбузный юнга. Ему не везло в карты, за два вечера проиграл палубному юнге сто марок. Это была норма, больше он с собой не брал. Вообще-то, он делал ставку на женщин, и, несмотря на свою молодость, с ними ему везло больше.

— Ой, Каннь, чего на русских баб глазеешь? Пойдем, покажу тебе кое-что.

Каюта камбузного персонала находилась на мидшипе. Койка юнги была вверху, внизу спал кок. Стены каюты были густо увешаны картинками из французских журналов, каждая старательно прикреплена четырьмя кнопками.

— Ну, что ты думаешь, совсем другое дело. Черт побери, с бабами надо уметь обходиться, баба требует внимания. Тогда она входит во вкус. А если ты женщину погонишь на работу, то все ее формы и тонкие чувства сразу пропадают. Тсс! — Он подмигнул и отыскал запрятанную между койкой и стенкой небольшого формата книжечку. — Смотри, таможенники явно взяли бы себе на память. Двадцать пять франков. Изучай, мужик, — совсем другая атмосфера, другая жизнь. Бедра, груди... Ну, один-то рейс во Францию мы все же сделаем.